Прогулки по Риму

Рука болела, это вернуло ее к действительности. Она вспомнила и своего ночного собеседника, и прогулку по Форуму, и драку на площади у фонтана. Тут же, с какой-то особой, свойственной русским женщинам жалостью к незнакомым людям, она стала думать, удалось ли Цезарю хоть немного поесть.

Доведя ее ночью до угла Марсала, он собрался уйти. Татьяна Николаевна его остановила.

— Возьми у меня немного денег в счет завтрашнего заработка. Я есть не хочу, а ты себе что-нибудь купишь.

Она думала, он будет отказываться, но он с легкостью взял деньги.

— В Термини есть ночной супермаркет, я иногда там мою полы вместо уборщика, когда ему неохота, — сказал император. — Я куплю там хлеба и сыра. Хватит и на завтра! — сказал он, посмотрев на бумажку.

— Где мне найти тебя? Ты обещал поставить мне укол. — Ей не хотелось отпускать его. Она сосчитала дни: в конце концов, почему она должна умереть обязательно сегодня? У нее еще есть в запасе время.

— Разве ты плохо себя чувствуешь? — Цезарь посмотрел на нее с удивлением.

— Нет, но это непредсказуемо.

Он покачал головой:

— Странный этот мир. Ты приехала из Москвы, из другой страны, значит, у тебя есть деньги. Ты остановилась в гостинице, в номере с удобной постелью и уже три раза сказала, что не хочешь есть. Ты боишься это все потерять, боишься, что завтра тебе может быть плохо. А у меня ничего нет, кроме моего Рима, но я надеюсь, что завтра смогу заработать на еду и мне будет хорошо!

Он повернулся и пошел, пожимая плечами и что-то бормоча себе под нос про коварных врагов и странных людей, про любимую жену Ливию и не оправдавших надежд внуков, а Татьяна Николаевна смотрела ему вслед и не знала, что ему сказать в утешение — такой опять жалкой в своем утраченном достоинстве была его маленькая фигура.

Цезарь свернул за угол, а она осталась стоять на месте, но мысленно бежала за ним и догнала около церкви, где они познакомились накануне, под сенью уже соскучившегося Христа. Ей очень хотелось сказать ему: «Ты ошибаешься. На самом деле у меня так же, как и у тебя, ничего нет, кроме прошлого».

Но Цезарь так и не услышал ее слов. И сейчас, уже утром, когда она лежала на кровати и вспоминала его, сердце ее сжималось от сострадания ко всем одиноким людям. Она будто видела, как он постоял на ступенях еще некоторое время, раскачиваясь с пятки на носок, а потом растворился где-то в темноте Марсала, возле уже знакомого Татьяне Николаевне мусорного бака. «Что ж, по крайней мере у меня есть еще время!» — сказала себе Татьяна Николаевна и спустила ноги с постели. Погода за шторами угадывалась прекрасная. Она выпила воды из-под крана (в Риме все пьют некипяченую воду), здоровой рукой причесала волосы и выглянула наружу. Улица, как всегда в самую жару, была почти пуста, а сидел ли кто на ступеньках церкви, из-за угла здания Татьяне Николаевне не было видно. Встреча с Цезарем не выходила у нее из головы.

«Многие сумасшедшие уверяют, что они здоровы», — подумала она. Где-то Татьяна Николаевна слышала термин «раздвоение личности». Похоже, у Цезаря было то же самое. Но почему-то Татьяну Николаевну это не пугало. «Если так разобраться, я для него не менее сомнительная личность. Человек без адреса, без жилья, без семьи. Хорошо еще, что в посольстве не узнали о продаже квартиры, а то бы визу не дали. Ладно штамп о прописке в паспорте остался. И женщина, у которой всего имущества — только старый поношенный жакет». Татьяна Николаевна любовно потерлась щекой о меховой рукав и повесила жакет в шкаф. «Осталось пять дней и четыре ночи». И ей показалось, что это так много. Она вздохнула, будто в руки ей свалилось огромное богатство. Она опять подошла к окну и вдруг, будто увидела там что-то страшное, отшатнулась и спряталась за штору. Потом остановила себя, снова выглянула и помахала рукой. На другой стороне улицы, у стены церкви, стоял Джим-Август, совершенно такой же, как и вчера, — в джинсах, сером жилете и красной рубашке, и приветливо ей улыбался.

«Я сейчас выйду!» — жестом показала она и быстро посмотрелась в зеркало. Удивительно, но следы ночных бдений не отразились на ее внешности. У нее, скажем так, было нейтральное лицо — приятное, но не слишком красивое, с обычными, незапоминающимися чертами. Светлые глаза, носик уточкой, сухие губы, которые она иногда подкрашивала розовой перламутровой помадой, да стрижка под мальчика — не так уж просто было бы найти в ней что-то особенное. Но невысокая фигурка с устало покатыми плечами да грустный понимающий взгляд выдавали в ней русскую. Будто нигде нет в мире, кроме как у нас, покатых плеч и понимающего взгляда! А вот поди ж ты — идут по улицам туристки, блондинки, брюнетки, из Рязани, Киева или Гомеля, разных комплекций и возрастов, а иностранцы все равно угадывают: русские идут! И плевать им, что теперь это женщины разных стран. Все равно мы считаемся русскими!

Татьяна Николаевна несколько раз быстро провела щеткой по своим стриженым волосам, брызнула в лицо водой и накрасила губы. Потом она быстро влезла в светлые брюки, вчерашнюю кофту, сунула сумку под мышку и выскочила на улицу.

— Бонджорно, синьора! — крикнул ей вслед внимательный портье.

Она вспомнила, что не отдала ключ, вернулась, бросила ключ на стойку, сказала вдруг почему-то «Хэлло!» и, не дождавшись его удивленного ответного взгляда, вышла во двор, который представлял собой небольшой мощеный четырехугольник, где вдоль стен стояли хвойные растения в кадках, а над аркой, ведущей на улицу, висела вывеска с названием гостиницы. При ней же было и кафе, в котором завтракали, а иногда и ужинали туристы. Причем по вечерам столики аккуратно располагались на улице, а когда клиентов набиралось много, то и во дворе, а из кафе открывалась дополнительная боковая дверь для удобства официантов. Сейчас столики и тенты были аккуратно убраны, плетеные стулья перевернуты друг на друга — до вечерней трапезы было еще далеко, а завтрак Татьяна Николаевна уже пропустила. Улыбающийся Август стоял скрестив руки прямо против ее пролета, будто настоящая итальянская скульптура в нише.

— Как спалось? — Он по-доброму улыбался, но она заметила глубокие морщины у него под глазами. Ей показалось, что еще накануне их не было.

— Хорошо, — ответила она, но у нее опять сжалось сердце. Плохо быть бедняком! Нищим, бездомным! — А у тебя как дела? Удалось поработать у церкви?

— Файн! Прекрасно! — улыбнулся он еще шире, а Татьяне Николаевне почему-то пришло в голову, что, если требуется что-нибудь скрыть, надо говорить по-английски — этот язык малоэмоционален. После английского «файн» уже не знаешь ни что спросить, ни что сказать, все уже сказано.

— Я пришел, — сказал все так же улыбающийся Джим, — потому что вчера не выполнил своего обещания!

— Какого?

— Мы ведь вчера не посмотрели египетских львов! Застряли у фонтана! Сегодня пойдешь со мной?

— Пойду!

— Все львы в Риме трофейные! — горделиво посмотрел на нее Цезарь. — И я тебе расскажу, при каких обстоятельствах они были привезены!

На метро они доехали до Колизея, снова прошли по улице Императорских форумов, но вдруг уже у самой площади Венеции Август опять взял Татьяну Николаевну за руку и потянул ее куда-то вбок.

— Мы пройдем на Капитолий со стороны курии.

— Той самой, в которой убили Цезаря? — воскликнула она и вдруг закрыла ладошкой рот, поняв свою оплошность. Действительно, опять она в компании Августа говорила о великом Юлии.

Ее спутник грустно улыбнулся в ответ.

— Не извиняйся, я привык. — Он помолчал немного, будто собирался с мыслями. — Нет, эта не та, о которой ты думаешь. Курия Помпея, в которой было совершено убийство, не сохранилась, несмотря на то что я в свое правление велел ее восстановить, так же как и статую Помпея, которая в ней красовалась. А эту, к которой мы сейчас идем, велел восстановить Муссолини.

— Как странно… — сказала Татьяна Николаевна. — Диктаторы любят охранять память других диктаторов!

— Ничего странного, если вдуматься, в этом нет, — заявил Цезарь. — Твой любимец Юлий вел свой род от Венеры, ну а уж мы, грешные, можем ссылаться только на людские авторитеты. К тому же попробуй доказать, что ты ценен сам по себе, если у тебя нет в роду ни влиятельных родственников, ни покровителей…

Татьяна Николаевна внимательно на него посмотрела.

— Смотри не на меня, а сюда! — указал ей Цезарь. За углом каменного монументального здания на небольшой площадке стояла колонна, а с нее куда-то вбок затравленно глядела худая измученная волчица — несчастное животное с висячими сосцами.

— Ох ты, бедная! Выкормить такую цивилизацию — поневоле озвереешь! — сказала Татьяна Николаевна и пожалела, что никак не могла дотянуться, чтобы погладить мраморное животное по спине. Цезарь тем временем прошел дальше и пристально смотрел вдаль. Татьяна Николаевна оторвалась от колонны и двинулась за ним. Прямо из стены в каменную ванночку била струйка фонтана. Татьяна Николаевна умыла лицо и подошла к своему спутнику. Весь римский Форум в лучах начавшего опускаться солнца во всей красоте древних развалин лежал перед ними.

— Как красиво! — У нее захватило дыхание.

— Теперь развалины, а раньше был город, — вздохнул умерший две тысячи лет назад император и сделал вид, что запахивает тогу. — Пойдем!

Они снова прошли мимо волчицы и свернули теперь уже на огромную площадь. В центре ее высилась темная конная статуя. Татьяна Николаевна хотела осмотреть и ее, но Цезарь не дал ей задержаться.

— Не стоит внимания. Это Марк Аврелий-«шоколадка».

— Почему «шоколадка»?

— Римляне так его зовут. Смотри, какого он цвета! Это копия с оригинала, да еще после реставрации.

И конь, и всадник действительно были темно-коричневыми.

— Какого же цвета он был раньше?

— Бирюзового. От времени. Да еще весь усижен голубями.

— Так, значит, сейчас он стал лучше?

— Не думаю. Но мы, собственно, пришли.

Он остановил Татьяну Николаевну на вершине огромной странной лестницы без ступеней. Фактически это была покрытая камнем пологая гора, равные промежутки которой отделялись друг от друга деревянными барьерчиками. Татьяна Николаевна никогда не видела такую.

— Что это?

— Лестница Капитолия. Ее придумал Микеланджело, чтобы удобнее было подниматься верхом.

Татьяна Николаевна была подавлена тем, что топчет творение Микеланджело. На середине лестницы она остановилась, изумленная гигантскими статуями, стоящими посредине: белоснежные античные великаны с трудом удерживали каменных коней.

— Кастор и Поллукс, близнецы-братья.

Она не в силах была вымолвить ни слова. Цезарь раздраженно всплеснул руками:

— Ну что ты стоишь! Ведь это же всего шестнадцатый век! Я хочу показать тебе настоящую древность.

Раскрыв рот и чуть не свернув голову, как во сне, Татьяна Николаевна медленно шагала за ним. Они спустились к подножию еще одной площади. Перед ними двигались автобусы, машины, куда-то шли люди, проехал даже экскурсионный автобус, тот самый, красный, с открытым верхом, на котором они катались вчера. И тут Татьяна Николаевна увидела: с двух каменных пьедесталов на город высокомерно смотрели два черных лежащих льва. Глаза их были прикрыты от усталости, на боках ребра выступали — видно, в дальней дороге из Египта их не очень-то сытно кормили, — кисточки хвостов без действия располагались вдоль тела, но из обеих пастей энергично выплескивались тонкие струйки воды — будто львы с презрением плевали тягучей слюной на покоривший их город.

— Это львы из зверинца Клеопатры, — сказал Цезарь, и в его голосе Татьяне Николаевне почудилось превосходство победителя.

Она стояла молча, не делая никаких попыток поднять к ним руку. Перед ней были хищники, покоренные, но не сдавшиеся, полные презрения, а не смирения, несущие сквозь века свой львиный взгляд на Рим и Египет, а заодно и на нынешнюю цивилизацию.

— Впечатляют?

— Впечатляют.

Татьяне Николаевне показалось, что Цезарь нарочно зачерпнул из чаши воды и плеснул одному льву в черную морду.

— За что ты ее так не любишь? — спросила она.

— Кого? — Он сделал вид, что не понял вопроса.

— Последнюю царицу Египта.

Он помолчал.

— Ты правильно догадалась, что я ее не люблю. За что мне ее любить? Она убила бы меня, чтобы поставить над Римом своего наследника, которого объявила сыном Цезаря. Пока он не вырос, она правила бы и Римом, и Египтом сама. Представляешь, в республиканском Риме египетское правление? Начались бы новые войны. Юлий недаром объявил наследником меня, а не ее сына.

— Что же ты сделал?

— Убил всех, кто мне мешал. Жаль, не удалось в цепях привезти в Рим Клеопатру, но ее сына я все-таки убил!

— Ужасно. — Татьяна Николаевна смотрела на Цезаря. В его глазах горел безумный огонь. — На крови ребенка ты выстроил свое императорство и гордишься, что тебя называют Божественным Августом!

— Разве не так же сделал ваш Ленин с царскими детьми, чтобы у революции не было других наследников, кроме него?

— А! Значит, ты все-таки знаком с нашей историей?

— Только с тем, что касается этого эпизода. Не поступи я так с Цезарионом, обязательно нашлись бы желающие оспорить мое право на правление. Должен тебе сказать, что других детей Клеопатры я не тронул.

Татьяна Николаевна смотрела на львов, на город, живущий внизу своей жизнью, и подавленно молчала.

— Бедные! — наконец сказала она. — Какие же мы все бедные!

— Кто именно? — высокомерно поднял брови Август.

— Да мы все! Люди!

— Неправда! Я был одним из самых богатых людей своей эпохи! — запальчиво возразил он. — Просто я не тратил ничего на себя, я раздал уйму денег бедным, я обогатил государство, я…

— Не перечисляй! — устало сказала Татьяна Николаевна. — На самом деле ты очень бедный. Ты такой же бедный, как и я, как и все диктаторы на свете и как вот эти бедные египетские львы! Пойдем! Я устала от всего этого и хочу домой!

— Но я не показал тебе еще самого главного льва! Он находится в Ватикане.

— Если можно, завтра! Сейчас у меня такое чувство, что я одна во всем мире! Твои сегодняшние истории не очень-то внушают оптимизм! Не обижайся…

Цезарь долго стоял, подставив под струю, бьющую из львиной пасти, коричневую ладонь, потом повернул к Татьяне Николаевне седую курчавую голову:

— Ладно, пойдем, провожу тебя в гостиницу. Можешь идти пешком?

— Могу…

И они пошли. О чем думал по дороге Цезарь, было непонятно, так как он молчал, а Татьяна Николаевна ни о чем не думала. Душа ее стала пустой, как испитая бочка, и в этом мутном и темном пространстве носилось впечатление, что мир в целом ужасен.

Добрались они довольно быстро. На повороте к гостинице им встретился фургон, в каких обычно развозят готовую пиццу, или детское питание, или фрукты. Почти наехав на них, фургон остановился, дверцы открылись, и с передних сидений одновременно спрыгнули Надя и здоровый негр Поль, чей кулак был размером с боксерскую перчатку.

Надя опять засверкала демоническим взглядом. В контрасте с копной желтых волос глаза ее казались огненными, как у дьявола. На этот раз она была одета в обтягивающую черную юбчонку и кружевную белую кофточку с короткими рукавами. На груди красовалось коричневое пятно — такое вполне мог оставить пролившийся кофе. Но несмотря на сверкающий Надин взгляд, начало разговора было довольно мирным. Огромный негр остановился рядом с машиной, скрестив на груди руки.

— А мы вас ищем по всему городу, — нейтральным тоном сказал он.

Надя подошла к Татьяне Николаевне поближе.

— Я так накинулась на вас вчера… — Надя тоже обнаружила знание английского, что было, в общем, неудивительно: в Европе люди часто знают по нескольку языков. Голос у нее был глухой и сильный, но глаза все-таки недоверчиво буравили Татьяну Николаевну. — Думала, хотите отбить у меня этого красавчика! — Она кивнула на Джима. Тот остановился, насупившись, чуть в стороне. — Но Поль объяснил мне, в чем дело. Он приезжал вчера ночью к Джиму и все узнал. Прошу меня извинить! Ты можешь выходить на работу сегодня вечером! — Она метнула огненный взгляд на бывшего мужа. — А то мне нечем будет расплатиться с квартирной хозяйкой!

Здоровенный Поль подошел к Джиму и отсчитал ему несколько монет.

— Твой вчерашний заработок. — Потом он подошел к Татьяне Николаевне и представился: — Поль.

Та осторожно улыбнулась и пожала огромную руку:

— Таня.

Она обрадовалась, что разъяснилось вчерашнее недоразумение и Джим получил какие-то деньги. Мысль о том, что скорее всего с ночи он ничего не ел, подспудно угнетала ее.

— Цезарь Август — мой экскурсовод по Риму, — сказала она тоже по-английски. — И великолепный экскурсовод!

— Тоже мне экскурсовод! — пренебрежительно хмыкнула Надя. — То на развалинах целыми днями сидит, то львов гладит! Все уши прожужжал мне со своими львами, а они поддельные!

— Как поддельные? — удивилась Татьяна Николаевна.

— Очень просто! Неужто они бы простояли на этом месте две тысячи лет?

— Они не поддельные! — вдруг чуть не бросился на нее Цезарь. — Они копии, но не подделки! Это разные вещи!

Татьяна Николаевна почему-то расстроилась. Цезарь все наступал на Надю.

— А что из настоящих древностей теперь в Риме не копия? Ну, скажи! — наступал он на Надю. — Памятник Витторио-Эммануилу? Конечно! — Он отвечал сам себе. — Он и был установлен всего-то сто лет назад!