Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях

— Да, у господ из города все по-другому: они ведь совсем не работают и поэтому не боятся чего-нибудь не успеть сделать, а вот крестьянин должен зарабатывать им на хлеб.

— Ну, не совсем так, — засмеялся Арнольд, — разве что выращивать, а зарабатывать приходится нам самим, и иногда довольно тяжело; ведь если крестьянин что-то делает, то ему за это хорошо платят.

— Но вы ведь ничего не делаете?

— Ну почему же?

— Это видно по вашим рукам.

— Тогда я тебе сейчас покажу, как и что я умею делать, — засмеялся Арнольд. — Сядь-ка на этот плоский камень под старой сиренью!

— Но что я там буду делать?

— Садись, садись, — крикнул молодой художник, быстро сбросив с себя ранец и вооружившись этюдником и карандашом.

— Но мне нужно домой!

— В пять минут все будет готово: мне хотелось бы кое-что оставить на память о тебе в том мире, о котором даже твой Генрих не скажет ничего дурного.

— На память обо мне? Вы, наверное, шутите?

— Я хочу взять с собой твой портрет.

— Вы художник?

— Да.

— Это хорошо — тогда вы бы могли заодно подрисовать образа в церкви: они выцвели и так плохо выглядят.

— Как тебя зовут? — спросил наконец Арнольд, раскрывший тем временем свой этюдник и быстро набросавший симпатичное личико девушки.

— Гертруда.

— А кто твой отец?

— Деревенский староста. Если вы художник, то вам не следует идти в пивную; я возьму вас с собой домой, и после обеда вы все обсудите с отцом;

— Насчет образов в церкви? — засмеялся Арнольд.

— Ну конечно, — серьезно ответила девушка, — и тогда вы останетесь у нас очень, очень надолго — пока снова не наступит наш день и будут готовы образа.

— Ну, об этом поговорим потом, Гертруда, — возразил юный художник, старательно и точно орудуя при этом своим карандашом, — но не станет ли обижаться твой Генрих, если я время от времени или даже очень часто стану у вас бывать и болтать с тобой?

— Генрих? — спросила девушка. — Он теперь больше не придет.

— Сегодня, пожалуй, нет, но, возможно, завтра?

— Нет, — совершенно спокойно ответила Гертруда, — если он не пришел до одиннадцати часов, то его не будет и до следующего нашего дня.

— Вашего дня? Что ты имеешь в виду?

Девушка удивленно и в то же время серьезно посмотрела на него, но оставила его вопрос без ответа, и пока она глазами провожала проплывающие над ними облака, в них читались тоска и боль. В эти минуты Гертруда была поистине ангельски прекрасна, и Арнольд, увлекшись портретом, забыл обо всем остальном. Портрет был почти готов, однако девушка неожиданно встала и, повязывая голову косынкой от солнца, сказала ему:

— Мне нужно идти: день такой короткий, а меня уже ждут дома.

Но портрет был тоже готов, и, обозначив несколькими широкими штрихами расположение складок одежды, художник, протягивая ей портрет, сказал:

— Похоже?

— Это я? — удивленно и почти испуганно воскликнула Гертруда.

— Ну а кто же еще? — рассмеявшись, спросил Арнольд.

— И вы хотите взять портрет с собой? — застенчиво и несколько испуганно спросила девушка.

— Конечно, хочу, — воскликнул молодой человек, — а еще я хочу почаще вспоминать-о тебе, когда буду далеко-далеко отсюда.

— Но что на это скажет мой отец?

— Разве он может запретить вспоминать о тебе?

— Нет, но ведь вы возьмете портрет с собой, в свет!

— Он не сможет мне помешать, мой ангел, — ласково возразил Арнольд. — Но разве тебе будет неприятно, если он останется со мной?

— Мне?.. Нет, — немного подумав, ответила девушка, — если… но нет, я должна еще спросить об этом отца.

— Неразумное ты дитя, — засмеялся молодой художник, — даже принцесса не стала бы возражать, если бы художник оставил себе на память ее черты. Тебе от этого не будет никакого вреда. Ну не беги же так быстро, дикое ты создание, я ведь иду с тобой — или ты хочешь оставить меня без обеда? Ты забыла об образах в церкви.

— Да, образа, — сказала девушка, остановившись и дожидаясь его. Арнольд же, быстро перевязав свой этюдник, уже в следующее мгновение был рядом с ней, и они еще быстрее зашагали в сторону деревни.

До нее, правда, было немного ближе, чем полагал Арнольд, судя по звону треснувшего колокола, так как то, что молодой человек издалека принял за заросли ольховника, оказалось при ближайшем рассмотрении рядом обнесенных изгородью фруктовых деревьев, скрывавших за собой окруженную с севера и северо-востока широкими полями старую деревню с низкой церковной колокольней и закопченными до черноты домами.

Здесь они сначала вышли на удачно проложенную и твердую дорогу, обсаженную с обеих сторон фруктовыми деревьями. Однако над деревней висело мрачное марево, которое Арнольд заметил еще издалека и которое разрывало яркие солнечные лучи, зловещим отражением падавшие на серые старые, обвалившиеся крыши домов. Арнольд едва удостоил их взглядом, потому что Гертруда, шедшая с ним рядом, как только они поравнялись с первыми домами, осторожно взяла его за руку и, удерживая ее в своей, повела по ближайшей улице.

Прикосновение этой теплой руки вызвало в молодом, жизнерадостном человеке удивительное чувство: почти непроизвольно он стал искать встречи со взглядом молодой девушки. Но Гертруда не смотрела на него; смиренно опустив глаза, она вела гостя к родительскому дому, и внимание Арнольда, наконец, привлекли жители деревни, которые проходили мимо, не здороваясь.

Это было слишком очевидным, чтобы остаться незамеченным, потому что во всех соседних деревнях считалось почти преступлением не удостоить незнакомого человека, по крайней мере, обычным «добрый день» или «здравствуйте». Здесь никому это и в голову не приходило, и, как в большом городе, люди либо молча и равнодушно проходили мимо друг друга, — либо останавливались и смотрели кому-нибудь вслед — но никто ни с кем не заговаривал.

А как странно выглядели старые дома со своими остроконечными, украшенными резьбой фронтонами и прочными, посеревшими от дождей соломенными крышами; несмотря на воскресенье, ни одно окно не было вымыто, и крупные, оправленные в жесть стекла казались мрачными и запотевшими, а их тусклые поверхности переливались всеми цветами радуги. Однако когда они проходили мимо, то здесь, то там отворялась одна створка, и приветливые девичьи личики или лица старых достойных жен высовывались им навстречу. Он обратил внимание и на странные одежды людей, отличавшие их от жителей всех других соседних деревень. К тому же кругом царила почти мертвая тишина, и Арнольд, когда молчание стало для него невыносимым, наконец сказал своей проводнице:

— Вы так строго чтите воскресенье, что люди при встрече даже не обмениваются приветствиями? Если бы не лай собак да кое-где крики петухов, деревню можно было бы принять за вымершую.

— Теперь время обеда, — спокойно ответила Гертруда, — и людям сейчас не до бесед; вечером вы увидите их настолько же шумными.

— Слава Богу, — воскликнул Арнольд, — что на улице еще играют дети! Мне уже становилось немного не по себе; видно, в Гермельсхаузене празднуют воскресенье не так, как везде.

— Там ведь стоит и дом моего отца, — тихо сказала Гертруда. — Я не хотел бы оказаться там непрошеным гостем во время обеда. А что, если я приду не вовремя и — пока я буду есть — меня будут окружать сплошь «дружеские лица»? Покажи-ка мне лучше пивную, милое дитя, или дай мне самому ее найти; Гермельсхаузен — такая же деревня, как и все остальные. Рядом с церковью стоит обычно кабак, и если только возьмешь курс на колокольню, то никогда не ошибешься.

— Вы правы, и у нас точно так же, — сказала спокойно Гертруда, — но дома уже ждут нас, и вам нечего бояться, что вас негостеприимно примут.

— Нас ждут? А, ты имеешь в виду себя и своего Генриха? Да, Гертруда, если ты хочешь видеть меня на его месте, то я останусь с тобой до того времени, пока ты сама не велишь мне уйти!

Он произнес последние слова с непроизвольной нежностью, при этом слегка пожав ей руку, все еще находившуюся в его руке.

Тут Гертруда вдруг остановилась, пристально посмотрела на него и произнесла:

— Вы в самом деле хотите этого?

— Я буду только счастлив! — вырвалось у молодого человека, который был пленен удивительной красотой девушки.

Но Гертруда, ничего не ответив, дальше шла молча, словно обдумывая слова своего попутчика, пока не остановилась наконец перед высоким домом, в который можно было войти по широкой каменной лестнице с перилами из железных прутьев. Здесь девушка с прежней застенчивой робостью сказала: «Тут я живу, дорогой господин, и если вас это не смущает, пойдемте наверх к моему отцу, который будет очень рад вас видеть за своим столом».

Не успел Арнольд сказать ей что-нибудь в ответ, как наверху уже появился сам староста, и в момент, когда открылось окно, из которого показалась голова старой женщины, приветливо кивнувшей им, старый крестьянин воскликнул:

— Долго же тебя, однако, не было, Гертруда; да гляди-ка, гляди — какого нарядного попутчика она привела!

— Милостивый государь…

— Никаких церемоний на лестнице: заходите, клецки готовы, не то они станут твердыми и холодными.

— Однако это не Генрих, — крикнула старая женщина из окна. — Разве я не права была, когда говорила, что он не вернется?

— Да ладно, ладно, мать, — сказал староста, — и этот хорош! — И, протягивая руку незнакомцу, он продолжал говорить: — Добро пожаловать в Гермельсхаузен, юный господин, где бы вас ни встретила девушка. А теперь — прошу к столу и угощайтесь безо всяких стеснений, а все остальное мы обсудим потом.

Он и в самом деле не стал терять времени на выслушивание извинений со стороны молодого человека, а бесцеремонно схватил его за руку, которую Гертруда отпустила, едва Арнольд взошел на каменную лестницу, затем фамильярно взял его под руку и ввел в просторную комнату.

В самом доме был настолько затхлый и пахнущий землей воздух, что Арнольду — как бы хорошо он ни знал привычки немецких крестьян, которые крайне неохотно впускают в свои дома свежий воздух и даже летом нередко топят, чтобы поддерживать привычную для них адскую жару, — это не могло не броситься в глаза. Узкий коридор тоже выглядел крайне неприветливо. Штукатурка со стен осыпалась и, казалось, была совсем недавно наспех выметена. Единственное тусклое окно в глубине комнаты едва пропускало жалкий свет, а лестница, которая вела на верхний этаж, имела ветхий и убогий вид.

Но у Арнольда оставалось слишком мало времени для того, чтобы все это заметить, так как уже в следующее мгновение его гостеприимный хозяин распахнул двери комнаты, и Арнольд очутился в невысокой, но просторной комнате, которая своей, свежестью, белым песком на полу и большим, покрытым белоснежным полотном столом в центре отличалась от прочей, несколько диковатой обстановки своей приветливостью.

Кроме старой женщины, которая в конце концов закрыла окно и придвинула свой стул к столу, в углу комнаты находилось еще два румянощёких малыша и одна крестьянка крепкого телосложения (но тоже в одежде, не похожей на одежды женщин в соседних деревнях), которая в эту минуту громадным ключом открывала дверь служанке. Клецки уже дымились на столе, и все столпились возле стульев, чтобы как-то приблизить долгожданный обед, но никто не садился, а дети в момент появления Арнольда почти испуганно посмотрели на отца.

Тот подошел к своему стулу, положил руки на спинку и молча застыл в этой позе, угрюмо смотря себе под ноги. Молился он? Арнольд видел его поджатые губы, в то время как правая рука старосты, сжатая в кулак, была просто опущена вниз; в этих чертах читалось не молитвенное отрешение, а скорее тупое и одновременно нерешительное упрямство. Гертруда тихо подошла к нему и положила руку на его плечо, в то время как старая женщина, стоявшая молча напротив него, смотрела на мужа испуганными и умоляющими глазами.

«Давайте есть, — грубо буркнул мужчина, — делу ничем уже не помочь!» И, отодвинув в сторону свой стул и сделав знак гостю, он сел сам, взял разливную ложку и подал всем кушанье.

Все в этом человеке казалось Арнольду жутким, и к тому же подавленное настроение окружающих не могло вселить в него бодрости и присутствия духа. Однако староста был не из тех людей, которые в мрачных раздумьях поглощают свой обед. Стоило ему постучать по столу, как тут же снова вошла служанка с бутылками и стаканами, и старое доброе вино, которое теперь разливал хозяин, вдохнуло новую, более радостную жизнь во всех участников застолья.

Чудесный напиток разливался по жилам Арнольда, как жидкое пламя: никогда он еще не пробовал ничего подобного; выпила и Гертруда, а также ее старая мать, пропевшая затем коротенькую песенку о веселой жизни в Гермельсхаузене. Но и самого старосту словно подменили. Насколько серьезным и молчаливым был он прежде, настолько же веселым и раскованным казался сейчас. Да и сам Арнольд не мог устоять перед воздействием этого удивительного вина. Как-то сама собой оказалась в руках у старосты скрипка, и он заиграл веселый танец, а Арнольд, схватив за руки прекрасную Гертруду, так лихо закружил ее По комнате, что опрокинул прялку и стулья, наткнулся на служанку, которая хотела вынести посуду, — и вообще стал вытворять всевозможные веселые проделки, так что все покатывались со смеху.

Вдруг в комнате стало тихо, и когда Арнольд удивленно оглянулся на старосту, тот указал ему смычком на окно, а потом спрятал инструмент в большой деревянный футляр, из которого тот был прежде извлечен.

Тут Арнольд увидел, что по улице мимо их дома проносят гроб. Шесть мужчин, одетых в белые рубашки, несли его на плечах, а позади, отдельно от них, шел пожилой человек с маленькой белокурой девочкой на руках.

Старик с трудом брел по улице, сломленный горем; малышка же, которой было не больше четырех лет и которая понятия не имела о том, кто там лежит в темном гробу, приветливо озиралась по сторонам, кивала в сторону знакомых ей лиц и весело засмеялась, когда мимо нее пробежали две собаки и одна из них зацепилась за лестницу школы и перекувырнулась.

Пока гроб не скрылся из виду, в комнате царила тишина. Гертруда подошла к молодому человеку и сказала:

— Теперь давайте немного отдохнем; вы уже достаточно побуйствовали, не то крепкое вино еще сильнее ударит вам в голову. Послушайте, возьмите вашу шляпу и пойдемте немного прогуляемся. Когда мы вернемся, как раз можно будет идти в кабак: там сегодня вечером танцы.

— Танцы? Это хорошо, — радостно воскликнул Арнольд, — я попал сюда в удачное время. А ты станцуешь со мной первый танец, Гертруда?

— Конечно, если вы хотите.

Арнольд уже держал в руках шляпу и этюдник.

— Куда вы с этой книгой? — спросил староста.

— Он рисует, папа, — сказала Гертруда, — он и меня уже нарисовал. Посмотрите-ка на эту картину.

Арнольд раскрыл этюдник и протянул портрет старосте. Крестьянин какое-то время молча рассматривал его.

— И вы хотите взять это с собой домой, — наконец сказал он, — и, наверно, вставить в рамку и повесить на стену?

— А почему бы и нет?

— Вы разрешите ему, папа? — спросила Гертруда.

— Если он не останется с нами, — засмеялся староста, — то я ничего не имею против; но здесь еще кое-чего не хватает.

— Чего?

— Недавней похоронной процессии. Пририсуйте ее здесь — и тогда можете взять картину с собой.

— Как? Похороны и Гертруда?

— Места там хватит, — настаивал староста, — она должна быть там, иначе я не потерплю, чтобы вы уносили с собой картину, на которой нет никого, кроме моей девочки. А в такой серьезной компании никто не скажет о ней дурного слова.

Арнольд, смеясь, только покачал головой в ответ на странное предложение — приставить к изображению прелестной девушки похоронную процессию в качестве почетного караула. Но у старика это, похоже, превратилось в навязчивую идею, и чтобы его удовлетворить, он выполнил его волю. Позже он смог бы легко удалить это скорбное шествие.

Искусной рукой, хотя и по памяти, он набросал на бумаге проходившие недавно мимо дома фигуры, а семья обступила его со всех сторон и с нескрываемым удивлением наблюдала за быстрым исполнением рисунка.

— Так вас устроит? — воскликнул наконец Арнольд, вскочил со стула и стал рассматривать рисунок на расстоянии вытянутой руки.

— Замечательно, — кивнул староста, — никогда бы не подумал, что вы так быстро справитесь. Пусть будет так, а вы теперь идите с девушкой посмотреть деревню: вряд ли теперь удастся скоро увидеть ее еще раз. Но не позже пяти будьте здесь: у нас сегодня праздник, и вам тоже нужно там быть!

Арнольду, которому вино ударило в голову, было тесно и неуютно в затхлой комнате, он рвался на свежий воздух — и уже спустя несколько минут он шагал рядом с Гертрудой вдоль по улице, ведущей через всю деревню. Теперь здесь было уже не так тихо, как перед этим: дети играли на дороге под наблюдением стариков, сидевших перед дверями своих домов, и весь поселок с его древними, странными домами мог бы выглядеть вполне приветливо, если бы солнце смогло пробиться сквозь плотную буроватую дымку, которая, подобно облаку, висела над крышами домов.

— Где-то недалеко, кажется, горит лес или торфяное болото? — спросил он девушку. — Такое марево не стоит ни над одной деревней: это не дым от печных труб.

— Это земляной дух, — спокойно сказала Гертруда, — но разве вы ничего не слышали о Гермельсхаузене?

— Ничего.

— Это странно: ведь деревня такая старая, такая старая.

— Судя по домам — да, и люди ведут себя так необычно, да и говорите вы не так, как в соседних деревнях. Вы, очевидно, редко бываете в других местах?