Альманах Felis №002: Лики Войны

Зайка ошарашено переводила взгляд с одного юноши на другого. Перед глазами сама собой выплыла картинка. Идут рядом два молодцеватых лётчика с почти детскими лицами и с ними две школьницы – такие, как выглядят на фотографии: светленькая Надя и потемнее – Ира… Зайкина бабушка. Стройные, лёгкие. Шаг задорный, пружинистый. Рука в руке. Глаза в глаза. Улыбки растерянные, взволнованные. И – вроде весна кругом цветущая, облака в синем небе летящие, и зайчики солнечные из каждой лужи, из каждого окна. Может, в парке, где гуляют в выходной, или из школы вместе возвращаются.

– Тогда сирени было – завались! – точно подхватывая внучкины мысли, сообщила бабушка, – домишек маленьких деревянных полно, и при каждом – палисадник. Как весна – всё в цвету! Вишь как… думали, жизнь проста, и всё в ней просто: учись, работай, дружи. Ан – оказалось – сложная она, и много в ней страха и боли, а счастье – как искры в тлеющих углях. То вспыхнут, то погаснут, то тут, то там – а больше всё уголь чёрный.

Герка Горелов мрачно хмурил брови, а глаза были весёлые. Поблескивали глаза, шебутной, видно, был паренёк. Но в линии рта, в наклоне головы ли, в чём ещё неуловимом – ясно читала Зайка и доброту, и широту души, и взлёт её, рвущейся, в небо ли – далёкое-близкое, в будущее – обетованное – совсем не такое, какое выпало.

– Их сразу же и призвали, как началось, первые же дни. И в первом полёте…, – бабушка внезапно смолкла. Зайка украдкой глянула на неё – и поспешила старательно уставиться в окно.

В окно слепило солнце, пронзая розовато-палевые лёгкие занавески. Отблески выстреливали из граней рифлёных стёкол буфета и рассыпались по всей кухне, по светлому дереву полок и шкафчиков, по блестящему никелю кастрюль, по матово-белому фарфору тарелок и чашек.

Тихо и уютно было в ласковой этой кухоньке. И пахло топлёным молоком. Так спокойно. Так защищённо.

Бабушка сидела прямая и неподвижная, глядя в одну точку где-то в бесконечности, скрытой кухонной стеной кремового кафеля – и лицо её было бледным и строгим, как у мадонны со средневековой фрески.

Заговорила бабушка сама. Помолчала, помолчала – а потом спокойно заговорила. Может, даже слишком спокойно. Спокойнее, чем всегда. Зайка это поняла и вопросов задавать не стала. Сидела и слушала.

– Им, молодым, обученным, «соколам», как звали тогда пилотов – сразу приказ был – в воздух. Они все и взлетели. Все шестеро. И никто не вернулся.

Заметив, что бабушка, того гляди, вновь умолкнет, Зайка осмелилась шепнуть:

– Сбили?

– Нет, Заинька, – растерянно объяснила бабушка, – никто их не сбил. Они и не долетели до цели-то, как в воздухе все повзрывались. Так толком и не выяснено, что это было. Тогда говорили, вредительство. Вроде, на своих бомбах взорвались. А позже стали объяснять это какой-то негодной американской взрывчаткой, что нам оттуда поставляли перед войной. И вообще – выяснять это опасно было. Да и зачем? Человека-то не вернёшь.

Бабушка задумчиво покивала головой:

– Ничего они не успели, ребятки. Ничего! А уж как летали! Какие уже были мастера! Много всякой дряни водится. Её, дряни-то, во все времена хватало… Вот этот, – неожиданно отвлеклась бабушка и указала на неприметное лицо где-то в гуще ребят, – знаешь, как погиб?

Зайка не знала.

– Тоже ведь не за что. В казарме часовым стоял. В помещении, в коридоре. А там – газа утечка, незаметно так, не поймёшь сразу – ну, его и сморило. А тут проверка идёт. Глядь – он лежит. А ведь люди как? сразу дурное в голову! Лежит – значит спит! Заснул на посту! Трибунал! Да какой трибунал?! Тут же вывели и расстреляли. Он и очнуться толком не успел. Командир его, лично. А уж погодя выяснили, про газ-то. Так ведь война. Виноватых нет. А человека не вернёшь. Он тихий всегда такой был. Самый маленький среди ребят. Один сын у матери. Та его без отца воспитывала.

Бабушка доверительно наклонилась к внучке, заглянула в глаза:

– Заинька, я ведь тебе всё как взрослой рассказываю, тебе, считай, шестнадцать, ты уж понимай всё, как есть, а то и не успею, поди.

– Да успеешь ты, бабушка! Что за речи?! – рассердилась Зайка. – Что ты всё про это?! Ты ещё молодая!

Бабушка засмеялась. Добавила шутливо:

– А хоть и молодая! А могу не успеть! Потому и рассказываю – раз случай нам вышел.

– Ты мне ещё про Наденьку не рассказала, – спохватилась Зайка, – и про других мальчишек. Может, ещё кто погиб?

– Может, ещё, – горько согласилась бабушка, – проще сказать, кто жив остался.

Зайка подняла на бабушку настороженные глаза. Сдавленно спросила:

– А кто жив остался?

– А вот эти ребята, – охотно указала бабушка три лица на фотографии, – один, вот этот, Стёпка Малахов, по сей день жив, к Шурочке на нашу встречу приходил, тряхнул стариной, грудь в орденах. Вот он только и остался, а эти двое… вот, Сеня Снеговой и Вася Трофимов… те не зажились. Война – она и потом людей подбирает. Пусть и вернулись – а от неё не ушли.

– Трое?– поразилась Зайка, – из всего вашего класса – только трое?

– Трое, – грустно кивнула бабушка, – вон, сочти, сколько их было-то. А вернулись – трое. Кто где. Кто как.

Зайка насчитала восемнадцать будущих бойцов. Взгляд её скользнул по одному, в верхнем ряду, который обращал на себя внимание тонкими благородными чертами лица, изящным изгибом бровей. Красивое лицо, что говорить. Зайка коснулась его пальцем:

– А этот как?

– Толя Клеванов. Интеллектуал был. И рыцарь, каких поискать. Так уж его дома воспитали. Никогда не сядет, если девочка стоит. И вперёд пропустит, и сумку поднесёт. Самое тяжёлое на себя возьмёт – но чтоб девочку освободить. Другие ребята и не заметят – а этот не мог. Мы с ним в младших классах в библиотеку вместе ходили. Он ещё до школы свободно читал – и увлекался. И я с ним, за компанию. Мы в одном доме жили, ну, и где-то дружба была, на литературном поприще. Уж такой был начитанный, такой всё знающий, обо всём умеющий судить. Может, учёным был бы. Такой умница! А пропал по-глупому. В штрафной угодил.

– А за что? – удивилась Зайка. Бабушка вздохнула:

– Говорю же – по-глупому. Ну, что тебе сказать? Ноябрь… семнадцатое… страшный был день! Немцы на Москву прут, уже в Крюково. Кто мог – из Москвы бегут, а на защиту всё ребят посылают. Ну, и Толик как раз попал. Вот проходит их часть прямо по переулку, где наш дом стоял, и останавливается точно против парадного. Ну, что тут скажешь? Бывает же так! Вот – пока передышка – Толик и отпросился у командира – к матери забежать. А тот вроде бы слышал и добро дал… а вроде и не слышал. Во всяком случае, потом от слов своих отказался. Ну и получилось – самовольно покинул строй. Дезертир, стало быть. Умный-то – умный, а практической сметки нет. Вернулся – тут же под арест угодил. Ну, и в штрафной. А в штрафном – там что ж? В первом же бою…

– Что ж это так, бабуль, – озабоченно нахмурилась Зайка, – кого ни помяни – с каждым чего-то не то не по-людски. Ну, а другие… с ними-то как?

– Да кто как, Зай. Только ведь смерть – она всегда нелепа, всегда ужасна. А когда ещё такие молодые, только подрасти сумели. Вот этот паренёк, Костя Потапов, под Ельней. А этот, Миша Смагин, смертью храбрых, медаль посмертно. А вон Алёша Тусунов… тот под Сталинградом, без вести пропал.

– И о нём ничего не известно?

– Там, под Сталинградом-то – это ж ад какой! – там только Богу что известно. Вот идёт взвод – и накрывает его снарядом. Что кому известно? А ведь потом, после войны, и такие речи велись: мол, раз без вести пропал – кто его знает? Может, он и не погиб вовсе? Может, к немцам побежал… в дружеские объятия.

– Фу! – сморщилась Зайка и отвернулась к окну.

Солнечная занавеска чуть колыхалась от приоткрытой форточки. Зайка отодвинула в сторону край узорного волана, обрамлявшего штору. В глаза радостно сверкнуло голубое ясное небо. И облака, конечно, там плыли. И птички летали. Воробьи. А, может, синички. Нет, галки.

Зайка некоторое время наблюдала их полёт, качание ветвей за окном, вдали проезжающие машины. Низведя взгляд с лазурных высей до бренной земли, в самом низу, перед подъездом, Зайка с лёгким недоумением обнаружила нелепую в своём безнадёжном унынии фигуру Панкратова.

– Надо же? – вовсе без злорадства и даже с долей уважения подумала Зайка. – Стоик!

Ну, понятно. Полагает, Зайка в художку пойдёт или хотя бы за хлебом. Но у Зайки сегодня свободный день, и хлеба дома хватает, так что Зайка целый день проведёт с бабушкой, а вечером придут папа с мамой, и все вместе будут пить чай. Нет, до чего ж дома хорошо! Особенно, когда мир, и нет войны.

Зайка опустила занавеску, обернулась к бабушке, вспомнила:

– Бабуль! Ну, а про Наденьку-то!

Бабушка помедлила. Потом пожала плечами:

– Что ж про Наденьку? Наденька тоже… как все мы. Мы с ней на крыше дежурили. Когда обстрел, и зажигалки кидают. Заранее там всегда вёдра с водой стояли, и песок в ящике, и щипцы такие у нас были, вроде клещей больших. Вот как зажигалка ухает на крышу – скорей хватаешь её щипцами – и в ведро, а то – песком засыпаешь, если не подступишься.

– И что – её бомба убила? Или при обстреле?

– Нет… Наденьку все бомбы обошли, и снаряды мимо пролетели. Она, как многие из нас, в Москве оставалась поначалу. Тоже госпитали. И на лесоповал посылали. Дрова же нужны! Трудно было – а и там она всегда молодцом! Не то, чтоб крепкая, или всё ей нипочём – а умела терпеть. И ждать умела. И работать старательно, кропотливо. Никогда не ныла. Стиснет зубы – и держится. А потом переможется, отпустит её, полегчает – она сразу и улыбнётся. Нет, хорошо с ней было! От неё, как от солнышка, тепло шло. Потому как – добрая была. А добрые люди – они точно свыше посланы, в награду всем и в утешение. У неё и рука-то лёгкая была. В госпитале, когда раненый умирал… Бывало, только прикорнёт после дежурства, только задремлет – а уж будят: помоги, дескать, проводи душеньку, отходит. И в сорок первом, и в сорок втором мы с ней неразлучны были. А в начале сорок третьего простудилась я, слегла. Плохо помню, как там вышло – а только Наденька без меня за хлебом отправилась.

Зайке тут же нарисовалась она сама, помахивающая цветной сумочкой, легко сбегающая с крылечка подъезда – прошвырнуться, прогулки ради, до булочной на углу. Но, конечно, не о том – Зайка понимала – ведёт бабушка речь. За хлебом в далёком сорок третьем ходили иначе.

– Москву к тому времени, вроде, отстояли, а только голодно было. Ну, и посоветовали ей… одна, там, опытная была, хаживала уже… вещи какие, одежду, обувь можно было на муку сменять. А у Наденьки младшеньких трое было, и я ещё тут… выходить меня хотела. Короче, раздобыла она саночки, нагрузила, чего было из добра – и двинулась в поход, вместе с той женщиной. Поначалу они друг друга держались, а потом так вышло, что эта, спутница-то, задержалась, а Надя дальше пошла. И тётка-то эта назад не вернулась, где-то у родных застряла. После войны уж это всё выяснилось. Тогда много чего всплывало. И с тётки той – перьев горсть. Она тоже толком не знала ничего. А Надя пропала.

– Без вести? – Зайка слушала, подперев ладонями голову.

– До сорок седьмого – без вести. А в сорок седьмом весть пришла. Вещички кой-какие принесли опознать. Потом милиционер уведомил официально, – бабушка сухо поджала губы и опять стала похожа на средневековую фреску. Зайка напряжённо ждала, оторвав голову от ладоней. Но торопить бабушку не смела. Бабушка точно оттягивала, избегала произносить самое отвратительное. Но – подумала, посмотрела пристально на внучку, подобралась вся, выпрямилась – и всё же решилась. Не стала утаивать. Сказала.

Зайка вздрогнула и даже переспросила от неожиданности: «Что?!». Потому как – в первый момент подумала – ослышалась.

– А вот то, – уже резко произнесла бабушка. Линия рта её сделалась твёрдой. И она отчётливо повторила: «Съели Наденьку».

Зайка вытаращила глаза:

– Волки, что ли?

– Да нет, – с едкой горечью уронила бабушка, – не волки. Люди. Промысел там такой обнаружился. Приезжих, случайных зазывали с дороги. Кто как в войну суть свою проявляет. Кто по пять суток без сна работает. Кто на амбразуру бросается. А кто ближнего, как скотину… Это ж нужно! Наденьку! Как же рука поднялась?!

Губы у бабушки болезненно заморщились. Дрогнувшие веки торопливо опустись и всё ж не успели удержать несколько предательских капель. У Зайки тоже жалобно изогнулся рот. Она хлюпнула носом и робко прошептала:

– Бабуль, не надо… это же давно было.

Бабушка молча встала и побрела к раковине. Зашумела вода, запостукивала посуда, заскрипела под старательной губкой в щедром мыльном растворе. Чем хороша ещё кухня – в ней всегда дело найдётся. Даже когда вроде всё уже и сделано.

Зайка осторожно и бережно закрыла чёрный альбом. Видеть нежное Наденькино лицо ей было страшно. Она обхватила альбомную громадину обеими руками и потащила в комнату. Водворив альбом в шкаф, она ещё прошлась по мягкому ковру и задержалась у окна. Тут складки тёмно-зелёной портьеры свешивались, как еловый лапник – тяжёлые, с густой бахромой. Зайка приподняла пушистый плюш. За окном мелькали птицы. Ветер гонял взлетевший полиэтиленовый пакет и раскачивал сохнувшее бельё на соседнем балконе. Ветер резвился, как малое дитя. И ничего нельзя было с этим поделать. Не удержишь ветер. Не остановишь жизнь. И время – идёт себе, нас не спрашивая.

Верно – всё это давно было. Всё это давно прошло. Мало ль на свете несчастий? Вон – почитай газеты…

Зайка вытянула шею и глянула на асфальт. Далеко внизу, во глубине двора, в узком проезде возле подъезда всё топтался скорбный Панкратов, всем видом выражая мрачную решимость.

Ясно, будет стоять до победного. Ей вдруг вспомнился неестественно-выспренный голос: «В глубокой теснине Дарьяла…». Зайка прыснула в ладошку.

«Хм, – неожиданно для самой себя подумала минуту спустя, – а, может, и правда, прошвырнуться до булочной или в аптеку, раз он такой стойкий?».

Потом, три года спустя, взвод, в котором по призыву окажется Панкратов, будет целенаправленно введён в Дарьяльское ущелье и, в числе прочих, положен на алтарь Отечества. Отечество глянет краем глаза – и брезгливо поморщится…

Ребекка Лильеберг

Об авторе

Лильеберг Ребекка Эриковна, пишет стихи с 1989 года.

Публикации: «Вытоптанные лилии», издательство «Раритет», Москва, 2000 г.; «Мелодии прошлогодних открыток», издательство «Скифия», Санкт-Петербург, 2013 г.

Основные темы: лирика любовная и гражданская, национальная история и культура.

Преподаватель ВУЗа, проживает в Москве.

Бесконечная, мутная даль

...Бесконечная, мутная даль Почернела от дыма и горя, И людское бескрайнее море Ледяной прожигает февраль – Лишь мерцает холодная сталь; Воет вьюга, и души хоронит, И как будто сам ветер нас гонит, И пурга настилает вуаль. И пылает небесная твердь – За спиной слышен гром канонады, И молотят по спинам приклады Отправляя на верную смерть – Эту дань собирает война, Пожирая страну за страною – Но вот в том, что запахло войною, Говорят – только наша вина, Говорят – «сколько их не гони, – Расплодился народец пархатый!» Что случись – мы всегда виноваты, Мы во всем виноваты одни… ...Старики ж говорили всегда: Где еврей – тут же будет дорога… Вот и там, от родного порога Так же гнали нас в ночь, в никуда… Все я помню – и крики, и лай, И винтовка мне в спину, винтовка –«Шевелись!.. Ах, – упала жидовка! Ну, жидовская морда – вставай!» И крутилась поземка, как лань, Те, кто шли, спотыкались о павших, И мороз, той зимой лютовавший, Собирал свою страшную дань. Эх, – тепла бы!... Хоть каплю огня! Взор мутился, и веки слипались, И тогда уже все спотыкались И валились навалом, плашмя. …Дети, кутаясь, жались ко мне, Угасало кострище, алея, И они, все мертвей, все белея Застывали в том тягостном сне, – Сколько мне будет сниться та ночь, – Эти дети, что мерзли навалом?.. Я смотрела, и все понимала, Что ничем не могу им помочь… А наутро был страшный восход – Почерневшие руки и губы! И нас гнали закапывать трупы, А потом снова гнали вперед – Версты, версты во мгле, в забытьи – Дальний путь в край чужой и немилый. А вокруг все – могилы, могилы, Где уснули родные мои! Пусть их сон охраняют года, Пусть все то, что и близко, и свято, Не находит в сем мире возврата, Но во мне будет живо всегда! Нет забвенья на этой земле – Память учит нас больно и строго. И бежит пред глазами дорога, И теряется где-то во мгле, Оставляя лишь их имена – Бесконечные, жуткие списки… И записки повсюду, записки, И молчит предо мною Стена – Мы молчим… и бегут предо мной Версты, версты без сна, без прогляда – Так нас всех выводили из ада Как потом оказалось – в другой! Всех, дошедших до «главной земли», Оглядел контрразведчик уставший, Отобрал тех – особо роптавших, И куда-то их всех увели… А потом – и еще!.. Мы – в набат! И зевал особист на работе: «Да не бойтесь!.. Чего вы орете? Их – всего лишь в окопы, в штрафбат!» Как – в штафбат?.. И смотрели с тоской Мы им вслед, и махали руками!.. Так забрили «жидов» штрафниками Из-за крови да веры другой. Эта память, как эхо войны, Что в моем не кончается сердце –Приоткрывшая прошлого дверцу, Я стою у священной Стены…

***

...Белый аист расправит крыла И парит над бескрайним простором… Все я помню – о многих, которых Друг за другом война забрала – Тех, что живы в молящих очах Так, как живы на сердце зарубки – Тех, – сошедших во глубь душегубки, Тех, – безвинных, сожженных в печах, Тех, оставшихся там, на войне Подарив нам, живущим, надежду, Тех, чьи звезды Давида с одежды Стали судьями вечными мне, Нет забвенья на этой земле! – И бледнея от горя и боли Я к иным вопрошаю: «Доколе? Да доколе же будет сие?!» Все я помню!...А в дальнем краю Тот же ад подзабылся, наверно, И опять та же мерзость и скверна Там главу поднимает свою – Это зло не имеет лица, – Дух его над землей все витает И чумою коричневой тает, Отравляя мозги и сердца… Но я помню той мрази назло! – У беспамятства слава дурная… Но я помню, и тем – обвиняю, Ибо память – мое ремесло! Помню, как оборвались пути На той жуткой, лихой переправе! И они, не дошедшие в яви, Вечно в снах моих будут идти! Как же мне пережить эти сны? – Как Исход тот, и скорбен, и долог –Бесконечный и вечный некролог Тем, другим, не пришедшим с войны – Как же мне пережить этот ад? – Снова ночь, снова в спину приклады, И гремит, и ревет канонада, И кладет за снарядом снаряд – Крик, и грохот, и комья земли Мертвых тел засыпавшие груды – Я уже не смогу, не забуду Тех, других, что тогда не дошли – Тех, других, обращенных во прах – Лес которым стал вечной оградой – Тех, что там без вины, без пощады И без счета зарыли во рвах, – Им бы жить, да душою гореть, Да война им судила иначе!.. ...И грузили на старую клячу Тех, что пали на стылую твердь, И, – вперед!.. лишь полозья визжат, Утопая в тумане и дыме, И они, пред глазами моими, Так же в снах моих вечно лежат, – Луч прожектора рвет темноту, И мы снова встречаемся взглядом, И шагаю с подводой я рядом, И не знаю – дойду, не дойду? Новый день начинает светлеть – Чьей-то жизнью он будет оплачен?.. …А я к ним наклоняюсь и плачу, И никак не могу отогреть…

Татьяна Берцева

Из прошлого в сегодня...

Удивительно спокойный вечер выдался – не по-зимнему тёплый, тихий, почти мирный. Декабрь уже начался, но снега ещё немного, и запахи копаной земли смешивались с запахом костров, которые, возможно, и придавали ощущение отсутствия войны.

Витька Соболев растянулся на плащ-палатке и смотрел в темнеющее небо, покрывающееся блестящими точками. Это небо было точно таким же, как в его родной деревне. Наверное, ещё и поэтому в душе царило умиротворение.

– Витёк, нож далеко? – это Славка. – Комсорг нам всем подкинул хлеба. Говорит, чтобы завтра хватило сил Путролово отбить.

– Ну, если Путролово, то держи! – Витька привстал и протянул рукоятью вперёд свой нож.

Славка деловито порезал хлеб, зачистил пару прутиков и пристроил ломти над углями. Повертел нож в руках, примеряя разные захваты.

– Самоделка? – поинтересовался у товарища.

– Когда-то давно, ещё до войны, дед смастерил этот нож из обломка косы. – Соболев поворошил костерок. – Лезвие, хоть и тонкое, но достаточно крепкое, хорошо заточку держит. Нравится?

– Удобный очень.

– Сла-ав, ты… это… – Витька замялся. – Короче, если меня убьют, то бери нож. Считай его моим наследством.

– Тебя не убьют! – уверенно заявил Славка. – Ты опытный. На, держи, – и он протянул товарищу горячий ломоть.

Поджаренный на костре хлеб приятным теплом лег в желудок. От непривычной сытости клонило в сон. Славка пристроился слева и накинул на обоих свою плащ-палатку. Вдвоём спать гораздо теплее. Зима хоть и не началась толком, всё-таки ночи были холодными, к утру мороз сильно крепчал. Сразу уснуть не получилось. Думы о завтрашнем бое назойливо крутились в голове, заставляли заранее продумывать все детали. Витька был по-крестьянски смекалистым и практичным; все подмечал, ко всему приноравливался. Фашистов ненавидел лютой ненавистью, а потому на всякий случай пытался просчитать часы и метры, чтобы хоть чем-то помочь товарищам, хотя и понимал, что от его мыслей ничего не изменится.

И Славку нужно не упускать из виду – он ещё совсем зелёный, ни в одном бою не участвовал. Последнее время дивизию, к которой был приписан Витька, сильно потрепали. Почти половина солдат или погибла, или просто пропала. Одного за другим Соболев потерял четверых друзей. Самым тяжёлым было написать письма их семьям. Конечно, официальные похоронки известили родных о постигшем их несчастье, но Витька считал необходимым о каждом написать отдельно – он так расписывал подвиги своих фронтовых друзей, что они выходили настоящими героями. Чтобы близкие не от горя сгорали, а вдохновлённые гордостью за своих павших родных и в тылу стремились совершить подвиг во имя победы. Хотя сам Витька месяц не мог прийти в себя от смертей своих друзей, оттого, что как-то очень быстро, зачастую нелепо и почти одновременно они ушли из его жизни.

Недавно в их 125 стрелковую дивизию прислали пополнение – из таких вот юнцов, как Славка. И так получилось, что Соболев сразу с мальчишкой сошёлся и взял его под свою опеку. Славка же, вырванный из привычной жизни в новую, оказавшуюся жестокой реальность, с молчаливой благодарностью принял такое покровительство и старался оправдать доверие Соболева. Многие считали, что они родственники, случайно оказавшиеся вместе, потому так и сблизились. На самом деле оба такой дружбой пытались заполнить пустоту одиночества. Им не надо было много разговаривать, достаточно чувствовать рядом присутствие другого, чтобы стать просто уверенными, что поддержка всегда рядом…

***

Какой странный сон! Даже не сон – видение, потому что Михаил ехал в метро, когда ему привиделся этот кусочек чужой, далёкой, неизвестной ему жизни. Картинка настолько напоминала обычные походные посиделки у костра, что казалась мирной, словно и не было вокруг страшной войны. Точно также он с ребятами во время поисков сидел у костра, жарил хлеб, перебрасывался ничего не значащими фразами. Какая разница – летний поход сейчас или такой вот предбоевой вечер тогда?

Михаил огляделся и выскочил из вагона в последний момент, чуть не проехав нужную станцию. Глянул на часы – до встречи ещё двадцать минут, можно успеть в ближайший магазинчик за пивом, а потом бегом к ребятам. Сегодня компания собиралась составить маршрут поисков на майские праздники.

Решили копать под Колпино, там, где на юго-востоке города в сорок первом пролегал один из ответственных оборонительных рубежей. Тысячи женщин и детей буквально за несколько дней вырыли два противотанковых рва. Хроники не упоминали, сколько людей погибло при строительстве, не распространялись и о том, как быстро был потерян первый заградительный рубеж. Второй ров стал последней и самой важной преградой врагу. Захвати немцы хотя бы полкилометра этого рва, мгновенно организовали бы переправу для танков, и тогда город было бы уже не удержать. Поэтому битва шла чуть не за каждый метр.

Начать собирались у Невы и двигаться в сторону Ям-Ижоры. Выезд назначили на последний день апреля, чтобы все майские выходные полностью потратить на поиски.

Перед выездом Михаил заглянул к деду.

– Деда, завтра едем на поиски. Пожелай мне удачи.