Помоги проекту - поделись книгой:
— Да в любом произведении должны были бы быть свои леопарды! — в сердцах бросила все еще не остывшая Клеманс.
Я распечатал последний конверт, он был не заклеен, как все предыдущие, обычные конверты от рядовых читателей, нет, на его тыльной стороне красовалась крупная клякса растопленного воска, а на нее сверху была наложена печать с изображением совы. Это было послание от Фрелона, прославленного писателя, которого можно было увидеть повсюду, но только не за его письменным столом, от человека, наделенного тщеславием всезнайки, кичившегося своими якобы энциклопедическими познаниями. С первых же слов я узнал фразы, буквально высосанные, слизанные из писем, которые я вычитывал и сверял для издательства. Фрелон никогда не занимался плагиатом напрямую, он ничего вроде бы ни у кого не крал, он «заимствовал», украшая свои заимствования кружевом кавычек. Итак со вкрадчивой улыбочкой там было написано следующее:
Мадам,
должен вам сообщить, что редкая книга может взволновать меня, смутить мой покой, и мне известны причины, по которым такое все же иногда случается: то какое-нибудь произведение приоткрывает никогда прежде не открывавшуюся дверь в наше подсознание и в сферу бессознательного, то в другом произведении меня увлекают совершенно новые правила игры, созданные вроде бы из ничего, из каких-то пустяков, которым я прежде не придавал никакого значения, хотя они и были у меня всегда перед глазами; случается это еще и в тех редких случаях, когда у автора появляется свой особый стиль, особая манера письма, то есть то, что другие мои собратья из мира литературы именуют запахом и музыкой. Увы, я не нахожу ничего из вышеперечисленного в том творении, что вы столь любезно мне передали и тем самым заставили взять в руки.
И однако же при чтении его я ощутил какое-то неопределенное, неведомое доселе чувство, словно оказалась задета какая-то невидимая струна, и я дрогнул. До сих пор я чувствую некую странную «слабость» по отношению к вашему детищу и не могу от нее избавиться. Мне кажется, что серьезный разговор наедине мог бы быть мне полезен и помог бы прийти в себя, опомниться, вновь вернуть себе здравый смысл. Я прошу принять меня как коллегу, в день и час, когда вам будет угодно и удобно.
— Это тот, у которого дурно пахнет изо рта? — вкрадчивым голосом спросила Клеманс.
Я мысленно раздавил, уничтожил ничтожного Фрелонишку и бросил его письмо в корзину, при этом, признаюсь, я был очень раздосадован на себя за то, что на секунду, правда, на одну только секунду представил себе, что Клеманс не выгнала его тотчас же, как только он вошел, властно указав ему на дверь.
Одновременно я обвинял себя в том, что завел себе столь привлекательную, столь вожделенную для других подругу, и во мне начал звучать довольный голос моего первого патрона из «Осанна лимитед», хозяина компании по производству предметов религиозного культа, самого большого рогоносца на свете. Он говаривал: «Женитесь на страшной, уродливой женщине, и тогда вы можете быть — спокойны». Я получил, впрочем, как и все служащие «Осанна лимитед», щедрые авансы от мадам Лимитед, которая устраняла наши последние сомнения тем, что произносила в нос: «Вы все поддаетесь, потому что вы меня не боитесь. Только красота позволяет сохранять дистанцию, держит на расстоянии».
Мы отправились поужинать, заказали свежих устриц, а потом катались по ночным парижским улицам на самой малой скорости. Ничто не доставляло нам такого удовольствия, как медленно-медленно ехать куда-то без определенной цели, наслаждаясь игрой струнного квартета, ибо звуки, извлекаемые музыкантами из инструментов, доносились до нас из кассетного магнитофона; вот так мы и ездили по тем улицам, по которым мы, вероятно, не пожелали бы пройтись пешком. Когда мы замечали где-нибудь статую, мы подъезжали к ней, останавливались и пытались припомнить ее историю или найти табличку, в которой рассказывалась история героя, чей облик был запечатлен в мраморе.
Мы были похожи на всех простых смертных, и потому у нас были места, куда нас влекли наши воспоминания, но которых мы избегали из боязни испытать разочарование или из суеверия, из нежелания вновь переживать печальные моменты нашей жизни. Иногда мы приближались к таким местам бессознательно, причем приближались почти вплотную, так что у нас едва хватало времени резко развернуться и уехать прочь.
Такими местами для нас были лавчонка Пенни Честер в Марэ и мастерские «Осанна лимитед», где я после увольнения из армии провел пять лет моей жизни.
Почему-то каждый раз во время таких прогулок мне казалось, что статуи притаились в садах и парках. Очень немногие стояли на тротуарах, словно вышли заниматься проституцией. И вот у статуи, изображавшей Жанну д’Арк, у церкви Св. Августина Клеманс внезапно, как говорится, с бухты-барахты спросила меня, правда ли, что произведения Маргарет Стилтон «не имеют ни запаха, ни музыки».
— Мой дорогой обожаемый ангел, да не обращай ты внимания на то, что говорят твои собратья по перу. Следуй примеру этой Жанны, возвышающейся над нами и не слушающей никого и ничего, кроме тех таинственных голосов, что слышала и слышит только она сама. У кого это нет запаха? У тебя? Да от твоих произведений исходит точно такой же аромат, каким обдает тебя толпа прохожих на улице! Это твои-то романы лишены музыки? Да они наполнены звуками симфоний! Не тревожься и не смущайся. Одному лишь мне известно, что бронзовый щит Маргарет Стилтон защищает самое нежное тело и самую уязвимую душу. И пусть Стилтон принимает на себя все удары и отражает их, а Клеманс будет получать мои поцелуи.
Много раз мы едва не обжигали свои крылышки, то есть едва-едва не попадались с поличным «на месте преступления», занимаясь в машине любовью и еле-еле избегая того, чтобы в самый интересный момент не оказаться в свете фар патрульной машины полиции. На сей раз я удержался от желания слиться с Клеманс в объятиях и пройти через все стадии «торопливой любви», испробовав всю гамму красок и оттенков. Я опустил голову на руки, сжимающие руль. В ветровое стекло постучали… Какой-то полицейский заглянул в машину:
— Ваши права, удостоверение личности, пожалуйста, и документы на машину.
— Что я такого сделал?
— Вы собирались кое-что сделать…
— Но что?
— Не старайтесь перехитрить меня и не прикидывайтесь простачком. Не выйдет!
— Но с каких это пор карают за намерения?
— Итак, вы признались в том, что собирались кое-что сделать. Следуйте за мной. Мадам может остаться в машине.
Я вылез из машины, и хранитель правопорядка повел меня к машине-фургончику, куда он и приказал мне подняться. Внутри за пишущей машинкой сидел его коллега, освещенный зеленоватым светом, лившимся с потолка, где был укреплен небольшой светильник. Прежде всего мне пришлось дунуть в трубку спиртометра, прибора для определения содержания алкоголя; полицейский подал его мне, любезно прокусив полиэтиленовый пакет, в котором он хранился, и разорвав этот пакет зубами. За ужином мы пили мюскаде, и это-то вино и выдало меня с потрохами.
— Авринкур… — произнес секретарь, составляя протокол и отпечатав на машинке мою фамилию. — Пишется так же, как название города в департаменте Нор.
— Да, — встрял я, вместо того чтобы благоразумно хранить молчание и сообразить, что полицейский сказал это «для себя», что это были его «мысли вслух». — Там жила одна из моих двоюродных бабушек. Она держала корову и лошадь, и у нее был сад за сараем, где росли огромные кусты смородины.
— А я припоминаю, — сказал полицейский, — одну грозную даму, что жила у нас в деревне, на другом краю… У нее еще был такой смешной шиньон, напоминающий с виду сдобную булочку… Да, так вот, я лазил к ней в сад и щипал у нее с кустов смородину, короче говоря, подворовывал, но ведь это такая мелочь. Так продолжалось вплоть до того дня, когда она так огрела меня метлой, что у меня на всю жизнь осталась отметина. Но все мальчишки так поступают… И потом, сравните: ребенок, несколько ягодок смородины и удар метлой. Вы не находите, что это несравнимые величины?
Чья-то легкая рука толкнула заднюю дверцу фургона, и я услышал, как Клеманс обратилась к господам жандармам самым своим изысканно-нежным тоном, самым умильно-сладеньким голоском:
— Простите, многоуважаемые господа, но Огюст ни в чем не виноват. Он рассказывал мне о скульпторе Фремье и о Жанне д’Арк, остававшейся непоколебимой в своих убеждениях. Мы с ним ничего дурного не делали, уверяю вас. К тому же нам незачем спешить, ведь мы собираемся пожениться.
— Но ваша машина стоит так, будто она ехала против движения, — сказал начальник патруля, несомненно, уже принявший решение и теперь не желавший от него отказываться.
— Я сделал разворот, — промямлил я, — чтобы мы могли лучше разглядеть скульптуру, оценить ее достоинства со всех сторон, в том числе и со стороны лошадиного крупа.
Слова, слова… все слова были против нас.
Слов всегда бывает слишком много. Мне это известно. Я постоянно вычеркиваю лишние слова в книгах авторов, чьи произведения я редактирую, и только в рукописи Клеманс я вставляю дополнительные эпитеты, потому что этого, как мне кажется, требуют ее читатели. Когда она, к примеру, пишет: «Вуаль, скрывавшая личико принцессы (или княгини), трепетала в окошке кареты», то я добавляю «воздушная, полупрозрачная, расшитая золотом и серебром» перед словом «вуаль», а также «украшенная гербами, роскошная» перед словом «карета».
Увы, Клеманс разговорилась и открыла свое сердце, это вместилище таких чувств, как «сострадание» и «соучастие».
— Ну, вам ведь все же особенно жаловаться не приходится, хотя вам и нелегко. И все же тут лучше, чем, скажем, в Мингетт.
— Я никогда не хотел оказаться в Мингетт, — бросил капрал.
— Ну, тогда вы могли бы выбрать полем своей деятельности предместья Марселя, Тулузы, Лилля, Страсбурга или еще какого-либо города, а не Париж.
— Мадам, как я понимаю, вы нас оскорбляете. За нарушение правил поведения в общественном месте я собирался просто наложить на вас штраф и отпустить, но теперь мы составим протокол по всей форме. Попрошу ваши документы!
Секретарь застучал по клавишам машинки.
— Массер с двумя «с»?
— Да, это настоящее имя Маргарет Стилтон.
— Что? Стилтон? Подождите-ка минутку!
Нам ничего не оставалось, как ждать. Ожидание — это основа основ судопроизводства и судебного разбирательства. Нас было четверо, зажатых в темноте фургончика, и на мгновение секретарь оставил нас с капралом с глазу на глаз, друг против друга, ибо он куда-то нырнул. Затем он «вынырнул» из-под столика, держа в руках… Что бы вы думали? «Возьмите меня за руку»!
— Да, — сказала Клеманс, — это мой роман.
— Так что же вы сразу не сказали, — завопил тот, что нас задержал. — Ведь эта книжка ходит у нас по рукам среди членов всей бригады. Каждый читает по главе, а потом передает сослуживцу. Я читал ее в течение года, быстрее не получилось, все очередь не доходила, но я просто не мог не дочитать до конца, так меня проняло… до самых печенок.
— Сделайте мне приятное, примите в дар от меня для вашей библиотеки экземпляр романа «Больше, чем любовь», — пропела Клеманс, — я вам сейчас принесу, он лежит в багажнике, в машине.
— О, сударыня, не усугубляйте коррупцию в рядах чиновничества. Но впрочем, не будем считать это взяткой, а сочтем вашим вкладом в улучшение обеспечения условий жизни и работы полиции, а мы со своей стороны тоже внесем свой вклад… Для меня будет большой честью, если вы и мы, все вместе, забудем об этом маленьком недоразумении…
В громкоговорителе что-то щелкнуло, затрещало, и диспетчер быстро-быстро что-то прострекотал о резне около церкви Св. Магдалины.
На следующий день из утренних газет мы узнали, что в каком-то очень приличном доме убийцы буквально изрубили на куски двух женщин и почтенного прелата и что совершили они сию «кровавую потеху» под аккомпанемент проповеди Папы Римского: при осмотре места происшествия на включенном проигрывателе еще стоял и крутился диск, с которого доносился боговдохновенный, чарующий голос понтифика.
Признаться, я был очень удивлен и застигнут врасплох тем, что Клеманс упомянула о близкой женитьбе, чтобы успокоить представителей правоохранительных органов. Разумеется, все ее творчество преследовало одну-единственную цель: доказать в конце концов возможность освященного Церковью и сопровождаемого пышными празднествами заключения брачного союза между одним из сильных мира сего и одним из представителей мира обездоленных, униженных и оскорбленных. Но ведь когда я заговорил о нашем с ней союзе, в котором мы оба были одинаково свободны и равны, она меня успокоила. Я еще немного напрягся, чтобы принудить себя забыть, что я осознал тот факт, что она в некотором смысле доминирует надо мной, господствует и властвует, что она, хочу я того или нет, ведет меня за собой, как очередного любовника, как дежурного воздыхателя, включенного в состав ее прислуги. На нее, неизменно приветливо улыбающуюся, потоком изливался золотой дождь, и я под этим дождем уже вымок до нитки. Вместо того чтобы сказать: «Ты заставил меня пойти и посмотреть семикомнатную квартиру рядом с Домом инвалидов, где я вдруг ощутила себя старой шлюхой», — она шептала: «Я не могу там с тобой обниматься и целоваться, Огюст, потому что там ты будешь важно вышагивать, как какой-нибудь посол, а я хочу видеть, как ты бегаешь сломя голову и ходишь вприпрыжку». Выходя из двухэтажной квартиры, расположенной на самом верху башни из стекла и бетона, она не признавалась в том, что все это огромное пустое пространство вызывает у нее головокружение, но говорила, что у нее на примете есть и другие квартиры, которые она хотела бы мне показать, потому что они в гораздо большей степени соответствуют моей изнеженной натуре. Иногда она также мне вдруг говорила: «Я знаю тебя так хорошо, словно я сама тебя и создала», — и говорилось это, вероятно, для того, чтобы дать мне почувствовать, что она действительно все время создает меня, что она ваяет. Порой я задаюсь вопросом: бывает ли счастлива глина, разминаемая пальцами скульптора, при всем том, что с виду она кажется такой упругой и непокорной? Всякий раз, когда на меня изливалось «Милосердие Августа», я признавался в глубине души самому себе в том, что есть некая странность, что я никак не могу удовлетвориться выпавшим мне на долю жребием. Однако ничто так ясно и явно не указывало на мое место, как те случаи, когда я сопровождал Клеманс на различные мероприятия после выхода в свет очередного романа; для меня это была довольно неприятная и тяжелая работа. Присутствие Шарля Гранда рядом со мной в группе зрителей не было для меня утешением. Стоя на трибуне или сидя за столом на площадке под прицелом телевизионных камер, Клеманс сияла и сама испускала яркие лучи, словно светило. Своим видом она как бы уничтожала всех приглашенных, окружавших ее: ее красота заставляла блекнуть красоту других женщин, она затмевала их, а мужчины в ее присутствии начинали казаться просто глупцами. И оставалась только она одна. Ведущий телепередачи, представлявший книгу, начинал с нее и заканчивал ею.
Так вот, Клеманс в третий раз представала перед телевизионными камерами, но мог ли я ожидать такого взрыва? Ведущий провел рукой по волосам и произнес:
— Я уже приглашал вас, Маргарет Стилтон. Это был настоящий триумф, и рейтинг передачи «пробил потолок», то есть превзошел все мыслимые и немыслимые уровни, и я признаю, что в том нет никакой моей заслуги. Тиражи ваших произведений уже достигли ста тысяч экземпляров, а сегодня вы находитесь здесь, чтобы представить нам новый бестселлер, чей тираж всего за две недели достиг трехсот тысяч экземпляров, что является абсолютным рекордом. Ваши сестры по перу, здесь присутствующие, и ваши собратья, коих я приветствую и к коим причисляю и себя, задаются вопросом: «Как далеко она зайдет?» Я хочу сейчас же заверить авторов в том, что, чем дальше она зайдет, тем лучше будет для всех остальных. Кто говорит, что литература у нас переживает упадок? Кто говорит, что люди перестали читать? Но я вижу, вы улыбаетесь, дорогая Маргарет? Не скрываете ли вы от нас какую-то тайну? Ну так поделитесь же с нами вашим секретом! Не бойтесь ничего, ведь вы находитесь не в суде, не перед лицом суровых судей.
— Да нет, как раз именно в суде, — сказала Маргарет. — Я чувствую себя виновной и прошу прощения за свой успех. Я никогда ничего не делала особенного для того, чтобы его достичь, кроме того, что любила. И я сейчас чувствую себя так, как, вероятно, чувствовала себя Фрина[4] перед лицом своих судей, которая не могла сделать ничего, кроме как сорвать с себя все одежды, предстать перед ними обнаженной, постоять в абсолютной тишине и уйти.
Клеманс, ослепительно прекрасная в своем элегантном белом костюме, медленно поднялась со своего места и распустила шнурки, красиво переплетавшиеся на лифе и служившие своеобразной застежкой. Глубокая синева ее глаз напоминала синеву Эгейского моря, которую можно наблюдать только летом, на фоне белоснежных мраморных скал. Мы все, замерев между колоннами, ожидали «божественного разоблачения», то есть ожидали, что новоявленная то ли гетера, то ли богиня скинет с себя одежды по примеру своей античной предшественницы. Я закрыл глаза, а Шарль Гранд так стиснул мое колено, что мне стало больно. Все жаждали скандала и боялись его, но все же все с замиранием сердца ждали того неизъяснимо желанного мига, когда восхитительные формы этого тела навечно запечатлеются в памяти. Я услышал, как Клеманс сказала:
— Идем, Огюст.
Клеманс молча удалялась по узкому проходу к выходу. Приглашенные с разинутыми от изумления ртами переводили вытаращенные глаза с нее на меня и обратно. Шарль Гранд шепнул мне на ухо:
— Я вас догоню.
Затем он умоляюще-бессильно простер руки к ведущему, к которому вдруг вернулся дар речи, и тот заговорил, старясь перекричать возникший в зале громкий гул, показавшийся тем более оглушительным после мертвой тишины:
— Тихо, друзья мои, тихо! Давайте утихомирим наши страсти и продолжим. Я на своем веку повидал немало всяких экстравагантных выходок, но, должен признать, ничего подобного ранее мне видеть не приходилось. Ну что же, век живи — век учись, как гласит пословица. Итак, темой нашего сегодняшнего разговора должна была стать проблема успеха и средств его достижения. Быть может, Маргарет Стилтон дала нам наилучший рецепт… Ну же, успокойтесь. Тихо! Тихо!
Ведущий повернулся к одному из гостей, очень худому лысому типу, сидевшему почти в позе роденовского «Мыслителя», уперев локти в костлявые колени и положив подбородок на сцепленные руки, над которыми нависал длинный нос, и произнес:
— Я хотел только подчеркнуть, Марк Дюмур… Да распрямитесь же, расслабьтесь, ничего страшного не произошло! Все это пустая суета! Ну и пусть проваливает отсюда, скатертью дорога! Чего я только в своей жизни не видел… Демонстрации пьяниц, расистов и прочих ни на что не годных, бесполезных людишек! Так вот, вернемся к вашим творениям… Что меня больше всего поразило в вашем последнем труде, так это его название: «Великие державы и эффект неожиданности». Замечательное название! Не считаете ли вы, что, назвав свою книгу именно так, а не иначе, вы сразу же обеспечили ей грандиозный успех?
Тот, к кому был обращен вопрос, расцепил руки и поставил их таким образом, что кончики пальцев одной из них уперлись в кончики пальцев другой с такой силой, что костяшки побелели; он на секунду задумался, а когда заговорил, поразил всех своим голосом, низким и густым, весьма неожиданным для столь тщедушного тела:
— Позвольте мне все же вернуться к нашей сестре по перу, той, что изволила покинуть нас…
— Не знаю, так ли уж это необходимо, — сухо процедил сквозь зубы ведущий, — но поступайте так, как вам угодно, у нас ведь демократия…
— Ну, этому-то я особого значения не придаю… и не особенно этим дорожу, так как считаю, что обращение к демократии — всегда самое последнее средство, последний аргумент в споре…
— Но ведь такова жизнь, не так ли? — усмехнулся ведущий.
Марк Дюмур, казалось, его не услышал или сделал вид, что не услышал.
Увы, в этот вечер наш временщик, наш халиф на час был не в духе, и было от чего. Он забыл о существовании закона определенной последовательности действий и происшествий. А ведь в жизни все происходит точь-в-точь как в карточной игре, когда великий волшебник — время — развлекается, вытаскивая из колоды одного за другим королей, а потом валетов; нас внезапно увлекают за собой черви, а потом столь же внезапно пики пронзают сукно стола, за которым идет игра. И вот мы уже остались с одними бубнами на руках. Автор эссе о повторах, применяемых в качестве стилистического приема, вдруг произнес каким-то глухим, замогильным голосом:
— Если бы я жил настоящей жизнью настоящего мужчины, я бы последовал за этой женщиной. Я приблизился бы к ней, чтобы показать ей мою истинную природу, мой характер, мою сущность, мое естество… чтобы сказать ей: «Возьми все это, потому что это не хуже и не лучше, чем у других; возьми и пользуйся в свое удовольствие, не зная меры».
Он поднялся, а ведущий довольно грубо попросил его сесть на место. Марк Дюмур повиновался и вновь скрючился, словно улитка, стремящаяся спрятаться в свою раковину. Другие приглашенные на передачу присмирели и, казалось, готовы были ходить по струнке, а их взгляды весьма красноречиво свидетельствовали о раздиравших их души сомнениях и страхах насчет того, что они оказались или окажутся не на высоте положения. Камеры поворачивались туда-сюда, чтобы лучше все показать невидимым зрителям, на сей раз, вероятно, очень удивленным тем, что зрелище, вопреки обыкновению, хотя и было безвкусным и пошлым, но не было пресным и скучным. Однако специалистка, которую сейчас «допрашивали» о различных нюансах и поворотах достаточно мирной, можно даже сказать, безмятежной темы, каковой мне представляется тема реставрации произведений искусства, некая Лора Альме дю Пре де Жуи, исполнявшая обязанности почетного секретаря Музея изящных искусств, чье лицо, казалось, было написано кистью Арчимболдо, говорила, вернее, позволила себе говорить таким недовольным тоном, таким скрипучим голосом, словно ей на язык все время попадались какие-то косточки, колючки и скорлупа от орехов:
— Мне очень понравились книги, которые были представлены в ходе сегодняшней передачи. Надеюсь, мое выступление развлечет всех и принесет некоторое успокоение. Восхождение по социальной лестнице и желание оставить на ней свой след выражается также в желании жить во дворце и украшать этот дворец красивыми драпировками, коврами и гобеленами. В книге о гобеленах я попыталась показать все своеобразие процесса создания этих произведений искусства, и для достижения своей цели я развернула обширную панораму от Италии до Фландрии.
— Вы не коснулись Испании?
— Видите ли, в большинстве своем гобелены, хранящиеся в Испании — а там находятся действительно огромные коллекции, — так вот, в большинстве своем так называемые испанские гобелены, как известно, были созданы во Фландрии.
— Простите мне мое невежество.
— Прощаю. Я здесь для того, чтобы сообщить вам эту истину. Однако эти творения рук человеческих, как и сам человек, венец творения, имеют неприятную особенность: они некрасиво стареют. Они утрачивают свои краски, выцветают. Они также становятся жертвами долгих странствий, в которых они сопровождают своих хозяев, жертвами пожаров, войн, насекомых-вредителей, дурных условий хранения в тесных кладовках и сундуках, к тому же они порой гибнут под ножами бессовестных торговцев, кромсающих их на куски.
— Ну не все же торговцы таковы!
— Назовите мне хоть одного, у которого еще сохранились остатки совести… Но вернемся к теме нашего разговора… Итак, в главе, наиболее дорогой моему сердцу, сердцу исследователя, речь идет о восстановлении поврежденной шерстяной ткани. Как, в самом деле, поступать с теми частями гобеленов, что сильно пострадали с течением времени? Как восстановить ткань и вернуть ей те краски, что когда-то очаровали первых владельцев? Где найти искусных мастеров и мастериц, которым можно было бы доверить столь сложное дело и которые не испортили бы то, что дошло в целости до наших дней?
— Везде, — сказал ведущий.
— Совершенно верно. И такие мастера, способные в точности воспроизвести, повторить произведение старых мастеров, не пытаясь превзойти своих предшественников в мастерстве, нашлись. В своей книге я воспроизвела изображения нескольких гобеленов в состоянии до и после реставрации, расположив их друг против друга.
— Да, я отметил это для себя. Например, на страницах 38 и 39 мы видим один и тот же гобелен, но только на одной фотографии в нем зияют дыры, а на другой он уже возрожден к жизни, так что можно понять, что на нем изображен пир Цезаря после победы над Помпеем в битве при Фарсале. Мы видим, как Цезарь пирует среди гор трупов, а рядом насыщаются человеческой плотью львы. О том, что на гобелене запечатлен именно этот сюжет, невозможно было догадаться при взгляде на те лохмотья, что остались от первоосновы.
— Этот эпизод древнеримской истории, воспетый римским поэтом Луканом в эпосе «Фарсалия», является, несомненно, чистым вымыслом, но если бы мы не старались восстановить наши гобелены, мы лишились бы изображения этих великолепных диких животных… Мы могли бы составить себе хоть какое-то представление о красоте этого шедевра по бледному оттиску, по гравюре, сделанной с него во времена правления Людовика Четырнадцатого. Итак, перед нами образец реставрационной работы. Для того чтобы добиться такого результата, требуются отвага и упорство, ведь восстанавливать нить за нитью разорванную ткань, чтобы из изодранной в клочья тени произведения вновь явить свету дня сам шедевр во всем блеске его красоты, неимоверно трудно.
Возгласы одобрения и аплодисменты, последовавшие за сообщением Лоры Альме дю Пре де Жуи мы услышали, уже сидя в машине Шарля Гранда, где мы не могли оторвать глаз от крохотного экранчика телевизора, вернее, от того места, где на этом экранчике «высветился» стул, на котором еще недавно сидела Клеманс. Я находился на заднем сиденье и, чтобы лучше видеть, наклонился вперед, просунув голову между головами Шарля и Клеманс.
— Мы с вами отпразднуем это событие наилучшим образом, племяннички, — сказал Шарль Гранд. — Я завтра же прикажу отпечатать еще пятьдесят тысяч экземпляров. Но куда нам податься? В такой час мы, пожалуй, не найдем открытого приличного ресторана, кроме как у какого-нибудь араба. Дайте-ка мне поразмыслить…
Шарль был чуть старше нас (а может быть, он был нашим ровесником), но он любил называть нас «дети мои», и это обычно не предвещало ничего хорошего. Напротив, Словечко «племяннички» сулило в основном какую-нибудь оригинальную и приятную для нас затею с его стороны. Ведь такие штучки-прихоти в общем-то свойственны дядюшкам. Шарль Гранд был как бы членом нашей семьи, нашим родственником.
— Поедем к Мостаганему, — решил он.
И мы отправились на другой конец Парижа, к кладбищу Пер-Лашез. Когда мы вышли из машины, нам вдруг показалось, что звезд на небе в этом месте гораздо больше, чем в других уголках города. Заведение Мостаганема находилось в двух шагах и являло взору с фасада причудливое зрелище смешения стилей: деревянные арки в мавританском стиле были украшены неоновыми лампами, озарявшими все вокруг холодным призрачным светом. Мы вошли, и нас тотчас же окутало облако запахов жареной баранины и пряностей, к которым примешивался еще и запах благовоний, в основном ладана. Откуда-то доносились мелодичные звуки флейты и ритмичные звуки тамбуринов, по стенам плясали рыже-медные сполохи. Свет был не ровным, а каким-то переливающимся мутновато-опаловым, словно наплывал такими же облачками, как и вязкий жар. Какой-то веселый, жизнерадостный, улыбающийся крепкий парень в белой арабской шапочке на макушке раскрыл объятия, увидев входящего Шарля, и его широкая белая рубаха раздулась подобно парусу, которым он словно окутал нашего друга, когда обнял его.
— Какая честь! Какая радость, брат мой! — залопотал хозяин.
Зал был полон. Владелец ресторана повернулся в сторону компании парней, игравших в микадо за ближайшим столиком; он подал им какой-то знак, и они безропотно поднялись и отправились на кухню, где и скрылись за занавеской из частых нитей искусственного жемчуга; хозяин предложил занять их места, сесть на настоящие стулья, разительно отличавшиеся от всех остальных своих собратьев в заведении, а именно от плетеных стульев.
— Такие же я видела в лавке Пенни Честер, — сказала Клеманс, — я их очень хорошо помню: с высокими спинками, витые, с гнутыми ножками и подлокотниками, изукрашенными инкрустациями из слоновой кости; они стояли в глубине магазинчика, и Пенни любила на них сидеть и пить чай; она уверяла, что именно так ей лучше всего. А чай всегда готовила я.
— Клеманс, — сказал я, — забудь, ради бога, Сюзанну Опла, Саманту, забудь о тех услугах, что ты им оказывала, а также о тех, в которых ты им отказывала. Странно, что ты заговорила о ней сегодня; странно и то, что продолжаешь о ней вспоминать до сих пор.
— Я не могла их больше видеть…
— Вы говорите о стульях, — уточнил Шарль.
— Да. Однажды я выставила их на тротуар перед лавкой, чтобы их выкрасить. И что же вы думаете? Пока я доставала банку с белой краской, они исчезли! Испарились!
— Быть может, кто-то выкрасил их такой краской, что они стали невидимыми? Я пошутил, извини меня, Клеманс. В этом нет ничего удивительного. В нашем мире, где царят низменные нравы и чувства, все перемешивается, все меняется местами, в том числе покупка и кража. Случается же мне находить фразу из одной книги в другой. Как говорится, один и тот же стул, но в другом жилище… а порой случается найти и целый абзац, так это уже, пожалуй, не украденный стул, а целое кресло. Есть настоящие специалисты по такому роду краж, и очень даже известные. Кстати, я даже задумал было учредить премию за успех в сем литературном жанре, но почему-то моя идея никого не захватила и не развеселила. Должно быть, я заблуждался или меня смутил какой-то злой дух… Но раз они тебе так не нравятся, попроси Мостаганема их поменять, вот и все.
— Нет, не надо, ведь он нам предложил лучшее, что у него есть, — сказала Клеманс. — Не станем его обижать.
Мостаганем и два его официанта, походившие на индусов, с пышными, умащенными благовонными маслами и потому сладострастно пахнувшими бородами, принесли вино, мясо на вертеле, бульон в пиалах, кускус, горох, виноград и острый соус.
— Но на каком языке вы с ними изъясняетесь? — осведомился у хозяина Шарль Гранд.
— На смеси берберского и английского, причем на том диалекте, что распространен в Батавии. Они обучались ремеслу в Роттердаме, у моего брата, но он не мог выносить их запаха, вернее, запаха иланг-иланга, которым от них так и несет, — их мать, оставшаяся на Молуккских островах, присылает им посылки.
— Вы купили эти стулья в Париже? — спросила Клеманс.
— Да, на Блошином рынке.
Поделиться книгой: