Самая лучшая месть

Роза стояла на коленях на расстеленном у стены матрасе, одетая только в грязную розовую майку с изображением Большой Птицы.[3] Лицо девочки было перевязано косынкой. Одна рука закована в наручник, цепь от которого шла к закрепленному на стене кольцу.

Она плакала.

— Привет, малышка, — сказала Кельда. — Я пришла, чтобы отвести тебя домой.

Кельда тоже плакала.

Часть первая

Не дразните палача

Глава 1

— Так я могу просто взять и выйти из этой комнаты? Вы это хотите сказать?

Начальник тюрьмы отвернулся, пряча улыбку.

— Можешь остаться, если так хочется. Но в таком случае мне придется брать с тебя плату за полный пансион. И гарантирую, цены тебе не понравятся.

Мужчины стояли в пустом, унылом вестибюле исправительного учреждения штата Колорадо. Просторное помещение этой современной тюрьмы состояло как будто исключительно из бетона и света. С небольшим добавлением кафеля. Оно лишь намекало на то, что находилось внутри, то есть по другую сторону надежных металлических дверей.

Только намекало.

Шагах в десяти от мирно беседующей пары, рядом с охранниками, выполнявшими для публики обязанности то ли привратников, то ли дежурных, стоял, прислонившись к стене, один из помощников начальника тюрьмы. Если бы начальник тюрьмы повернулся к двери, то через стекло увидел бы высокое проволочное ограждение, через которое шел электрический ток, и над ним тугие кольца колючей проволоки с поблескивающими в лучах летнего рассвета капельками росы. За ограждением начиналась растянувшаяся на многие мили прерия. Еще дальше взгляд упирался в зловеще насупленные Скалистые горы.

Впрочем, мысли Тома Клуна пока не устремлялись к далекому горизонту. Его больше занимали немногочисленные детали интерьера. В непривычно большом и незнакомом помещении Тому было не по себе.

— А как я доберусь куда-нибудь? То есть как я выберусь отсюда? — спросил он.

— Адвокат кого-то пришлет. По моим расчетам, они вот-вот должны быть здесь.

— Вот, значит, как? — Клун посмотрел на начальника тюрьмы. Левой рукой пощупал воротник новенькой вязаной рубашки. Пальцами правой притронулся к деньгам в кармане брюк. — Просидел здесь тринадцать лет, а теперь подписал бумаги, получил сотню баксов, кое-какую одежонку и… все? Так, что ли?

— А что бы ты хотел? Чтобы тебя встречал духовой оркестр? Танцовщицы? Надо было предупредить заранее, тогда, может быть…

— Я не это имею в виду.

— Послушай меня, Том. Адвокаты сюда мало за кем приезжают. Большинство ребят отваливают на автобусе. Добираются до Пуэбло или Денвера.

«И обычно возвращаются, — подумал начальник тюрьмы, но высказывать эту мысль не стал. — Интересно, вернется ли… нет, лучше так: когда вернется Том Клун?»

— Большинство из тех, кто выходит отсюда, совершили преступления.

Начальник тюрьмы пожал плечами:

— Спроси их, и они тоже скажут, что ни в чем не виноваты. А можешь и не спрашивать — они все равно скажут то же самое.

— Но их слова вряд ли подтверждает тест ДНК, который прошло орудие убийства.

Начальник тюрьмы ответил не сразу.

— Думаю, что нет, Том. Думаю, что нет.

Взгляд заключенного задержался на циферблате «Таймекса» на руке собеседника.

— Но почему это происходит в пять часов утра? Почему не днем?

На лице начальника тюрьмы не дрогнул ни один мускул.

— Что? Ты разве не выспался? Черт возьми, как я не люблю, когда гости не выражают свои просьбы в четкой форме. А мы так стараемся угодить. — Он состроил сочувственную гримасу. — Надеюсь, если не принимать во внимание сегодняшний ранний подъем, мы ничем не испортили ваше удовольствие от пребывания здесь?

— Серьезный вопрос. Из тюрьмы я выхожу первый раз и не очень хорошо знаю, как это делается, но все-таки удивительно, что процедура включает визит самого начальника и любование восходом солнца.

— Ну, раз серьезным был вопрос, то таким же будет и ответ. Прошлой ночью, получив распоряжение судьи округа Парк, я уже знал, что за тобой приедут. Идея выпустить тебя на рассвете принадлежит мне. Почему я так решил? Потому что не хочу отбиваться от репортеров. Они-то думают, что все произойдет во второй половине дня. А шоу с АСГС[4] и Проектом «Невиновность» ты можешь устроить и в каком-нибудь другом месте, подальше от моей тюрьмы.

Брови у Тома прыгнули вверх — чего-чего, а откровенности от начальника тюрьмы он не ожидал.

— Я вообще не большой любитель шумных мероприятий, — спокойно продолжал тот. — Ты, наверное, и сам успел заметить за столько-то лет. Беспричинной суеты здесь не бывает.

Взгляд Тома Клуна обошел вестибюль по периметру и вернулся к исходной точке, то есть к начальнику тюрьмы. Время, когда мрачноватая ирония этого человека могла прийтись ему по вкусу, осталось в далеком прошлом. За тринадцать лет в одиночной бетонной камере смертника чувство юмора изрядно притупилось. В любом случае начальник тюрьмы был для него человеком чужим и не вполне понятным. Том заметил, что в течение всего их разговора во рту собеседника происходит какое-то странное движение, как будто между зубами у него застряло маковое зернышко, а зубочистки под рукой не оказалось.

Начальник тюрьмы посмотрел через стекло, после чего снова обратился к своему недавнему подопечному:

— Том? Ты, кстати, не против, что я тебя так называю? Нет? Послушай, если ждешь от меня извинения — а мне почему-то кажется, что так оно и есть, — то лучше не надо. Никакого извинения не будет. Суд приказал мне упрятать тебя за решетку, и я сделал это. Теперь суд приказал выпустить тебя, и я это делаю. Я давно взял себе за правило не извиняться за то, что приходится делать по службе.

— Откуда вы знаете, о чем я думаю?

— Откуда? Хм. Наверное, я думал бы о том же, если бы оказался на твоем месте. Хотя мне бы этого и не хотелось.

Он посмотрел на кроссовки Тома, и мужчины рассмеялись.

Звук собственного смеха показался Тому непривычным, как будто смеялся кто-то другой. «Мой первый смех на свободе», — подумал он.

— О чем еще, по-вашему, я могу думать?

— О многом. Тебе неспокойно, даже страшно. Если ты не дурак и если тебе еще не страшно, то это ненадолго. Что-то подсказывает мне, что ты не дурак. А значит, страх тебя не минует. Хочешь пари?

Том покачал головой.

— Страх мне не в новинку. Я провел здесь тринадцать лет и научился не подставлять спину.

— Речь идет не о таком страхе. Хотя и этот уйдет не сразу. Я говорю о страхе перед жизнью, которая прошла. Тринадцать лет — долгий срок. За это время много чего могло произойти. Тогда и там у тебя все было впереди. Ты был ловким парнем, без пяти минут врачом. Сейчас ты — пережиток. Ты освоился здесь, стал своим, привык. Привык к нам, к нашим порядкам. Маленький человек в маленьком мире. — Начальник тюрьмы показал на дверь: — Что там, за стеной? Что тебя ждет? Ты ни черта не знаешь. Те, кто живет там, узнав, где ты был, всегда будут относиться к тебе как к преступнику. Вот что страшно, и если ты это еще не почувствовал, то скоро почувствуешь.

Неприятные слова. Тому стало не по себе, но он все же упрямо покачал головой:

— Я выхожу отсюда не отбывшим срок преступником, а невиновным. И у меня все будет не так, как у других. По-другому.

— Может, да, а может, нет. Жаль, но что есть, то есть… О, кажется, за тобой! — Начальник тюрьмы указал на зеленый «бьюик»-седан, въезжавший на пустующую гостевую стоянку. — Ну что ж, удачи тебе, сынок. Она тебе еще ох как понадобится. — Он открыл дверь. — Бери сумку и двигай отсюда побыстрее, пока кое-кто не успел спохватиться.

Какое-то время Том еще колебался, с сомнением поглядывая на начальника тюрьмы, потом все же наклонился, поднял с пола холщовую сумку с личными вещами и направился к выходу. Как только он оказался за дверью и сделал первый шаг в свободный мир, заместитель начальника оттолкнулся от стены и подошел к своему шефу:

— Как насчет двадцати баксов?

— Я же сказал, что поднимаю до пятидесяти. Но решай сам, Хэнк. На твоем месте я бы не рисковал.

— Двадцатки достаточно, босс.

Бетонированная дорожка, которая начиналась от двери тюрьмы, проходила через ограждение и вела к стоянке, имела длину примерно в пятьдесят футов. Дойдя до середины, Том Клун швырнул сумку далеко вперед и рванул вслед за ней. Набрав скорость, он подпрыгнул и сделал кувырок, после чего отклонился назад, взмахнул руками и, оттолкнувшись ногами, совершил весьма пристойное сальто назад.

Приземление прошло почти идеально. Всего лишь один шажок в сторону.

Начальник тюрьмы протянул руку, а его заместитель беспрекословно положил на ладонь двадцатидолларовую бумажку.

— Откуда вы знали, что он именно это и сделает?

— После того как около месяца назад по тюрьме поползли слухи о его освобождении, Том каждую неделю занимался этим во дворе. Разучивал кувырки и сальто. Кувырки и сальто. Раз за разом. Снова и снова. Вот я и заподозрил, что парень готовит маленькое шоу.

Заместитель покачал головой:

— Черт! Думаешь, что ничего нового уже не увидишь, что видел все, на что способны эти парни, и вот…

Он умолк, а то, что осталось несказанным, унес в прерию утренний ветерок.

Все еще глядя вслед Тому Клуну, начальник тюрьмы проговорил:

— Ты даже не представляешь, как я рад, что здесь нет ни одного репортера. Пришлось бы смотреть всю эту гимнастику раз двадцать в новостях. И всех, включая губернатора, интересовало бы одно: как мы такое допустили и чем вообще здесь занимаемся.

— Так вот из-за чего весь переполох с подъемом в четыре часа утра! Чтобы газетчики не увидели, как он разыгрывает из себя Ольгу Корбут?

— Надю Команечи. Да, ты прав. Это единственная причина, и никакой другой нет.

Том Клун победно вскинул руки и уже открыл рот, собираясь издать триумфальный крик, когда его остановил женский голос:

— Том Клун? Мистер Клун?

Еще не обернувшись, он уже упивался восхитительной новизной мелодии голоса, не принадлежавшего тюремному надзирателю. Том неторопливо втянул воздух, надеясь, что незнакомка пользуется духами. Утренний ветер принес аромат, оправдавший самые смелые его ожидания.

Женщина, которую увидел Том, была очень мила. Ее силуэт четко выделялся на фоне гор, и он, плохо различая детали, все же заметил, что темные волосы убраны назад, а лицо почти не украшено макияжем. На ней были белые джинсы и застегнутая до горла кожаная куртка цвета кларета.

Том еще раз вдохнул ее аромат.

— Мистер Клун? — снова спросила женщина.

Он кивнул и протянул руку. Она не подала свою. Ее правая рука осталась в кармане, а левая лежала на ремне висевшей на плече сумки.

— Да, я Том Клун, — сказал он наконец.

— Здравствуйте. Я специальный агент ФБР Кельда Джеймс. Ваш адвокат попросил меня встретить вас здесь сегодня утром. Я увезу вас отсюда. Добро пожаловать на свободу.

Услышав ее имя, Том испытал сильнейший импульс подбежать и обнять ее, но, почувствовав ее сдержанность, заставил себя остаться на месте. В последние тринадцать лет ему приходилось часто сдерживаться.

— Кельда Джеймс. Бог мой, так это вы… вы…

— Да, я.

И все-таки Том шагнул вперед и обнял ее. Она напряглась, а он, ощутив контуры женского тела, едва не лишился чувств.

— Спасибо, — прошептал он в ее волосы. — Спасибо вам, спасибо.

— Пожалуйста, отпустите меня, мистер Клун. Пожалуйста.

Он послушно разжал объятия и отступил. Тон ее голоса не допускал возражений.

— Это все ваши вещи? — спросила она.

— Да, все остальное я отдал благотворительной организации.

Складки у ее рта едва заметно смягчились. Она усмехнулась:

— Тогда идемте.

Глава 2

1989

Глаза у Марты Риз были красные, а на бледно-зеленом фартуке отчетливо проступали пятна вишневого сока и почти идеально параллельные полосы слюны от ее собственной рвоты. Пальцы у нее дрожали так, что вода из кружки, которую Марта держала в руках, проливалась на колени. Кружку украшало изображение «автомобилистов» из НОР.[5] Парни смеялись.

— Говорю вам, я пришла сюда за чашкой сахара. Знаю, звучит банально, но так оно и есть. Как раз сегодня утром я купила ведерко вишен в придорожном магазинчике — том, что у поворота в город, — и занялась пирожками, но плохо рассчитала, сколько надо сахара, и он у меня кончился как раз в самый неподходящий момент. Такое, знаете, со всеми случается, даже с самыми опытными хозяйками.

Я, конечно, знала, что Грины отправились в Калифорнию навестить детей, но в доме горел свет, а возле крыльца стояла машина той девушки, что присматривала за домом, так что я решила сходить и попробовать занять немножко сахару. Сама Нэнси не печет, однако сахар у нее, конечно, есть. То есть я хочу сказать, что он есть у всех. Ну, может, его нет у диабетиков, но к Гринам это не относится. В том смысле, что они не диабетики. Вот так все и было. Правду вам говорю.

Молодой помощник шерифа сидел напротив миссис Риз на неудобном жестком тиковом стуле, выставленном на веранду дома Гринов. Ему и в голову не приходило усомниться в словах миссис Риз насчет сахара или того, что Грины не были диабетиками.

Небольшой, грубо сколоченный деревянный домишко, в котором миссис Риз жила с мужем — «Это настоящий дом. Уж и не знаю, почему все называют их лачугами», — и дом Гринов разделяло не более пары сотен ярдов. Соединявшая их дорога — вернее, просека в редколесье — была особенно пыльной после сухой весны. Официально лето еще не наступило, тем не менее весь округ Парк уже превратился в очаг возможного возгорания. Соседи говорили о том, что надо сделать, какие принять меры против того, чтобы какие-нибудь мальчишки или неорганизованные туристы, число которых резко возрастало к Четвертому июля, не превратили окрестные горы в огромные пепелища.

Несколько фунтов лишнего веса — «Ну, может быть, двадцать» — заставили Марту пожалеть о том, что она не поехала за сахаром на машине. Дорога к дому Гринов шла довольно круто вверх, так что Марту донимала не только одышка, но и пот, ручейками катившийся по спине и капельками выступавший над верхней губой. Солнце уже скрылось за вершинами, однако температура все еще держалась около семидесяти по Фаренгейту.[6] «Кому-то это, может, и прохладно, только не мне. Мы, те, кто здесь живет, привыкли к немного другой погоде».

Марта и Нэнси Грин не были особенно близки. «Они люди более современные. Но, знаете, мы неплохо ладили». Две семьи действительно оказались хорошими соседями. С приходом зимы они в складчину оплачивали пахотные работы, а с наступлением лета создавали общий фонд для очистки леса от сухостоя на прилегающих территориях. Нэнси Грин не стеснялась заглянуть к соседке за итальянской петрушкой — «Может, не стоило бы и говорить, но, признаюсь, я до сих пор не знаю, что это такое. И почему только итальянцы не могут пользоваться обычной петрушкой?» — так что и Марта не нашла ничего предосудительного в том, чтобы позаимствовать у нее немного сахара, когда ее собственные запасы исчерпались, а тесто для пирожков было уже на подходе.

Перед последним, самым крутым, участком дороги силы покинули Марту окончательно, и она уже подумывала о том, не спуститься ли к дому, чтобы повторить весь путь на машине. Но так и не спустилась.

Обычного звонка у Гринов не было, зато имелась современная система громкой связи, соединенная с телефоном. Аппарат частенько ставил Марту в тупик. Она так и не поняла, что с ним делать — «То ли нужно наклониться и говорить прямо в эту черную коробочку, то ли они услышат меня и так?» Не понимала она и того, зачем вообще, живя в горах, устанавливать такие штуки. Ну кто еще, не считая соседей, может постучать вам в дверь? «Вы не хуже меня знаете, что ни мормоны, ни свидетели Иеговы со своими смешными книжками у нас тут не водятся. Их просто здесь нет. Наверное, считают, что ради нас и стараться-то не стоит».

Марта нажала кнопочку на коробочке. Никто не ответил. Нажала еще раз и снова получила тот же результат. Подозревая, что, может быть, она пользуется хитроумной штуковиной неправильно, миссис Риз обратилась к более привычному средству и постучала в дверь тяжелым латунным молотком, на котором имелась надпись «Грин», сделанная вытянутыми вверх рельефными буквами, немного напоминающими готический шрифт. Подождав еще пару минут, она решила проверить, есть ли кто в доме. Во дворе ее соседи устроили спа — «Мы здесь называем это горячей ванной, но у Нэнси это „спа“. Кто его разберет, верно?» — и Марта подумала, что Айви, наверное, там, хотя ей самой и в голову бы не пришло плескаться в горячем источнике. Миссис Риз знала Айви — так звали присматривавшую за домом Гринов девушку, — но не настолько хорошо, чтобы определить, относится ли та к типу женщин, любящих принимать горячие ванны летними вечерами.

Приняв решение, Марта пошла по дорожке, которая огибала дом с южной стороны — «Я уже бывала там и знала, что это лучший путь», — потом поднялась по деревянным ступенькам и с минуту постояла, любуясь открывавшимся на востоке видом. «Вид у них куда лучше, чем у нас. Вроде бы всего двести ярдов, но разница поразительная. У нас из дома видны только верхушки деревьев, а у Гринов настоящий ВИД».