Время вне времен

Во-первых, классическая парадигма: знание объективно и соответствует реальной действительности. Эта парадигма возникла еще во времена Просвещения. На ней строится классическая наука, классическое образование и классическое (традиционное) представление о реальности.

Во-вторых, неклассическая парадигма: знание субъективизировано наблюдателем. Эта парадигма пришла к нам из квантовой физики, когда выяснилось, что даже простое наблюдение за явлениями микромира уже влияет на их параметры. То есть, наблюдение здесь зависит от наблюдателя. И если в физическом макромире этими эффектами можно пренебрегать, они слишком ничтожны и не сдвигают существующего баланса закономерностей, то в мире метафизическом (в мире «второй реальности») они несомненно работают. Это уже давно было замечено в социологии: «каков вопрос – таков и ответ». Само исследование, независимо от инструментария, накладывает отпечаток на получаемые результаты.

И, наконец, постнеклассическаяили модельная парадигма, характерная, прежде всего, для настоящего времени. Она принципиально отличается от двух предыдущих. Здесь мы вообще не задаемся вопросом, насколько данная совокупность знаний соответствует реальной действительности. Нам достаточно, что такая модель работает.

Примером модельного знания может послужить история, произошедшая несколько лет назад. Осенью 2003 года президенту России была подана докладная записка одного российского аналитика, которая сигнализировала о существовании заговора в государственных силовых структурах. Образовалась утечка в прессу, и разразился грандиозный скандал, ныне, что характерно, уже совершенно забытый. Однако, самое интересное случилось потом. Буквально через несколько дней, а, может быть, и часов, другим аналитиком была подана президенту другая аналитическая записка, где на основании этого же фактурного материала делался точно такой же вывод о существовании заговора. Только уже не среди силовых структур, а среди олигархов. Понятно, что ни та, ни другая модель никакого отношения к действительности не имели. При желании на том же материале можно было построить, к примеру, модель «заговора банкиров», или модель «заговора отраслевых менеджеров», стремящихся утвердить сырьевой диктат, или модель «заговора высших чиновников президентской администрации». Все они оказались бы равнозначными – в том смысле хотя бы, что не поддавались бы никакой проверке.

В ризоме, в размонтированной среде, преобладает именно модельное знание. Модели плывут, как пузыри по воде – лопаются и не оставляют следов. Критерием истинности здесь является лишь эффективность. Если такой фантом позволяет увеличить «личный ресурс» (иными словами – приносит ощутимую прибыль), значит он является истинным – по крайней мере с точки зрения автора.

Еще одним примером модельного знания является образ все того же Ирака, созданный перед последней войной. Ирак, как легко установить по западной прессе, был представлен тогда в качестве новой «империи зла», в качестве сильного агрессивного государства, обладающего мощной армией и спецслужбами, развертывающего в нарушение всех законов оружие массового поражения и, главное, готового это оружие применить. Сейчас уже ясно, что большинство обвинений действительности не соответствовало: данные спецслужб, представивших эти сведения, были, как сейчас принято выражаться, «заточены под заказчика» – в данном случае под желания правительств Соединенных Штатов и Англии, в связи с чем несколько позже также разразился грандиозный скандал. Дело, однако, уже было сделано. На основе именно этой «модели» было принято решение о войне, повлекшее за собой большие геополитические последствия. Причем «модель» продемонстрировала хорошую эффективность: США формально достигли тех целей, которые они тогда перед собой ставили.

Собственно, механизм возникновения информационных фантомов описал еще Умберто Эко в романе «Маятник Фуко». Там на основании действительных исторических фактов была создана впечатляющая картина криптоистории, грандиозного заговора, протянувшегося от Средневековья к нашему времени. Модель также оказалась высоко эффективной – приведя сначала к возникновению секретной организации, а потом – к смерти одного из ее участников.

Бесспорно фантомным (модельным) знанием являются также и «исследования» по всемирной истории академика А. Т. Фоменко с коллегами.

То есть, в эпоху постмодернизма знание утратило универсальность. Оно утратило целостность, которая обеспечивалась существованием матрицы. Произошла его вторичная «медиевизация». В Средние века знание, как известно, было в значительной степени индивидуальным: химия существовала в виде алхимии, то есть результат исследований во многом зависел от автора. Новое время сделало знание универсальным: алхимия стала химией, и результат исследований перестал быть авторизованным; теперь его мог воспроизвести любой человек – разумеется, обладающий определенной квалификацией. Сейчас, в ризоме, в демонтированной среде, вновь доминирует индивидуальное знание: химия, во всяком случае «социальная химия», снова превратилась в алхимию, критерии объективности (универсализма) исчезли, и результат, каков бы он ни был, опять стал зависеть от автора.

Это, в свою очередь, означает, что мы вернулись в магическому восприятию мира. Магическое сознание, которое Л. Леви-Брюль называл «первобытным» [7], не видит в мире объективных законов (универсалий), продуцирующих независимо от человека связную механику бытия. Напротив, оно полагает, что для каждого события или явления, для каждого случая или факта существует свой конкретный источник, лежащий на пределами нашей реальности: «воля духов», «воля местных богов», перетекание «астральных энергий» и тому подобное. Воздействуя на такой источник с помощью заклинания, произведя обряд, мы можем получить соответствующие результаты. В древности этим занимались жрецы, шаманы, колдуны, маги, знахари. Теперь этим занимаются астрологи, экстрасенсы, провидцы, специалисты по оккультным наукам. Иногда, правда, они называют себя «политтехнологами» или «советниками по стратегическому планированию». Суть от этого не меняется. «Новое средневековье», по выражению того же Умберто Эко [8], вступает в свои права.

От пустоты до ризомы

Онтологические характеристики постмодерна пока не слишком понятны. Однако уже сейчас становится очевидным, что эта мировоззренческая формация не представляет собой универсальный механизм демонтажа любой парадигмальной реальности. Конечно, переход от одной крупной исторической фазы к другой – это всегда системная катастрофа: происходит полная деконструкция всех социальных, экономических и понятийных структур, прежняя картина мира прекращает существование, но до сих пор здесь наблюдалась одна железная закономерность: сквозь хаос распадающейся реальности немедленно проступала новая универсальная матрица. Так христианство начало структурировать метафизику бытия почти за четыре столетия до физического распада Римской империи, а протестантская матрица в виде множества еретических сект стала прорастать сквозь Католическое единство задолго до собственно Реформации.

Сходным образом обстояло дело и на более низких системных уровнях. В физике, например, квантовая картина мира начала возникать, когда еще господствовала классическая механика Ньютона, эволюционная теория Дарвина пробивалась сквозь тотальную убежденность в неизменности всего живого.

Общего распада реальности при этом не происходило. Ризома как состояние полностью редуцированного бытия, по-видимому, не образовывалась. Это – нечто принципиально новое, вероятно, впервые появившиеся в истории человечества.

Здесь можно опять-таки провести аналогию с агрегатными состояниями вещества. Первые три из них – жидкое, твердое и газообразное – были осознаны еще в древнегреческой философии (правда, назывались они тогда совсем иначе), а вот четвертое состояние – плазма, в котором, как полагают, находится большая часть вещества нашей Вселенной, было открыто только в 1923 году Ленгмюром и Тонксом. Для ее описания потребовалось проникновение в те сферы физического строения материи, о которых классическая наука даже не подозревала.

Правда, есть и принципиальная разница. Плазма как особое состояние вещества всегда наличествовала в физике мира. Лишь несовершенство способов наблюдения не позволяло ее обнаружить, выявить ее феноменологические характеристики. Ризома же не является имманентным (изначально присутствующим) качеством «второй реальности», она возникла только как результат ее последовательного развития.

В связи с этим эволюцию «второй (отраженной) реальности» можно, видимо, разделить на несколько крупных периодов:

Пустотаили «ничто» – «второй реальности» еще не существует.

Даоили «нечто» – существует что-то, о чем мы не можем сказать ничего конкретного. (Согласно классической формулировке, «Дао, которое можно выразить словами, не есть Дао»).

Хаос– «чистая жизненность», энтелехия, жизнь, еще не обретшая форму. В древнегреческой философии хаосу соответствует дионисийство.

Космос– «структурное бытие», жизнь, обретшая конкретные бытийные формы. В античном мышлении, ставшем потом европейским, – это аполлоническая, эстетизированная реальность.

Хтонос– «структурность, лишенная жизненности», вследствие чего она приобретает монструозный характер. Примером хтонического состояния бытия является, на наш взгляд, «период развитого социализма» в СССР.

Ризома– «вырожденное бытие», полный распад, реальность, утратившая не только жизненность, но и структурность.

Не следует, как нам кажется, опасаться эклектичности подобной «сборки», где представления первобытных народов совмещены с древнекитайской и древнегреческой философией, а она, в свою очередь, – с новейшими воззрениями синергетики о связи хаоса и структурности. Это эклектика – мнимая. Она вызвана ограниченностью частных цивилизационных матриц. Как сюжет гигантской мозаики становится обозримым лишь после укладки в его основу множества смальт, кстати отличающихся друг от друга по цвету, по размеру, по химическому составу, так и глобальную трансценденцию,видимо, единую для всего человечества, можно реконструировать, лишь совмещая различные гносеологические конструкты. Только тогда проступает в движении бытия некий сюжет, только тогда удается заметить в нем некие закономерности.

Очевидно, например, что говорить о матричной (структурированной, парадигмальной) реальности, той реальности, которая объединяет личный смысл с социальным и далее – с трансцендентным, можно только начиная со стадии Космоса, хотя какие-то протоматричные структуры в виде верований, доктрин, конфессий, индивидуальных прозрений, зарождаются еще в онтологии, образованной Хаосом. Другое дело, что утвердившаяся затем универсальная матрица может в процессе развития переплавить их до полной неузнаваемости. Как, например, христианство, соответствующим образом трансформировав, включило в себя многие языческие обряды.

И также вполне очевидно, что в каждом последующем онтологическом состоянии присутствуют все предыдущие. В ризоме присутствуют и Пустота, и Дао, и Хаос, и Космос, правда в таких количествах, которые зачастую трудно идентифицировать. Это нечто вроде реликтового излучения, оставшегося в мире со времени образования нашей Вселенной. Наиболее отчетливо здесь, разумеется, представлен Хтонос – бывшая матрица, «теневая реальность», являющаяся, тем не менее, для многих истинным бытием. Жизнь без жизни – характерный признак ризомы. Не случайно Папа Римский Иоанн Павел II назвал современную западную цивилизацию «цивилизацией мертвых».

В такой ситуации трудно сделать какое-либо прогностическое обобщение. Ризома, «безматричная реальность» – действительно новое состояние бытия, с которым человечество раньше не сталкивалось. Если трансмутация «отраженной реальности» представляет собой некий Вселенский цикл, повторяющийся раз за разом в течение нескольких тысячелетий, значит впереди у нас – Пустота, определить которую сейчас невозможно, а затем, видимо, новое восхождение по ступеням Дао, Хаоса и Структурного Космоса. Причем, учитывая накопленный человечеством экзистенциальный опыт, можно полагать, что это будут «другие» Дао, Хаос и Космос.

Если же трансмутация – процесс векторный, то есть необратимый, имеющий определенное направление, значит через какое-то время может возникнуть новая универсальная матрица, новое воплощение трансценденции, которая интегрирует собой совокупность «частных реальностей». Тогда «время вне времен» завершится, мир вновь обретет некую целостность. Правда, что это будет за целостность, мы пока представить не в состоянии. Возможно, это будет нечто такое, что абсолютно противоречит нашим сегодняшним представлениям.

Однако также вполне вероятно, что ризома – это надолго. Процесс деконструкции прежней, индустриальной реальности еще не закончен. Об этом свидетельствует и агрессивный характер нынешнего постмодернизма, который демонтирует практически все, имеющее хоть какую-то целостность. Это, кстати, любопытное противоречие. Равенство, провозглашенное «деконструкторами», вводится насильственными, тоталитарными средствами. Оно само становится тоталитарным. Так, дойдя до максимума, смыкаются две экзистенциальные крайности.

Наконец, возможно, что ризома – это просто форма существования когнитива. Это его онтологическая среда, даже в принципе не приемлющая никакой интеграции.

Это действительно новый, парадоксальный статус реальности.

И теперь он приобретает всеобщий характер.

Запад после Христа

Переход в состояние «вырожденного бытия» означает для западной цивилизации полную деконструкцию христианской матрицы. К началу третьего тысячелетия христианство утратило два таких своих фундаментальных качества, как универсальность и трансценденция.

Любая мировая религия, помимо механизма спасения – мистического, выраженного в слиянии души с богом, или даже физического, через множество последовательных воплощений, – привлекает миллионы сторонников еще и тем, что предлагает им абсолютную идентичность, заведомо более действенную, чем идентичность семейная, родовая, национальная, расовая или государственная. В христианском «тексте» это выражено известной формулой «несть ни еллина, ни иудея», которая подразумевает, что принадлежность к данному вероучению важней всего остального. Предполагалось, что единство во Христе, безоговорочно доступное каждому, преодолеет все те различия, которые до сих пор порождали большинство конфликтов в истории, сделает людей равными, поскольку при общении с богом социальный статус значения не имеет, превратит человечество в общность, руководствующуюся законами справедливости.

Сейчас понятно, что эти надежды не оправдались. Единства мира на основе заповедей, провозглашенных две тысячи лет назад, не возникло. Более того, его нет и среди самих христиан. Ведь даже поднимая вопрос о существовании всей христианской цивилизации, скажем, в сфере ее противостояния мощным цивилизациям ислама и конфуцианства, западное сознание подразумевает под ней, как правило, лишь США (в основном довольно «позднюю» протестантскую версию христианства) и Европу (специфически модернизированное протестантско-католическое сообщество). При этом остаются за скобками вся Латинская Америка, где исторически преобладает «чистый» католицизм, и Россия, где основной религией является православие. Хотя и та, и другая конфессия стояли у истоков христианского мировоззрения. К той же области относятся бомбежки Соединенными Штатами Югославии (христиане вершат насилие над христианами) или отсутствие в Конституции объединенной Европы каких-либо упоминаний о ее христианском формате. То есть, обнаруживает себя принципиальный фактор: цивилизационные различия, накопленные крупными этносами за предшествующие столетия, – различия в культуре, социальных структурах, национальности, обыденной жизни и языке – являются для них более актуальными, чем мистическая религиозная общность. При решении острых международных проблем никому и в голову не приходит апеллировать к христианским принципам. Очевидно, что христианство, несмотря на формальную принадлежность к нему примерно миллиарда людей, перестало быть универсальной доктриной даже для своих приверженцев.

Это, вероятно, еще один «сквозной» исторический вектор. Глобальная трансценденция, что бы под этим в разных культурах ни понималось, сначала была разделена мировыми религиями – иудаизмом, буддизмом, конфуцианством, христианством, исламом, затем сегментирована конфессиями, в случае христианства это – православие, католицизм, протестантизм со всеми его ответвлениями, далее национализирована государствами в виде конкретных национальных церквей и, наконец, по крайней мере на Западе, полностью приватизирована, став личным делом каждого отдельно взятого человека. Частное вновь начало преобладать над общим. Принадлежность к партии, этносу, государству стала для человека важнее, чем принадлежность к единому вероучению. Формально христианство еще сохраняет черты мировой религии, но по сути оно уже давно трансформировалось в конгломерат самостоятельных сект.

С другой стороны, исчезает и само божественное (чудотворное) содержание христианства. Почти вся его сверхъестественная атрибутика, до недавнего времени рассматривавшаяся исключительно как прерогатива господа бога, ныне полностью технологизирована и сведена к набору вполне обыденных, бытовых операций. Получение огня, первоначально «дара богов», превратилось, после изобретения спичек и зажигалки, в привычное повседневное действие. Прежнего мистического изумления оно больше не вызывает. Всеприсутствие, тоже качество, долгое время считавшееся божественным, сейчас, благодаря Интернету, вошло в реальную жизнь. Пользователь Всемирной Сети может, если не физически, то виртуально, присутствовать почти в любой точке земного шара. При желании даже – в нескольких точках одновременно. Всемогущество, понимаемое прежде всего как возможность уничтожения целых стран и народов, перешло к современным армиям, которые могут справляться с этим вполне успешно. А кодификаты морали, выраженные первоначально в Десяти заповедях Моисея и Нагорной проповеди Иисуса Христа, переведены сейчас в Декларацию прав человека и сугубо светское государственное законодательство. Даже спасение души более не связано с верой. В основных протестантских конфессиях, как мы уже говорили, оно осуществляется через профессиональную деятельность: собственно вера здесь от человека не требуется, а решения Второго Ватиканского собора (1965 г.), постановившего, что спасение возможно даже для атеистов, если, конечно, они ведут праведный образ жизни, что уже само по себе является признаком благоволения божьего, свидетельствует о том, что спасение без веры возможно теперь и в католицизме.

Христианская трансценденция таким образом почти полностью утилизирована. Западная цивилизация овеществила ее в конкретных технологических и социальных конструктах. Это, конечно, еще далеко не Царство Божие, составлявшее общественный идеал Европы в течение многих веков, но мистическая перспектива, которую христианство ранее перед человечеством открывало, ныне, по завершению индустриальной фазы развития, оказалась безнадежно исчерпанной. Западное сознание утратило мистическую вертикаль. Вечность превратилась во время, лишенное метафизической перспективы.

Без будущего

Истощение трансцендентного измерения породило на Западе жестокий кризис футурологии. Фактически, западная цивилизация не имеет сейчас целостной концепции будущего и при стратегировании развития, переводимого затем в конкретные геополитические решения, опирается на доктринальные прозрения Ф. Фукуямы, Э. Тоффлера и С. Хантингтона. Эти доктрины не сводимы пока в единый концептуальный сюжет, но как палеонтологи по разрозненным костям, найденным при раскопках, более-менее достоверно восстанавливают облик древних рептилий, так по базисным дискурсам ведущих западных футурологов можно реконструировать нынешнюю прогностическую направленность евро-атлантической цивилизации.

Френсис Фукуяма, американец японского происхождения, повторяет вслед за Гегелем мысль о «конце истории». По мнению Фукуямы, после крушения фашизма и коммунизма у либерального (западного) мировоззрения нет больше стратегических конкурентов: российский (советский) экспансионизм, скорее всего, уже не возродится, китайский (коммунистический) экспансионизм тоже безвозвратно исчез, теократические или националистические государства бесперспективны, поскольку представляют собой прошлое, а не будущее. Мы присутствуем при завершении идеологической эволюции человечества, при торжестве западной демократии как окончательной формы правления. В результате основной коллизией современности Фукуяма считает конфликт между странами, уже принадлежащими к «постистории» (то есть, собственно Западом и его союзниками – АС), и теми странами, которые по-прежнему пребывают «в истории» (то есть, развивающимися государствами Третьего мира – АС) [9].

Позже, однако, наблюдая подъем коммунистического Китая, взлет «восточных тигров»: Южной Кореи, Тайваня, Малайзии, Сингапура, возрастающую пассионарность Мира ислама, отвергающего западное представление о либерализме, Фукуяма несколько скорректировал свои выводы, назвав главной трудностью Запада уже не конфликт двух времен – истории и постистории – а эпоху разрыва, определяющую собой все остальное, то есть переход от индустриальной цивилизации к информационной, за который, как он считает, человечеству придется заплатить огромную цену [10].

Примерно то же, хотя и в более общих координатах, утверждает концепция Тоффлера. Придерживаясь разработанной им крупномасштабной схемы истории, Э лвин Тоффлер,приобретший известность еще в 1970-х годах книгой «Футурошок», также считает, что основной конфликт нашей эпохи – это не конфликт «Запад – Юг» или «Запад – Восток», а конфликт трех миров, существующих одновременно: аграрного, промышленного и информационного. Причем, по мысли Тоффлера, информационное общество, которое сейчас возникает, станет обществом по-настоящему творческим (креативным), главным его ресурсом будут не капиталы, а знания, в связи с чем власть от демократии большинства перейдет к транснациональному меньшинству. Утвердится своего рода «постиндустриализм для избранных». Этим новое общество будет принципиально отличаться от предыдущих форм человеческой цивилизации [11].

Однако наибольшее прикладное значение имеет, на наш взгляд, концепция С. Хантингтона о конфликте цивилизаций. Профессор Гарвардского университета Самюэль Хантингтонзначительно конкретнее других авторов. Он прямо утверждает, что период господства одной (западной) цивилизации завершается, мир вступает в эпоху мультицивилизационного взаимодействия: модернизация экономики привела к росту могущества незападных цивилизаций, и культурное разнообразие Востока и Юга ныне бросает вызов западному универсализму. Войны наций, характерные для XIX века, и войны идеологий, преобладавшие в веке XX, сменяются войнами цивилизаций с расстановкой сил по принципу «Запад и все остальные». Этот процесс, с одной стороны, обостряется глобализацией, которая, делая мир «тесным», способствует возрастанию числа межцивилизационных контактов (предъявлению идентичностей), а с другой стороны, провоцируется и самим Западом, фактически силой навязывающим Третьему миру свою систему ценностных приоритетов [12].

Значимость концепции Хантингтона – в ее конкретных геополитических рекомендациях. Хантингтон полагает, что Западу необходимо принять ряд мер, которые обеспечили бы его цивилизационное выживание. Это, во-первых, включение в «Запад» нескольких регионов, имеющих с ним значительную цивилизационную общность, прежде всего – стран Восточной Европы и Латинской Америки. Во-вторых, это – сохранение военного превосходства Запада, а значит ограничения для Третьего мира в новейших стратегических вооружениях. Отсюда – последовательная борьба западных государств за нераспространение оружия массового поражения. В-третьих, это – провоцирование трудностей в исламско-конфуцианских отношениях, поскольку именно две эти цивилизации (мусульманскую и китайскую) Хантингтон считает наиболее опасными соперниками для Запада. Далее это – поддержка групп прозападной ориентации во всех странах и усиление роли тех международных организаций, которые отражают политические и экономические интересы Запада [12].

Нетрудно заметить, что нынешняя геополитика лидирующих индустриальных держав в своих основных чертах исходит именно из концепции Хантингтона. Действия Соединенных Штатов и их союзников в Югославии, Ираке и Афганистане, занесения ряда стран (Северной Кореи, Ирана, Ливии) в «список изгоев», против которых может быть применена военная сила, поспешное расползание НАТО по Восточной Европе с одновременным проникновением самих США в Грузию, Азербайджан и Среднюю Азию, почти насильственное «вскрытие» (либерализация) экономики государств Третьего мира с помощью ключей-кредитов, предоставляемых лишь на определенных условиях – все это слишком хорошо вписывается в концепцию Хантингтона, чтобы быть простым совпадением.

Запад, то есть Европа и США, действительно втягиваются сейчас в войну цивилизацийи рассчитывают ее выиграть, используя свое нынешнее военное и экономическое превосходство.

Это стратегия «продолженного настоящего», стратегия удержания распадающейся реальности. Подлинного будущего, будущего, имеющего перспективу, она не создает.

Рим и варвары

Современный исследователь задает вопрос: О какой стране идет речь, если учитывать следующие ее характеристики? «Форма политического правления – республика; каждый полноправный гражданин участвует в выборах местных и центральных властей. Международное положение – доминирующее; в мире нет военной силы, которая могла бы тягаться с данной страной. Главные черты исторического развития за предшествующие 200 лет – безостановочное расширение границ и возрастание численности населения. Этнический состав – конгломерат многих национальностей при господстве одного официального языка. Состояние экономики – уверенный рост общенационального богатства на основе развитых рыночных отношений [13]».

Ответ кажется очевидным: Соединенные Штаты Америки конца XX – начала XXI века. Однако, если назвать Древний Рим конца II века до нашей эры, ошибки тоже не будет.

Сходство действительно необыкновенное. Древний Рим периода своего расцвета тоже, как представлялось, не имел реальных стратегических конкурентов. Влияние его простиралось фактически на всю европейскую Ойкумену, захватывая Северную Африку и Среднюю Азию. Казалось, что так будет всегда. Весь мир будет устроен по римскому образцу. Чем это закончилось мы знаем. Об этом в центре итальянской столицы свидетельствуют развалины Колизея.

Конечно, исторические аналогии – вещь рискованная. Всегда можно сказать, что на дворе – совсем другая эпоха. Тогда была конная эстафета, теперь – Интернет. Тогда были луки, копья, мечи, теперь – танки, ракеты и сверхзвуковая авиация. И все же просто отмахнуться от аналогий тоже нельзя. В аналогиях отражаются внутренние механизмы истории. Они проявляют себя в любой эпохе, и «Римский проект», который сейчас пытаются осуществить Соединенные Штаты, подвержен тем же закономерностям, что и проект эпохи Цезаря или Домициана.

Если отбросить частности, заслоняющие суть идущих сейчас глобальных процессов, то западная версия бытиявыглядит следующим образом.

Существует когнитивное общество: Соединенные Штаты, Европа и примыкающие к ним «родственные государства» – мир завтрашних технологий, мир высокого уровня жизни. Этот мир опирается на «экономику знаний» («штабную экономику», экономику, управляющую мировой экономикой) и концентрирует в своем ареале практически весь духовный и материальный потенциал человечества. И существует аграрно-индустриальное общество– мир низкого уровня жизни, промышленная зона западных стран, источник сырья, кадров, источник дешевой рабочей силы.

Экономическими посредниками, регулирующими отношения двух разных миров, являются мощные негосударственные организации, возникшие за последние десятилетия: транснациональные корпорации, Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация и другие. Они извлекают прибыль из разницы между дешевым производством в аграрно-индустриальном мире и высокой ценой конечного продукта на Западе, продаваемого большей частью опять-таки в индустриальный мир, и направлять эту прибыль на поддержание и развитие «когнитивного общества».

Гарантом же подобного мироустройства являются, в свою очередь, военные силы Запада, готовые «навести порядок» в любой точке земного шара.

Фактически, это концепция «золотого» и «черного» миллиардов, концепция «новой буржуазии» и «нового пролетариата». Меньшая часть человечества будет пребывать в будущем, пользуясь всеми благами, которые накопила к этому времени цивилизация: патрицианский уровень жизни и демократия, социальное страхование и личная медицина, свобода перемещений и мгновенный доступ к любой информации, а большая часть человечества останется в «диком» прошлом, где будут царствовать реальная нищета, неграмотность, эпидемии, диктаторские режимы, конфликты на этнической или религиозной почве.

Такая «версия бытия» вряд ли по-настоящему осуществима. Она соотносится с конкретной реальностью так же, как теория коммунизма с практикой построения социализма в СССР, как первоначальные представления о Царстве Божьем с крестовыми походами, инквизицией и нынешними кровавыми религиозными распрями.

Можно указать по крайней мере на три фактора, свидетельствующих о том, что западная цивилизация приближается к катастрофе.

Во-первых, это «вечное желание варваров сокрушить Рим». На языке социопсихологии это называется «стремлением к справедливости». Неравноправность экономических отношений Запада с Третьим миром вполне очевидна: одни только Соединенные Штаты потребляют сейчас около 40 – 45% всех мировых ресурсов, это при том, что население их составляет менее 5% общей численности человечества. Колоссальное количество ресурсов поглощает Европа. Что-то приходится на долю Японии и «близких Западу стран». В результате Третьему миру остаются такие крохи, которых не хватает даже на поддержание чисто биологического существования. Иллюстрацией здесь может служить пример Индии, где несмотря на интенсивно осуществляемую модернизацию производства, сотни тысяч людей в крупных промышленных центрах вынуждены обитать прямо на тротуарах, не имея представления о том, что такое собственное жилье. За каждой семьей закреплен свой участок, который переходит «по наследству» из поколения в поколение.

Причем, в рамках индустриальной фазы данное противоречие неразрешимо. Никакая политическая риторика насчет того, что либерализм, то есть свободный рынок, автоматически принесет процветание в отсталые страны, не может заслонить вполне очевидного факта: ресурсов на всех не хватит, и при существующем экономическом мироустройстве большая часть человечества обречена на постоянную нищету.

Это осознают и некоторые западные экономисты. В частности, Джордж Сорос, человек в области мировых финансов достаточно компетентный, считает, что глобализация, по крайней мере в ее современном формате, создает явный экономический перекос в пользу развитых стран: богатые становятся еще богаче, а бедные – еще беднее, и предлагает даже специальный механизм (особый налог) по перераспределению мировых доходов [14]. Предложение, надо сказать, утопическое. Чтобы реально изменить удручающую ситуацию в Третьем мире, Западу надо расстаться с такой долей своих нынешних прибылей, которая сразу же скажется и на его развитии, и на уровне жизни. На это западная цивилизация не пойдет никогда, а значит конфликт «Запад и остальные» будет приобретать все более острую форму.

Вторым же фактором, на наш взгляд, является «преобразованное» соотношение сил. Глобализация, которые первоначально привела западную цивилизацию к процветанию, в данном случае начинает работать против нее. «Штабная» западная экономика все больше виртуализируется. Это значит, что основную прибыль она получает уже не из реального (физического) производства товаров, а из тех операций, которые целиком лежат в непроизводительной сфере: информационный бизнес, реклама, сфера услуг, «имиджевый капитал», управление, игра на курсах валют и акций. В США, например, реальное производство дает сейчас только 20% внутреннего валового продукта, остальные 80% образуются там, где никаких товаров не производится [15]. Вытеснение «грязной» индустриальной экономики в Третий мир сделало Запад зависимым от него в товарном и сырьевом отношении. Это продемонстрировал еще энергетический кризис 1973 г., буквально потрясший всю западную систему. «Впервые Юг диктовал свою волю индустриальному Западу, и Запад отступал, бросая оружие и пленных. (Были) выброшены из истории сверхзвуковые авиалайнеры. Сданы на слом пассажирские трансатлантики. Поставлены на прикол танкеры. Пошли на свалку автомобили. Остановлены почти все космические программы» [16]. Нет сомнений, что в кризисной ситуации этот удар может быть повторен.

И, наконец, глобальные связи, делающие государственные границы прозрачными, размывают не только этнические особенности Третьего мира, подвергающегося вестернизации, но и цивилизационную общность самого Запада. Вынужденный, вследствие острого демографического кризиса, импортировать рабочую силу из бедных стран, Запад становится все менее «европейским» и «американским». «Арабизация» Франции, «тюркизация» Германии, «албанизация» Италии, «латинизация» Соединенных Штатов – процесс, который, вероятно, уже не остановить. Причем, если раньше иммигранты достаточно быстро ассимилировались в среде Запада, пополняя уже в первом, в крайнем случае, во втором поколении число его лояльных, законопослушных граждан, то теперь они образуют изолированные анклавы, целые регионы, сохраняющие свой язык, культуру, свои обычаи. «В Европе христианские конгрегации вымирают, церкви пустеют, зато мечети заполняются все активнее. В одной только Франции сегодня проживает пять миллионов мусульман, а на территории Европейского союза в целом – от двенадцати до пятнадцати миллионов. В Германии насчитывается пятнадцать тысяч мечетей.... Ислам вытеснил иудейство с позиции второй по распространенности религии в Европе» [5]. Не лучше, впрочем, положение и в Соединенных Штатах. Число граждан США мексиканского происхождения составляет сейчас более 20 миллионов. Считается, что еще 6 миллионов находятся там нелегально. «(Они) не испытывают ни малейшего желания учить английский... их дом Мексика, а не Америка... они кичатся тем, что по-прежнему остаются мексиканцами.... Они имеют собственное радиовещание и телевидение, собственные газеты, фильмы и журналы; ныне мексиканские американцы создают в США испаноязычную культуру, отличную от американской. То есть, фактически становятся нацией внутри нации» [17].

Запад необратимо утрачивает внутреннее единство, и, возможно, завоевание этого цивилизационного ареала произойдет вовсе не военным путем, требующим колоссальных жертв, а вполне обыденным мирным. Как раньше Запад, используя свое технологическое превосходство, колонизировал Юг и Восток, так теперь Юг и Восток, используя свое демографическое превосходство, постепенно, за счет «ползучей миграции», колонизируют Запад.

Впрочем, призрак военного столкновения тоже вполне реален. Не следует обольщаться громадным технологическим превосходством западным стран, действительно побеждавших последнее время почти во всех локальных конфликтах. Юг и Восток уже выработали собственную стратегическую инициативу. У них уже давно есть ответ, способный поставить под сомнение все западное могущество.

Сумерки богов

Культурологи, занимающиеся проблемами будущего, не случайно пишут о начинающемся в наше время «конфликте цивилизаций». Именно цивилизационные, исторические особенности мировых культур начинают сейчас играть все большую роль в глобальном противостоянии. И конкретная экономическая конфигурация какого-либо крупного государственного образования, и его политика, и его военная мощь представляют собой лишь технологическое выражение особенностей данной культуры. Победы и поражения зарождаются вовсе не на заводах, выпускающих, пушки, танки и самолеты, они зарождаются, прежде всего, в культурном самосознании нации.

В этом смысле индустриальные страны Запада имеют колоссальную слабость перед странами Востока и Юга: в западной культуре традиционно высока ценность человеческой жизни. Это связано с тем, что основные очаги западной цивилизации исторически развивались в умеренных и высоких широтах, где суровые по сравнению с южными странами климатические условия останавливали демографические показатели на достаточно низком уровне. Северные народы всегда были заметно малочисленнее, чем южные. Здесь отсутствовало классическое рабовладение, обезличивающее и обесценивающее человека, и даже в самые жестокие времена средневековых конфликтов, военные действия велись таким образом, чтобы избегать слишком больших потерь среди гражданского населения. В Европе не было ни опустошительных войн «степного» типа, которые практиковали кочевники, ни истребления целых народов, как это было принято в некоторых азиатских завоеваниях.

Такое отношение к человеку сохранилось в западной цивилизации и поныне. Точнее, оно даже усилилось, поскольку стоимость жизни в обществе культивируемого индивидуализма существенно возросла, а спад рождаемости, затронувший почти все развитые индустриальные страны, сделал жизнь каждого человека поистине уникальной.

Страны Запада при осуществлении военных действий панически боятся людских потерь и стараются избегать их всеми возможными способами. Гибель одного-единственного солдата при проведении какой-нибудь «миротворческой» операции вызывает целый шквал общественного негодования, ветеранам «Бури в пустыне» каждое недомогание до сих пор компенсируется громадным количеством весьма дорогих государственных льгот: еще бы, они пострадали в «битве за демократию», а за судьбой нескольких рядовых, случайно попавших во время Косовского конфликта на территорию Югославии, с напряженным вниманием следила чуть ли не вся Америка.

Напомним, что миротворческие подразделения США покинули Сомали после того, как 18 солдат угодили в засаду и были убиты. А когда президент Клинтон приказал бомбить Сербию, он одновременно распорядился, чтобы самолеты не опускались ниже 15 тысяч футов – нельзя рисковать жизнями американских пилотов [18].

В рамках классической «европейской войны» эта специфическая слабость Запада использована быть не может: здесь, в основном, происходит столкновение техники, а не людей. Зато она вполне успешно может быть использована в русле тех новых военных стратегий, которые современный Запад называет «террористическими».

Президент той же Югославии, Слободан Милошевич, например, мог если и не выиграть необъявленную войну против стран НАТО, то по крайней мере нанести им удар такой силы, от которого общественное сознание Запада оправилось бы очень не скоро. Для этого ему нужно было только собрать старую сельскохозяйственную авиацию, которой у Югославии вполне достаточно, загрузить ее бомбами средней мощности, что для югославских военных также проблемы не составляло, и в хаотическом порядке, ночью направить через Адриатику. Полетное время до итальянской границы примерно сорок минут, цели, движущиеся на малой высоте и с низкой скоростью, обнаруживаются радарами плохо, ночное время ограничило бы возможность использования истребителей с американских авианосцев, а противовоздушная оборона Италии, по сообщениям самих же итальянских газет, в случае нападения продержалась бы всего две-три минуты.

Южная Италия в тот момент была забита складами горючего, смазочных материалов, техники и боеприпасов для войск НАТО. Огненный ад, который бы там возник, похоронил бы все надежды стран Запада на бескровное умиротворение.

Конечно, на подобный беспрецедентный шаг еще нужно было решиться, и президент Милошевич как политик, принадлежащий именно к европейскому типу сознания, осуществить такую акцию просто-напросто не осмелился, но ведь в том-то и заключается специфика восточной и южной цивилизационных культур: жизнь человека имеет здесь совершенно иное ценностное измерение, использование смертников для достижения цели представляется вполне естественным.

В христианской религии человек устремлен к богу, наивысший смысл жизни – соединиться с создателем, однако при этом за человеком все-таки остается свобода выбора и конкретный путь к спасению души он выбирает самостоятельно. В исламе же человек богу – принадлежит, жизнь его предначертана и заранее определена божественной волей, человек не имеет права уклониться от исполнения долга и, если бог во имя высоких целей требует жизнь, то человек ее безропотно отдает.

Эта разница трансценденций обеих культур определяет разницу мировоззрений, образов жизни, социальных устройств, политики, экономики.

Она же определяет и разницу «естественных» технологий войны, используемых обоими гигантскими суперэтносами.

«Камикадзе», священным ветром, назвали японцы ураган невероятной силы, разметавший в 1281 году флот монгольского хана Хубилая, посланный для завоевания Японии.

В конце второй мировой войны, находясь уже в преддверии тотального поражения, японцы даже сформировали особые части летчиков-камикадзе, которые загружали свои самолеты бомбами и взрывчаткой, взлетали – иногда без шасси, чтобы исключить возвращение – и затем таранили американские корабли. Решающего ущерба флоту США камикадзе не нанесли, фатальный для Японии ход войны переломить таким способом не удалось, но идея профессиональных смертников, ради победы жертвующих собой, была впервые воплощена в жизнь.

Сейчас, с появлением новых технологических средств, она обрела необыкновенную силу.

Западный мир беззащитен перед стратегиями «неограниченного террора». Он ничего, по крайней мере в данный момент, не сможет противопоставить тому, что сотни и тысячи смертников начнут просачиваться на его территории – подрывать себя в магазинах и государственных учреждениях, на вокзалах, в автобусах, в самолетах, в офисах крупных фирм. Даже несколько согласованных акций подобного рода, как показывает недавний опыт, способны вызвать панику, охватывающую целые города, а если счет действий террора возрастет, например, на порядок, государственная система Запада просто утонет в хаосе.

Еще большие потрясения может вызвать применение биологического оружия. Дело здесь, конечно, не в письмах с таинственным порошком, посланных в свое время в Государственный департамент Соединенных Штатов и якобы содержащих споры сибирской язвы. Эта акция, скорее всего, имела целью лишь психологическое устрашение. Письма, в конце концов, можно перехватить. Однако достаточно нескольким десяткам людей, скажем, подросткам или даже женщинам с грудными детьми, получившим инъекции остро заразного боевого вируса, потолкаться в течение часа в крупнейших аэропортах Европы и США, откуда пассажирские рейсы уходят буквально каждые десять минут, и грандиозная эпидемия, сравнимая разве что со средневековой чумой, охватит весь Западный ареал.

Конечно, в координатах европейского гуманистического сознания подобные акции выглядят просто чудовищно. Однако, не следует забывать, что с точки зрения восточных и южных цивилизаций индустриальные страны Запада также ведут против них игру без правил. Силовые операции НАТО, проводимые односторонне, без учета мнения мирового сообщества, безусловно разламывают существующий международный порядок, и, следовательно, в противостоянии им, которое Юг и Восток рассматривают исключительно как оборону, также можно не считаться ни с какими правилами и законами.

Кстати, Наполеон, вторгшийся когда-то в Россию, тоже жаловался на то, что русские воюют против него не по правилам: партизанскими отрядами разрушают коммуникации войск, нападают с тыла, захватывают обозы с продовольствием и боеприпасами. Тогда как, согласно главенствующим воззрениям той эпохи, гражданское население во время военных действий должно было сидеть по домам и после исхода кампании безропотно перейти под управление победителя.

Причем, не слишком вероятно, что стороны смогут договориться между собой. Слишком велики уступки, на которые потребуется пойти в данном случае участникам конфронтации. Исламский мир должен будет отказаться от религиозной экспансии, которая все чаще приобретает экстремистский характер, а, в свою очередь, Запад – от экспансии экономической, извлекающей прибыли из неравноправных торговых и производственных отношений. Издержки здесь предвидятся колоссальные. Для Востока это будет означать размывание его религиозной культуры светской, прагматической, индустриальной культурой Запада, а для стран евро-американского ареала – замедление темпов развития и существенное снижение уровня жизни.

К тому же Соединенные Штаты сейчас чисто психологически не способны к переговорам. Считая себя, и не без оснований, победителями в Третьей мировой (холодной) войне, результатом которой было исчезновение с мировой арены их главного стратегического оппонента СССР, они настолько свыклись за последнее десятилетие с ролью мирового диктатора, что переход к более скромному состоянию будет означать для них национальное унижение.

Головокружение на вершине могущества, «звездная болезнь» в переоценке своих возможностей – это, пожалуй, самая распространенная психопатология государств имперского типа. Такое головокружение испытывала Германия накануне и первой, и второй мировой войны, которые закончились для нее сокрушительным поражением, такое головокружение испытывала Россия, начав «маленькую победоносную войну» с Японией, которая также привела к поражению и революции 1905 года, аналогичное головокружение испытал Советский Союз, вторгшийся в Афганистан и увязший там в бесплодных сражениях на целое десятилетие.

Исторический опыт показывает, что стремление к широкомасштабной экспансии, желание провести «маленькую войну», которая увенчала бы победителя эффектными лаврами, – верный признак будущего крушения государства.

Правда, тот же исторический опыт свидетельствует, что еще ни одна страна в мире, ни одна нация, ни одно правительство, какие бы благородные намерения они не провозглашали, никогда не отказывались добровольно от своего лидирующего положения – пусть даже обременительного, истощающего стратегические ресурсы.

Смысловой тупик в данном случае неизбежен.

И все-таки версия глобального апокалипсиса вряд ли осуществится. Инстинкт самосохранения присутствует не только у отдельных людей, но и в целом у государств. Никто не захочет броситься в пламя всепожирающего катаклизма. Гораздо более вероятным поэтому представляется «средний» сценарий: длительное военное противостояние, прерываемое формальными и, в общем, безрезультатными переговорами. Выработка определенного соглашения, вольное или невольное его нарушение одной из сторон, удар другой стороны, как следствие – ответный удар, выработка нового соглашения – весь цикл повторяется, как это было уже в истории более чем полувекового арабо-израильского конфликта.

Это «промежуточное» развертывание событий также окажется не в пользу Соединенных Штатов. Единственное, что может утвердить их могущество и авторитет – быстрая и решительная победа над своими цивилизационными оппонентами. А поскольку такая победа исключена, поражение США становится только вопросом времени. Изматывающий военный конфликт будет постепенно сокращать зону доллара как основной мировой валюты, из-под влияния Запада начнут ускользать страны, которые еще недавно следовали в фарватере евро-американской политики, трудности в экономике США опять-таки приведут к снижению уровня жизни, и наконец произойдет то, что ранее было нелепо даже предполагать: отделение части штатов (с преобладанием испано-язычного населения) и образование из них самостоятельного американского государства.

Признаки такого распада уже очевидны. Закон о необязательности преподавания в школах английского языка, принятый недавно Конгрессом Соединенных Штатов, по-видимому, как образец политкорректности и утверждения прав национальных меньшинств, уже в ближайшие годы приведет к возникновению внутри американской империи мощного «латинского» очага, который и станет центром кристаллизации нового государственного образования.

США перестанут существовать в качестве мировой сверхдержавы. Френсис Фукуяма внезапно окажется прав. История действительно завершится – по крайней мере в той ее части, которая до сих пор была исключительно европейской.

За пеленой

Более пяти столетий – с эпохи Великих географических открытий и до начала XXI века – господствовала в мировой истории европейская (западная) цивилизация. Перейдя, благодаря христианству, быстрее других к векторному, «сюжетному» времени и овеществив его в согласованных социальных и технологических инновациях, западная цивилизация, фактически, стала ретранслятором будущего в настоящее. Были созданы громадные колониальные империи, раскинувшиеся по всему миру, которые начали реально глобализовать экономику. Была осознана проектность развития, и началось воплощение в жизнь разнообразных социальных доктрин. Человек освободился от диктатуры коллективной реальности и превратился в личность, обладающую неотъемлемыми онтологическими правами. Энергия освобожденной личности, в свою очередь, инвестировалась в развитие.