Новые Миры Айзека Азимова. Том 6

— Да-да. Большое спасибо, мистер Маннхейм.

Хоскинс закрыл глаза и стал делать глубокие вдохи и выдохи.

Большое спасибо, мистер Маннхейм. Как любезно, что вы разрешаете нам пока продолжать работу. Пока вы не изучили вопрос поглубже. Спасибо. Большое спасибо. Очень-очень вам благодарен.

32

День, когда Тимми впервые заговорил по-английски, стал счастливым для мисс Феллоуз. Но за ним настали другие, гораздо менее счастливые.

Ведь Тимми был не просто мальчик, которого ей поручили опекать. Он был небывалый научный экспонат, и ученые всего мира дрались за право изучать его. Доктор Джекобс и доктор Макинтайр представляли собой только гребень волны, которая вскоре нахлынула.

Джекобс и Макинтайр, само собой, остались на месте. Им повезло первыми дорваться до Тимми, и они не уступали своего первенства, но при этом сознавали, что монополизировать мальчика им не удастся. В двери «Стасис текнолоджиз» ломилась орда антропологов, физиологов, историков культуры и разных других специалистов, каждый со своей программой исследований.

То, что Тимми научился говорить по-английски, взволновало их еще пуще. Некоторые, как видно, возомнили, что теперь мальчик готов ответить на все их вопросы о жизни в палеолите: «На каких животных охотилось твое племя? Какую религию оно исповедовало? Кочевали ли вы в связи со сменой времен года? Воевали ли племена между собой? Воевал ли ваш подвид с другим подвидом?»

Тимми был единственным источником информации. Ученые умы пенились от вопросов, на которые мог ответить один Тимми. Скажи, скажи, скажи! Мы хотим узнать все о твоем народе. Какие у вас были родственные связи — тотемные животные — лингвистические группы — астрономические представления — ремесла?

Но увы — задать Тимми все эти превосходные и крайне важные вопросы вряд ли было возможно, ибо английский язык Тимми, хоть и улучшался с каждым днем, ограничивался пока фразами: «Тимми сейчас есть» и «Человек сейчас уйти».

Кроме того, мисс Феллоуз единственная более или менее понимала, что говорит Тимми. Остальные, даже те, что виделись с мальчиком практически каждый день, ничего не могли разобрать в его невнятном, сдавленном выговоре. Видимо, прежние гипотезы о неспособности неандертальцев говорить были в чем-то верны: хотя неандертальцы явно обладали необходимым умственным развитием и анатомическим аппаратом, позволяющим выговаривать слова, их язык и гортань были все же недостаточно совершенны для воспроизводства звуков, из которых состоит современная речь. У Тимми, во всяком случае, не получалось. Даже мисс Феллоуз приходилось напрягаться, чтобы понять его.

Тяжко приходилось и Тимми, и мисс Феллоуз, и особенно ученым, которым не терпелось расспросить мальчика. Еще острее стало ощущаться, на какое одиночество обречен Тимми. Даже теперь, когда мальчик учится общаться со своими тюремщиками (а кто же мы, как не тюремщики? — твердила себе мисс Феллоуз), он должен лезть из кожи вон, чтобы сказать самое простое единственному человеку, который хотя бы частично понимает его.

Как ему, должно быть, тоскливо!

И как пугает его и сбивает с толку вся эта суета вокруг него!

Мисс Феллоуз защищала мальчика, как только могла. Она не желала признавать, что ее работа — всего лишь часть научного эксперимента. Хотя бы и так, но объект этого эксперимента — несчастный ребенок, и она не позволит обращаться с ним, как с подопытным кроликом.

Физиологи прописывали Тимми особую диету. Она покупала ему игрушки. У нее без конца требовали кровь на анализ, рентгеновские снимки, даже волосы Тимми. Она разучивала с ним песенки и детские стишки. Тимми подвергали утомительным для обеих сторон тестам на координацию, на рефлексы, на остроту зрения и слуха, на сообразительность. После них мисс Феллоуз обнимала и гладила его, пока он не успокаивался.

У Тимми оставалось все меньше и меньше свободного времени.

Мисс Феллоуз настаивала на строгом ограничении этой ежедневной инквизиции и часто, хотя и не всегда, добивалась успеха. Исследователи, безусловно, считали ее цербером, преграждающим путь науке, вздорной и упрямой женщиной. Мисс Феллоуз это не беспокоило. Пусть думают что хотят — она отстаивает интересы Тимми, а не свои.

Хоскинс мог сойти за союзника. Он был в кукольном домике почти ежедневно. Мисс Феллоуз было ясно, что он пользуется любым случаем отдохнуть от своей все более трудной роли главы «Стасис текнолоджиз» и что он питает сентиментальную привязанность к мальчику, вызвавшему весь этот фурор. А еще мисс Феллоуз казалось, что Хоскинсу доставляет удовольствие поговорить с ней.

Теперь она уже кое-что о нем знала. Он разработал метод анализа отражения направленного в прошлое мезонного луча; он был одним из тех, кто изобрел метод создания стасиса. За сухими манерами делового человека он скрывал свою доброту, которой иначе пользовались бы все и каждый — и он действительно был женат и счастлив в браке.

Однажды Хоскинс застал мисс Феллоуз в тот самый момент, когда она взорвалась.

Это был плохой, очень плохой день. Прибыла новая группа физиологов из Калифорнии, желая немедленно снять с Тимми целую кучу обмеров, связанных с осанкой и строением таза. Для этого они привезли с собой разные хитрые конструкции из холодных железных палок, куда то и дело заталкивали Тимми.

А Тимми вовсе не хотелось, чтобы его куда-то заталкивали и притискивали к холодным железным палкам. Мисс Феллоуз смотрела, как они орудуют с Тимми, будто с морской свинкой, и в ней нарастала жажда убийства.

— Хватит! — вскричала она наконец. — Вон отсюда!

Ученые уставились на нее, раскрыв рты.

— Вон, я сказала! Обследование окончено! Мальчик устал. Довольно выворачивать ему ноги и напрягать спину. Не видите — он плачет? Вон! Вон!

— Но, мисс Феллоуз…

Она молча начала собирать их инструменты, и физиологи бросились отнимать у нее свои сокровища. Она указала на дверь, и они убрались, бормоча что-то под нос.

Мисс Феллоуз, вне себя от бешенства, смотрела им вслед с порога, гадая, каких еще мучителей сулит им сегодняшнее расписание, а позади рыдал Тимми. Потом она вдруг заметила, что пришел Хоскинс.

— Какая-то проблема? — спросил он.

— Как вы догадались? — огрызнулась мисс Феллоуз. Она позвала Тимми, он подбежал и повис на ней, обхватив ее ногами. Мальчик шептал что-то, совсем тихо и неразборчиво. Она прижала его к себе.

— Не слишком-то у него счастливый вид, — мрачно сказал Хоскинс.

— А вам бы хорошо было на его месте? Каждый день то кровь берут, то обмеряют, то проверяют. Вы бы посмотрели, что с ним вытворяли сейчас — видно, хотели понять, как у него ноги приделаны к туловищу. И режим питания изменили. Джекобс с понедельника посадил его на синтетическую диету — я бы этим и свинью не стала кормить.

— Доктор Джекобс говорил, что это укрепит мальчика, и он будет лучше выдерживать…

— Что выдерживать? Обследования?

— Не забывайте, мисс Феллоуз, что главная цель эксперимента — узнать все, что только возможно…

— Я-то не забываю, доктор. Не забывайте и вы, что он не хомячок, не морская свинка и даже не шимпанзе, а человек.

— Никто и не отрицает. Но…

— Но никто и не принимает во внимание, — снова прервала она, — что мальчик — человек, более того — ребенок. Вам он, наверное, представляется какой-то обезьянкой в комбинезоне, и вы думаете, что…

— Мы совсем не считаем его…

— Нет, считаете! Считаете! Доктор Хоскинс, я настаиваю. Вы говорили, что Тимми прославил вашу компанию. Если вы хоть сколько-нибудь благодарны ему за это, не подпускайте вы никого к бедному ребенку, пока он не подрастет хоть немножко для того, чтобы понять, чего от него хотят. После тяжелых обследований ему снятся кошмары, он не может спать, кричит иногда часами. И вот что, — взъярилась она, — больше я сюда никого не пущу. Никого!

Она сознавала, что говорит все громче и громче, что уже кричит, но ничего не могла с собой поделать.

Хоскинс горестно смотрел на нее.

— Извините, — сказала она немного потише, остыв наконец. — Я не хотела так орать.

— Я понимаю, вы расстроены. И понимаю почему.

— Спасибо.

— Доктор Джекобс заверил меня, что мальчик вполне здоров и ему нисколько не вредят обследования, которым он… подвергается.

— Пусть доктор Джекобс хоть раз переночует здесь, тогда он заговорит по-другому. — Хоскинс опешил, и мисс Феллоуз вспыхнула от смущения, поняв, что нечаянно сказала нечто двусмысленное. — Пусть послушает, как мальчик плачет в темноте. Пусть посмотрит, как я бегу к нему, и укачиваю, и пою ему колыбельные. Ему не вредят обследования, доктор Хоскинс? Если они ему не навредили, так только потому, что этот мальчик провел раннее детство в невообразимо тяжелых условиях и как-то ухитрился выжить. Ребенок, переживший зиму ледникового периода, переживет, возможно, и людей в белых халатах, которые его щупают и тискают. Но это не значит, что подобные истязания ему на пользу.

— Надо будет обсудить график исследований на следующем заседании администрации.

— Обсудите. Следует напомнить всем, что Тимми имеет право на человеческое обращение — на человеческое.

Хоскинс улыбнулся, и мисс Феллоуз вопросительно посмотрела на него.

— Я просто подумал, как вы изменились с того дня, когда так сердились на меня за то, что я вам подкинул неандертальца. Даже уйти хотели, помните?

— Я все равно бы не ушла, — мягко сказала мисс Феллоуз.

— «Останусь до поры до времени», сказали вы тогда. Именно так. Вы были в полном расстройстве. Мне пришлось убеждать вас, что вы будете ухаживать за настоящим ребенком, а не за маленьким приматом, которому место в зоопарке.

Мисс Феллоуз, опустив глаза, тихо сказала:

— Наверное, с первого взгляда я не поняла… — и посмотрела на Тимми, который так и висел на ней. Он уже почти успокоился. Мисс Феллоуз потрепала его по спинке и послала поиграть. Тимми открыл дверь в детскую, и Хоскинс улыбнулся изобилию игрушек, которое увидел там.

— Целый магазин.

— Бедный малыш заслужил их. Игрушки — это все, что у него есть, он их заработал своими страданиями.

— Конечно, конечно. Можно и побольше приобрести, Я вам пришлю бланк заказа. Все, что ему, по-вашему, хочется…

— Вы ведь любите Тимми, правда? — тепло улыбнулась мисс Феллоуз.

— Как же его не любить? Такой славный парнишка. Такой храбрый.

— Да, он храбрый.

— Вы тоже храбрая, мисс Феллоуз.

Она не нашлась что сказать, и они оба помолчали. Хоскинс немного ослабил узду, в которой держал себя, и в глазах появилось выражение глубокой усталости.

— Вы совсем измотаны, доктор Хоскинс, — с искренним сочувствием сказала мисс Феллоуз.

— Правда? — Он не слишком убедительно рассмеялся. — Надо будет потренироваться принимать бодрый вид.

— Происходит что-то такое, о чем мне следует знать?

— Да нет! — как будто удивился он. — Почему вы так подумали? Работа у меня ответственная, вот и все. Не то что сложная — против сложности я не возражаю. Просто нелюбимая. Мне бы назад в лабораторию… — Он потряс головой. — Впрочем, к чему это я. Ваши жалобы я учту, мисс Феллоуз. Посмотрим — может быть, мы сумеем разгрузить график обследований Тимми. Насколько имеем право, конечно, — учитывая ценность того, что можем от него узнать. Уверен, что вы меня правильно поняли.

— Разумеется, — суховато ответила мисс Феллоуз.

Интермедия четвертая

Воины

Светало. Небо было свинцово-серым, а резкий ветер дул сразу с двух сторон. Белый ломтик луны еще висел вверху, как костяной нож. Воины племени готовились спуститься по склону к алтарю из блестящего камня, у Слияния Трех Рек.

Ведунья наблюдала за мужчинами издали, жалея, что ей нельзя пойти с ними.

Самое заманчивое всегда достается мужчинам, притом одним и тем же — молодым и полным сил. Старики вроде Серебристого Облака, Мускусного Быка и Отважного Льва выносят суждения и отдают приказы, но настоящим делом занимаются только молодые: Волчье Дерево, Расколотая Гора, Пылающее Око, Поймавший Птицу и еще трое-четверо. Только они и живут по-настоящему, думала Ведунья, отчаянно завидуя им.

Когда на равнине появлялась дичь, мужчины становились охотниками. Они острили копья и обматывали лодыжки волчьим мехом, чтобы придать себе быстроту и свирепость, А потом они шли и гнали мамонтов к обрыву, или, окружив злополучного, отбившегося от стада носорога, кололи его, пока не упадет, или бросали путы с грузом в ноги быстрому северному оленю, чтобы свалить его. А потом они несли или волокли свою добычу в стойбище, радостно распевая и приплясывая, и все выходили им навстречу, и восхваляли их, выкликая их имена, а когда варили свежее мясо, охотникам подносили самое вкусное — сердце или мозги.

Когда кто-нибудь совершал тяжелую провинность или следовало отправить в иной мир престарелого вождя, мужчины становились Теми, Кто Убивает. Они надевали маски из медвежьей шкуры, брали в руки смертные дубинки из бивня и уходили со своей жертвой подальше от глаз племени, и делали свое дело. А потом возвращались, шествуя друг за другом медленной вереницей, и пели Песнь Иного Мира, которую дозволялось петь только Тем, Кто Убивает.

Когда же поблизости появлялись враги, приходило время мужчинам становиться воинами, раскрашивать плечи синими полосами, а чресла — красными и заворачиваться в желтые львиные шкуры. Этим они и занимались сейчас, а Ведунья им горько завидовала.

Мужчины нагишом, отпуская шутки и смеясь, стояли в кругу, а старый искусник Оседлавший Мамонта готовил краску. Мужчины раскрашивали тело только в случае войны, а с тех пор как племя воевало в последний раз, прошло уже много времени, и краску пришлось замешивать заново. На это требовалось время. Но Оседлавший Мамонта умел скоблить камни и смешивать полученный порошок с антилопьим жиром так, чтобы краска хорошо держалась на коже. Он сидел, скрестив ноги, и работал, а остальные ждали его. Оседлавший Мамонта сыпал красители из полых костей, где хранил их, в каменный сосуд и растирал там жиром. Вот и готово. Оседлавший Мамонта протянул горшок с красной краской Расколотой Горе, а горшок с синей — Молодому Оленю. Все остальные стали в ряд для раскраски.

Смех и шутки стали еще громче. Мужчин пугало то, что им предстояло, оттого они и смеялись так много. Красильщики пользовались кисточками из лисьего хвоста, и всех разбирало еще пуще, потому что от кисточек было щекотно. Раскрашивать тело выше пояса было легко: одну узкую синюю полоску поперек спины, другую — поперек груди, потом синий знак Богини на горло — там, где выпирает, — и еще один над сердцем. Общее веселье возбуждала раскраска того, что ниже пояса. Сначала тело опоясывалось широкой красной полосой — спереди через низ живота, как раз над мужскими органами, а сзади по верху ягодиц; потом проводились полоски вокруг ляжек, пониже члена; и, наконец, самое смешное — полоса Богини вдоль члена и два красных мазка на том круглом, что под ним. Расколотая Гора не жалел краски, и мужчины притворялись, будто им донельзя щекотно. А может, и не притворялись.

Раскрасили бы и меня заодно, думала Ведунья. У меня нет того, что есть у мужчин, но можно провести красную полосу вокруг лона и покрасить кончики грудей, и будет то же самое. Потому что я такой же воин, как и они. Точно такой же.

Вот двое воинов почти и закончили — раскрасили всех, кроме самих себя. Теперь Расколотая Гора раскрасил внизу Молодого Оленя, а Молодой Олень раскрасил вверху Расколотую Гору. Все повязали набедренные повязки, набросили на плечи львиные мантии, взяли копья и приготовились идти в бой.

Нет, еще не совсем приготовились. Их еще должна напутствовать жрица перед тремя медвежьими черепами. Ведунья видела, что две младшие жрицы уже расставляют черепа поперек тропы, а старшая облачается в особые одежды для напутствия воинов.

Ведунья посмотрела вниз, на алтарь из блестящего камня у Слияния Трех Рек. Там никого не было.

Все кончится ничем, если Чужие куда-то ушли. Жрица заявила, что следы вокруг алтаря были свежие, но что понимает жрица? Она не охотник. Может, этим следам уже три дня, и Чужие теперь далеко.

Сейчас бы сойти поскорей к алтарю да исполнить обряды, которые Серебристое Облако почитает необходимыми; тогда им можно было бы повернуть обратно на восток, в холодную пустую страну, куда Чужие заходят редко, и жить дальше. Если воины спустятся вниз лишь затем, чтобы разнюхать, нет ли там Чужих, и убедятся, что их там нет, то Серебристое Облако понапрасну тратит время. Лето идет, день убывает. Не сегодня — завтра может пойти снег. Людям нужно поскорей проделать то, ради чего они пришли сюда, и поискать пристанище, где пережить трудные месяцы.

Но жрица скорее всего права, и Чужие где-то поблизости. Будет война, и их мужчины погибнут — а может, и не только мужчины.

Сзади подошла Хранительница Прошлого и шепнула на ухо Ведунье:

— Богиня очень немилостива к нам последнее время. Мы пришли сюда поклониться ей, а она сначала взяла у нас мальчика, а потом завела нас в самую гущу Чужих.

— Я Чужих не видела, — вздернула плечами Ведунья. — Мы здесь уже два дня, и никто не видел Чужих.

— Но они здесь. Они затаились и поджидают нас внизу, чтобы напасть. Я знаю.

— Откуда?

— Видела сон. Они были невидимы, как духи тумана, потом стали едва видны, как тени, а потом стали возникать повсюду из-под земли и убивать нас.

— Еще один страшный сон, — скрипуче рассмеялась Ведунья.

— Еще один?

— Позапрошлой ночью Серебристому Облаку снилось, будто он мальчиком входит в море, а выйдя из него, стареет с каждым шагом и наконец становится дряхлым, согбенным и слабым. Это сон о смерти. А тебе вот снится, будто Чужие поджидают нас у алтаря.

— И Богиня, взяв Меченого Небесным Огнем, ничем не дала нам знать, довольна ли она теперь, — кивнула Хранительница Прошлого. — Нам бы следовало уйти отсюда, не вознося молений у этого алтаря.

— Но Серебристое Облако думает иначе.

— Годы сделали его слабым и робким.

— Ты что, хотела бы править вместо него? — рявкнула Ведунья.

— Я? — улыбнулась Хранительница Прошлого. — Нет, Ведунья. Мне совсем не хотелось бы стать вождем. Если и есть на свете женщина, которая желает этого в глубине души, то это ты, Ведунья. Меня же подобное бремя не привлекает. И тем не менее Серебристому Облаку, пожалуй, пришла пора сложить свою палицу, шапку и мантию.

— Нет.