Помоги проекту - поделись книгой:
— Чужие! — выпалил он.
— Как? Где?
Расколотая Гора только тряс головой, не в силах говорить.
— Мы их не видели, — с огромным усилием выговорил Волчье Дерево. — Видели только их следы.
— На снегу?
— Да, на снегу. — Волчье Дерево стоял на коленях, свесив голову на грудь, и дышал так тяжело, что, казалось, его тело до пояса сотрясают судороги. Пересилив себя, он заговорил вновь: — Следы. Ступни узкие и длинные. Вот такие. — Он изобразил в воздухе очертания следа. — Это Чужие, нет сомнений.
— Сколько их?
Волчье Дерево покачал головой, глаза его закрылись. Теперь дар речи обрел Расколотая Гора.
— Много. — Растопырив пальцы на руках, он вновь и вновь выбрасывал вперед ладони. — Больше нас. Вдвое, втрое, вчетверо больше. Идут с юга на север.
— И немного к западу, — мрачно заметил Волчье Дерево.
— Значит, прямо на нас?
— Может быть. Не уверен.
— Я думаю, что на нас, — сказал Расколотая Гора. — Или мы движемся к ним. Можем наткнуться прямо на них, если не остережемся.
— Чужие здесь? — промолвил Серебристое Облако, словно сам с собой. — Но ведь они не любят открытых равнин. Это не их земля. Им тут нечего делать. Им следовало сидеть у моря. Ты уверен, что это их следы, Волчье Дерево? Ты, Расколотая Гора?
Охотники кивнули.
— Они пересекают нашу тропу, но не думаю, что они выйдут на нас, — сказал Волчье Дерево.
— А я думаю — выйдут, — сказал Расколотая Гора.
— Думаю, они не знают, что мы здесь.
— А я думаю — знают.
Серебристое Облако вцепился себе в бороду. Удар, какой удар. Он глядел на восток, будто ожидая, если вглядится как следует, увидеть там Чужих, пересекающих тропу его племени, но видел только свет восходящего солнца.
Потом он встретился глазами с Ведуньей.
Он ждал, что она посмотрит на него победно, злорадно. Вышло ведь, что снег в середине лета предвещал-таки беду. А он, Серебристое Облако, не только не сумел предсказать снегопада, но и неправильно истолковал его зловещий смысл.
«Что я тебе говорила, — с полным правом могла бы сказать Ведунья. — Пришла большая беда, и ты больше не годишься в вожди».
Но, к удивлению Серебристого Облака, Ведунья не испытывала никакого злорадства. Она потемнела от горя, и тихие слезы струились у нее по щекам.
Она почти с нежностью протянула к нему руку.
— Серебристое Облако. Ох, Серебристое Облако.
А ведь она не о себе плачет. И не о племени. Она плачет обо мне, с изумлением понял вождь.
Глава 1
Любовь
Эдит Феллоуз оправила свою сестринскую форму, как всегда перед этой наглухо запертой дверью, и переступила невидимую черту, отделявшую существующий мир от несуществующего. В руках она держала блокнот и авторучку, хотя теперь почти не делала заметок — разве только при крайней необходимости.
На этот раз при ней был еще и чемоданчик. «Несу игры мальчику», — с улыбкой сказала она охраннику, который давно уже и не думал ни о чем ее спрашивать. Он приветливо помахал ей через барьер безопасности.
А мальчик, как всегда, почувствовал, что она вошла в его мирок, и подбежал, крича, как обычно, мягко и невнятно:
— Мисс Феллоуз, мисс Феллоуз!
— Тимми, — ответила она, нежно взъерошив его лохматые темные волосы на странной формы головенке. — Что с тобой?
— Где Джерри? Он сегодня больше не придет со мной играть?
— Сегодня нет.
— Я жалею, что так получилось.
— Я знаю, Тимми.
— А Джерри…
— Забудь пока про Джерри, Тимми. Ты из-за него плакал? Из-за того, что его нет?
Мальчик отвел глаза.
— Не только из-за него, мисс Феллоуз. Мне опять снился сон.
— Тот же самый? — Мисс Феллоуз плотно сжала губы. Конечно, происшествие с Джерри неминуемо должно было вызвать этот сон.
— Да, тот же, — кивнул мальчик.
— Очень было страшно?
— Да, очень. Я был там снаружи. Там были дети, много детей. Джерри тоже был. Они все на меня смотрели. Некоторые смеялись, некоторые показывали на меня и корчили рожи, но другие были хорошие. Они сказали: иди сюда, иди, ты можешь, Тимми. Просто шагай. Иди, иди все время — и выйдешь. Я и пошел. Прямо взял и вышел отсюда наружу. И сказал: ну, теперь давайте играть, но они стали расплываться, и я их больше не видел, а меня стало тянуть обратно сюда. Я не мог остановиться. Меня все тянуло, и вокруг сделалась черная стена, и я не мог шевельнуться, я завяз, я…
— Ох, как страшно. Мне очень жаль, что тебе это снилось, Тимми, — ты знаешь, как жаль.
Он попробовал улыбнуться, показав свои чересчур большие зубы, — так что казалось, будто его челюсти еще сильнее выпячиваются вперед, чем на самом деле.
— А когда я вырасту большой, чтобы выйти отсюда, мисс Феллоуз? Выйти взаправду, а не только во сне?
— Скоро, — ответила она, и сердце у нее разрывалось. — Скоро.
Она протянула мальчику руку. Ей нравилось теплое прикосновение его сухой шершавой ладошки. Он потянул ее за собой, ведя через все три комнаты Первой секции стасиса — достаточно удобные, но ставшие ему тюрьмой на все семь лет его жизни. (Семь ли? Кто может знать?)
Он подвел мисс Феллоуз к единственному окошку, выходящему на заросший кустами пустырь существующего мира, сейчас скрытый ночной тьмой. Днем там были видны забор и доска с надписью, грозившей страшными карами любому, кто вздумает войти сюда без разрешения. Тимми прижал нос к стеклу.
— Расскажите еще раз, что там, снаружи, мисс Феллоуз.
— Там хорошо. Лучше, чем здесь, — грустно сказала она.
И опять, как столько раз за три последних года, стала следить за ним краешком глаза, глядя на профиль маленького узника, прилипшего к окну. Над покатым лбом вихрами торчали густые жесткие волосы — ей никогда не удавалось толком их причесать. Задняя часть черепа выпирала несуразной глыбой — голова из-за этого казалась слишком тяжелой и как будто перевешивала, заставляя тело сутулиться. Над глазами уже выступали тяжелые валики надбровных дуг. Большой рот выдавался гораздо дальше вперед, чем широкий сплюснутый нос, а подбородка не было вообще — челюсть плавно уходила назад. Мальчик был невысок для своих лет, почти карлик, несмотря на мощное не по годам сложение, а ножки были короткие и кривые. Родимое пятно — красная метина в виде зигзага молнии — резко выделялось на его широкой скуле.
Ужасно безобразный был мальчик — а Эдит Феллоуз любила его больше всех на свете.
Он не видел ее лица, и она могла не скрывать, как дрожат у нее губы.
Его хотят убить. К этому все сводится. Он совсем малыш и еще беспомощнее обыкновенного ребенка, а его собираются послать на смерть.
Но этого не будет. Она сделает все, чтобы этому помешать. Все. Мисс Феллоуз сознавала, что преступает свой долг — а она еще никогда в жизни не нарушала того, что считала своим долгом. Но теперь ей было все равно. Да, бесспорно, у нее есть долг перед компанией, но есть долг и перед Тимми, не говоря уже о долге перед самой собой. И она не сомневалась относительно того, какой долг стоит на первом месте, какой на втором, а какой на третьем.
Она открыла свой чемоданчик.
И достала пальтишко, вязаную шапочку с ушами и все остальное.
Тимми смотрел уже не в окно, а на нее. Какие большущие у него глаза, какие лучистые, какие серьезные.
— Что это за вещи, мисс Феллоуз?
— Это одежда. Одежда, которую носят снаружи, Поди сюда, Тимми.
Она была, собственно, только третьей из претенденток на это место, с которыми беседовал Хоскинс, а отдел кадров рекомендовал двух первых. Но Джеральд Хоскинс был не из тех начальников, которые настолько доверяют своему аппарату, что не дают себе труда проверять его. Кое-кто в компании считал, что это его основной недостаток как руководителя. Порой Хоскинс с ними соглашался, но с этими тремя женщинами решил все же побеседовать лично.
Первую Сэм Айкман, начальник отдела кадров «Стасис текнолоджиз, лимитед», оценил в три звездочки, что уже само по себе внушило Хоскинсу легкое подозрение — Айкман имел слабость к твердым волевым профессионалам. Если бы им требовался специалист по взрывным работам или человек, способный управиться с беспорядочным потоком позитронов, — тогда дело другое. Но Хоскинс не был убежден, что излюбленный тип Сэма годится для той работы, что имелась в виду сейчас.
Даму звали Мериэнн Левиен, и она была настоящая тигрица. Лет под сорок, стройная, тонкая, подтянутая и элегантная. Не красавица — так ее, пожалуй, нельзя было назвать, — но потрясающая женщина, просто потрясающая.
У нее были великолепные высокие скулы, иссиня-черные, туго зачесанные назад волосы и холодные блестящие глаза, от которых ничто не могло ускользнуть. Свой элегантный деловой костюм густого шоколадного цвета с золотой искрой она, наверное, приобрела позавчера в Париже или Сан-Франциско, а скромненькая брошь у ворота — золотые висюльки с жемчугом — показалась Хоскинсу не тем украшением, которое надевают, идя устраиваться на работу, особенно на такую работу. Левиен скорее отвечала образу напористой моложавой администраторши, которая метит в совет директоров, чем представлению Хоскинса о сестре милосердия.
Но она действительно была сестрой милосердия, хотя этот факт бледнел на фоне ее последующих достижений. Ее анкета просто ошеломляла. Докторская степень по эвристической педагогике и восстановительному воспитанию. Помощница заведующего специальным отделением Хьюстонской детской клиники. Консультант Федеральной комиссии Катцина по корректирующему образованию. Шесть лет исследований в области применения компьютерной техники для обучения детей-аутиков и библиография программных средств в милю длиной.
Как раз то, что требуется «Стасис текнолоджиз, лимитед»!
По крайней мере, Сэм Айкман, похоже, считал именно так.
— Вы должны понять, — сказал Хоскинс, — что мы попросим вас отказаться от всех ваших занятий на стороне, от ваших вашингтонских и хьюстонских обязанностей, от любой консультационной деятельности, требующей отлучек. Вам придется сидеть здесь, как на привязи, весь день напролет в течение нескольких лет, занимаясь лишь одной, узкоспециальной работой.
— Я понимаю, — ответила она, не моргнув и глазом.
— Я вижу, вы только за последние восемнадцать месяцев побывали на конференциях в Сан-Паулу, Виннипеге, Мельбурне, Сан-Диего и Балтиморе, а еще на пяти конференциях, которые вы не смогли посетить, зачитывались ваши доклады.
— Верно.
— И все же вы полностью уверены, что готовы отказаться от активной деятельности, отраженной в вашей анкете, ради замкнутого существования, которое ожидает вас здесь?
Она ответила ему холодным решительным взглядом.
— Не только готова, но и стремлюсь к этому.
Хоскинс уловил в ее словах некоторую фальшь.
— Может быть, остановимся на этом чуть подробнее? Возможно, вы не совсем представляете себе, насколько… э-э… монашескую жизнь ведем мы здесь. И какая ответственность будет возложена на вас лично.
— Думаю, что представляю, доктор Хоскинс.
— И все же готовы и стремитесь?
— Возможно, я просто уже не так стремлюсь мотаться между Виннипегом, Мельбурном и Сан-Паулу, как бывало раньше.
— Так сказать, кончился завод, доктор Левиен?
На губах у нее мелькнула улыбка — первое проявление человечности, которое подметил в ней Хоскинс с тех пор, как она вошла в кабинет. Мелькнула и пропала.
— Можно и так сказать, доктор Хоскинс.
— А как бы выразились вы?
Вопрос вызвал у нее некоторое замешательство, но она перевела дыхание и обрела привычную невозмутимость без видимого усилия.
— «Кончился завод» — это, пожалуй, слишком сильное определение для моей нынешней ориентации. Скажем лучше, что я хочу сосредоточить свою энергию — которую, как видите, расходовала в широком диапазоне — на чем-нибудь одном, повысив тем самым ее концентрацию.
— Ах так. Прекрасно. — Хоскинс смотрел на нее со смесью благоговения и ужаса. Тембр ее контральто был безупречен; брови строго симметричны; сидела она, держась прямо, как струна, в самой изящной из всех мыслимых поз. Превосходная женщина во всех отношениях, но какая-то ненастоящая. Помолчав немного, он спросил: — Но что же все-таки привлекает вас в этой работе, кроме желания сконцентрировать на ней свою энергию?
— Меня увлекает сама суть эксперимента.
— Ага. Подробнее, пожалуйста.
— Всем хорошим детским писателям известно, что мир детства в корне отличается от мира взрослых, — это чуждые друг другу миры, ценности и реалии которых совершенно различны. Взрослея, большинство из нас настолько бесповоротно переходит из одного мира в другой, что забывает тот мир, который мы покинули. Работая с детьми, я всегда старалась проникнуть в ход их мыслей и понять их чуждую нам природу настолько полно, насколько позволит мне моя взрослость.
— Вы считаете, что дети — чуждые нам существа? — спросил Хоскинс, стараясь не слишком проявлять свое удивление.
— Образно говоря, да. Не буквально, конечно.
— Конечно. — Он снова, нахмурясь, просмотрел ее анкету. — Вы ведь не были замужем, нет?
— Нет, — холодно ответила она.
— И детей, полагаю, тоже не заводили?
— Я серьезно рассматривала такой вариант несколько лет назад, но приемных детей, которыми обеспечивает меня работа, оказалось вполне достаточно.
Поделиться книгой: