Новые Миры Айзека Азимова. Том 6

Председатель Комитета по науке и технике Всемирного законодательного собрания был выходцем из Восточного региона Азии, и это была женщина: маленькая, изящная — не женщина, а эльф, — на самом деле она не была такой хрупкой, как казалось. Ее звали Чи Ли Синг. Ее прозрачные одежды (которые скрывали то, что она хотела скрыть, одним ослепительным блеском) превращали ее в нечто крохотное, элегантное, в безделушку, обернутую в пластик. На восемьдесят четвертом этаже величественной башни из зеленого стекла — Нью-Йоркской штаб-квартиры Всемирного законодательного собрания — на фоне роскошного большого с высокими потолками кабинета она выглядела совсем малюсенькой, такой незначительной. Но при этом она излучала силу, профессионализм и беспредельную компетентность.

Она сказала:

— Я сочувствую вашему желанию получить все права человека. Как вам известно, вероятно, в нашей истории существовали периоды, когда значительная часть населения была лишена прав человека, и эти люди яростно сражались, чтобы получить их, и в итоге победили. Но до обретения свободы эти народы страдали под бременем различных деспотий. А вы, со своей стороны, пользуетесь успехом, достигли многих наград и почестей. Полагаю, вам очень многие завидуют. Так, пожалуйста, расскажите мне, каких еще прав вы ищете, кроме тех, что уже есть у вас?

— Простейшего из простых — права на жизнь, — ответил Эндрю. — Робота в любой момент можно демонтировать.

— И человека в любой момент можно казнить.

— А позвольте спросить, когда же в последний раз имела место такая казнь?

— Ну… — Ли Синг поежилась. — Конечно, смертный приговор в нашей цивилизации выносится нечасто, и давно уже никому его не выносили. Но в истории человечества к нему прибегали несчетное множество раз. И нет никакой принципиальной причины, чтобы в последующие годы не вернуться к этой практике, если граждане Земли и Законодательное собрание найдут это необходимым.

— Хорошо, можно вернуться назад и снова рубить головы друг другу, или убивать электрическим током, или еще как — нибудь, если только такое решение будет принято. Но факт остается фактом: ни одно человеческое существо не подвергалось законной смертной казни так долго, что никто не может вспомнить, когда это было в последний раз, и я не слышал, чтобы хоть кто-нибудь требовал возвращения к экзекуциям. И в то же время даже сейчас, прямо здесь со мной можно покончить одним словом человека, облеченного властью. Ни суда. Ни следствия. Ни апелляций. Вот вы можете нажать на кнопку звонка, вызвать охранника и сказать: «Этот робот вызвал мое неудовольствие. Выведите его вон и демонтируйте». И меня выведут вон и демонтируют — вот и все.

— Это невозможно!

— Уверяю вас, это вполне в рамках закона.

— Но вы — глава большого предприятия… важное лицо… богаты, у вас хорошая репутация…

— Вполне вероятно, что, после того как это будет сделано, моя компания подаст иск в Законодательное собрание в связи с ущербом, понесенным в результате утраты моих услуг. Но меня-то уже не будет, верно? Только законы о частной собственности защищают роботов. Если вы незаконно уничтожите чьего-то робота, его хозяин может потребовать возмещения убытков, взыскать с вас его стоимость, и, может быть, в наказание вы будете оштрафованы. Прекрасно. Просто прекрасно, если вы тот человек, которому возместили все его убытки. Но если вы тот самый робот, которого уничтожили, судебный иск не вернет вам ваше существование? Не так ли, мадам председатель?

— Это просто reductio ad absurdum[2]. Никому и не снится демонтировать вас… Уничтожить вас.

— По-видимому, да, не снится. Но где закон, обеспечивающий мне заступничество против подобного акта?

— Повторяю: reductio ad absurdum. Вы прожили около двухсот лет, насколько мне известно. Скажите, сколько раз за этот длительный период времени вам угрожало… уничтожение?

— Фактически один раз меня спасли. Но приказ о демонтаже был уже отдан.

— Мне трудно в это поверить, — сказала Чи Ли Синг.

— Это случилось много лет назад. Я тогда был еще в металлическом корпусе и только что обрел свободу.

— Что и доказывает мою правоту. Теперь-то никто не посмел бы тронуть вас!

— Но я так же не защищен законом сейчас, как и тогда. По закону я, как и прежде, робот. И если кому-то захочется демонтировать меня, мне некуда обратиться… — Эндрю замолчал, не закончив фразу. Если он будет приводить все те же доводы, это ничего ему не даст. Слишком они гипотетические. — Хорошо, предположим, никто не причинит мне вреда. Но даже тогда… даже тогда… — Эндрю отчаянно старался скрыть просительные нотки, но та выразительность лица и голоса, над которыми он так долго бился, теперь его подвели. И в конце концов ему пришлось сдаться: — В действительности дело вот в чем: я очень хочу быть человеком. Я хотел этого все больше и больше на протяжении жизни многих поколений людей, по мере того как я все больше понимал, насколько велики мои способности, насколько широк диапазон возможностей моего мозга… И теперь настоятельная потребность быть человеком захлестывает меня. Я уже не могу воспринимать себя как робота и не хочу, чтобы другие так думали обо мне.

Чи Ли Синг с сочувствием посмотрела на него своими темными глазами.

— Так вот оно что, — сказала она. — И все так просто.

— Просто?

— Стремление принадлежать к человеческому роду. Страстное желание, независимо от иррациональности. Очень по-человечески испытывать такие чувства, Эндрю.

— Благодарю вас.

Уж не относится ли она к нему покровительственно, засомневался он. Он надеялся, что это не так.

Ли Синг сказала:

— Да, я могу представлять ваше дело Законодательному собранию. И полагаю, Законодательное собрание могло бы принять закон, провозглашающий вас человеком. У Законодательного собрания достаточно полномочий, чтобы и каменную статую объявить человеком, стоит ему этого захотеть. Но статуя от этого не перестанет быть статуей. А вы…

— Нет же, это разные вещи. Статуя — неодушевленный кусок камня, а я… я…

— Да, конечно. Это другое дело. Я это понимаю. Но члены Законодательного собрания могут посмотреть на это совсем другими глазами. Они не станут принимать закон, который превратил бы статую в живое существо, но у меня большие сомнения и в том, что они примут закон, делающий робота человеком, как бы красноречиво я ни отстаивала ваши интересы в Законодательном собрании. Законодатели — те же люди, что и все население планеты, и едва ли нужно напоминать вам, что подозрительность и предубеждение против роботов до известных пределов продолжают существовать и в наши дни.

— И даже сейчас существуют?

— Даже сейчас. Так что Законодательное собрание не захочет действовать так, как вам хотелось бы. Мы все охотно признаем, что вы достойны звания человека, что вы заслужили его многократно, но мы побоимся политических последствий создания такого нежелательного прецедента.

— Нежелательный? — воскликнул Эндрю, не сумев скрыть нотки раздражения в своем голосе. — Почему же он нежелательный — ведь я так много сделал для человечества?

— Согласна. Но вы — робот. Я прямо-таки слышу их возгласы: «Только дайте одному роботу статус человека, и они все ринутся с такими же требованиями, и что тогда будет с…»

— Нет, — сказал Эндрю. — Это не так. За много лет до вашего рождения я отправился в суд и добивался провозглашения меня свободным роботом, и какой же крик подняли вокруг этого! Мы сумели выиграть сражение. Но до сих пор я единственный свободный робот во всем мире. Ни один другой робот не потребовал свободы для себя, хотя одному из них, мне, она досталась. И никогда не потребуют. Я уникален, мадам председатель. Я один такой из всех существующих ныне роботов, и поверьте, другого такого уже не появится. Если вы мне не верите, спросите у руководства «Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен», и там скажут, что от никогда не допустят производства роботов с таким интеллектом и трудным характером, таких забияк, каким оказался я.

— «Никогда» — понятие растяжимое, Эндрю. Или вам будет приятнее, если я стану называть вас «мистер Мартин»? Я так и буду вас называть, если хотите. И я с удовольствием поддержу вас в вашем стремлении быть человеком. Но вот увидите: большинство членов Законодательного собрания воспрепятствуют созданию столь пугающего прецедента, даже в том случае, если вы представите им железные гарантии своей уникальности и того, что и прецедентом-то это не станет. Мистер Мартин, я вам сочувствую от всей души, но реальной надежды обещать вам не могу.

— Не можете? Никакой надежды?

Чи Ли Синг откинулась на спинку стула и нахмурилась:

— Все, что я могу, мистер Мартин, это предостеречь вас дружески. Вы должны понять, что, выступая с вашими требованиями, вы навлекаете на себя серьезную опасность. В самом деле, если страсти накалятся, возникнет определенное желание как в стенах Законодательного собрания, так и вне их, — желание демонтировать вас, то самое, о котором вы говорили. Такого робота, как вы, достигшего высочайшего уровня развития, легко могут выдать за нечто весьма опасное, мистер Мартин. Уничтожить вас означало бы избавиться от этой опасности и от той политической дилеммы, которую вы собираетесь навязать моим коллегам. Умоляю вас, хорошенько обдумайте все, прежде чем решиться на этот шаг.

— Но неужели никто при этом не вспомнит, — сказал Эндрю, — что производство протезов, благодаря которому члены Собрания десятилетие за десятилетием продолжают сохранять за собой свои кресла, тогда как по всем правилам им давно полагалось бы сойти в могилу, в полной мере моя заслуга?

— Как бы жестоко ни прозвучали мои слова, должна сказать вам — они не вспомнят об этом. А если и вспомнят, то во вред вам, а не на пользу. Слышали вы когда-нибудь такую поговорку: «Всякое благодеяние наказуемо»?

Эндрю удивился и покачал головой:

— Это выражение бессмысленно, с моей точки зрения.

— Я думаю. Вам все еще не по себе от нашего мелкого иррационализма, не правда ли? А в общем, это означает, что мы порой ополчаемся против тех, кто больше всех сделал нам добра… И не пытайтесь оспаривать это. Вот такие мы — и все тут.

— Очень хорошо. А какое отношение это имеет ко мне?

— Вполне возможно, что будет сказано, что вы изобрели протезологию в своих собственных интересах. Выдвинут такой тезис: вся эта наука была лишь частью широчайшей кампании по роботизации человечества или очеловечивания роботов, в любом случае это злой и порочный замысел.

— Нет, — сказал Эндрю. — Мне никогда не понять такой аргументации.

— Конечно, вам ее не понять. Потому что вы — логически мыслящее существо, за этим следит ваша позитронная система. И, полагаю, никакое новое усовершенствование не сможет превратить ваше мышление в такое же сумасбродное, каким оно бывает порой у нас. Истинная глубина нашей алогичности вне пределов вашего понимания, и я говорю это не с целью покритиковать вас — просто такова реальность. Вы в основном очень похожи на человека, мистер Мартин, но боюсь, вам никогда не понять, как неразумен бывает человек, если на кон поставлены его собственные интересы.

— Но если на кон поставлены их интересы, — возразил Эндрю, — мне кажется, они постараются быть настолько разумными, чтобы…

— Да нет же! Не знаю, как сделать, чтобы вы по-настоящему поняли… Могу только просить вас поверить: то, что я говорю вам, имеет очень веские основания. Примите это на веру, если такое для вас возможно… Вам не приводилось быть объектом политической кампании ненависти, мистер Мартин?

— Да нет, пожалуй, что-то не припоминаю…

— Если б были, помнили бы. Так вот — теперь вы станете им. Если вы сейчас развернете кампанию по признанию вас человеком, вы станете объектом такой клеветы, до масштабов которой не можем додуматься ни вы, ни я, но миллионы людей поверят каждому слову этого потока грязи. Мистер Мартин, примите мой совет: смиритесь с вашим теперешним положением. Будет ужасной ошибкой, если вы сейчас попытаетесь осуществить свои намерения.

— Вы так считаете?

— Да, я так считаю.

И Чи Ли Синг поднялась из-за стола, прошла к окну и стояла там, повернувшись спиной к Эндрю. Яркий свет из окна ярко очерчивал ее фигуру. С того места, где остался сидеть Эндрю, ее нагая фигура в пластиковой обертке казалась фигуркой ребенка или куклы.

Некоторое время он молча смотрел на нее, потом сказал:

— Если я решу сражаться за мой статус человека, несмотря на все, вами сказанное, вы встанете на мою сторону?

Она продолжала глядеть в окно. Эндрю рассматривал ее черные длинные волосы, узкие плечи, нежные руки. Она очень похожа на куклу, подумал он. Но в то же время он прекрасно понимал, что ничего общего с куклой у председателя Комитета по науке и технике, кроме ее наружности, не было. За хрупким фасадом угадывалась реальная сила.

Помедлив немного, она ответила:

— Встану.

— Благодарю вас.

— Настолько, насколько позволят мне мои возможности, — мягко добавила Ли Синг. — Но знайте: если моя поддержка вас когда-нибудь станет помехой для моей политической карьеры, я могу покинуть вас, потому что чувствую, что ваше дело не стало в полной мере моим, оно не затронуло самых глубин моего существа. То есть — что я хочу сказать, мистер Мартин? Меня сильно огорчают ваши трудности, но ломать свою политическую карьеру, свое будущее ради вас я не собираюсь. Я стараюсь быть с вами предельно откровенной.

— Я вам признателен за это и ни о чем более не могу просить вас.

— И все же вы будете сражаться? — спросила она.

— Да. Буду. Я буду биться до конца, независимо от последствий. И я рассчитываю на вашу помощь, но только до тех пор, пока вы можете позволить себе это.

Глава 20

Эта битва не стала открытым вызовом. Эндрю разработал ее стратегию и передал ключ к ней Де Лонгу, а Де Лонг предложил тактику сражения, с которой согласился Эндрю. Де Лонг же профессионально оценил операцию как длительную и сложную, требующую терпения.

— У меня его запас бесконечен, — угрюмо произнес Эндрю.

«Файнголд энд Чарни» вступила в кампанию, чтобы сузить, определить границы сражения.

Некто Роджер Хеннесси из Сан-Франциско, который семь лет назад стал обладателем сердца-протеза Эндрю Мартина, поставлял фирме «Файнголд энд Чарни» по контракту, заключенному еще при Поле Чарни, роботов-уборщиков. Совершенно неожиданно «Файнголд энд Чарни» прекратила оплату чеков Хеннесси. Правда, на его счету скопилось уже немало денег, которые находились в обращении, так что от Хеннесси некоторое время ничего не было слышно. Но после того как счета оставались без оплаты в течение пяти-шести месяцев, Хеннесси нашел удобный случай и заглянул в «файнголд энд Чарни» побеседовать с Саймоном Де Лонгом.

— Уверен, Саймон, что вы пребываете в неведении о том, что у вас что-то не ладится с расчетами по контракту. Я о чем — мои накладные остаются неоплаченными вот уже с декабря и до июня, и…

— Да нет, я в курсе.

— …это не похоже на «Файнголд энд Чарни», чтобы счета так долго… — Хеннесси смолк и захлопал глазами. — Что вы сказали? Вы в курсе, Саймон?

— Да, счета не оплачиваются по моему прямому указанию, так-то вот.

Все еще удивленно тараща глаза на Де Лонга, Хеннесси сказал:

— Я, наверно, стал плохо слышать. Или вы, Саймон, стали плохо соображать. Вы утверждаете, что не стали платить мне намеренно?

— Совершенно верно.

— Но, ради всего святого, почему?

— Потому что мы не хотим платить вам.

— Что значит — не хотите платить? Вы же знаете, сколько лет мои роботы занимаются уборкой этих ваших кабинетов, Саймон? И хоть раз, хотя бы один повод они вам давали, чтобы жаловаться на качество их работы?

— Нет. И мы не собираемся отказываться от ваших услуг. Но платить мы вам больше не будем, Роджер.

Уставившись на Де Лонга, Хеннесси почесал в затылке.

— Уж не поехала ли у вас крыша, а? Сидите здесь, как ни в чем не бывало, и несете прямо мне в лицо несусветную чушь! Вы же и сами понимаете, что несете ахинею, но почему? Что с вами, молодой человек? Бог милостивый, да как у вас язык поворачивается нести всю эту бессмыслицу?

Де Лонг улыбался.

— На это есть свои причины.

— Что за причины, позвольте спросить?

— Мы не собираемся вам платить, потому что не обязаны этого делать. Мы пришли к выводу, что договор с вами больше не действителен, и отныне и всегда ваши роботы будут работать на нас бесплатно, если они останутся здесь работать вообще. Такие вот дела, Роджер. Если вам это не нравится, подайте на нас в суд.

— Что-о-о? — завопил, брызгая слюной, Хеннесси. — Да вы вовсе ошалели! Работать бесплатно? Отказываетесь от оплаты просроченных платежей? Разве вы все тут не законники? Так как же вы можете нести тут всю эту дурацкую ерунду? Контракт недействителен? Скажите почему?

— Потому что вы — робот, Роджер. На свете есть только один робот, который имеет право заключать договора, это Эндрю Мартин. Вы, все остальные роботы, не имеете этого права, потому что вы не являетесь свободными роботами и…

Хеннесси вспыхнул весь и вскочил со стула.

— Вы, псих ненормальный, постойте! Да замолчите же! Что вы тут выдумали? Робот? Я? Теперь-то я понял: вы спятили! — Хеннесси разодрал свой богато расшитый нагрудник, чтобы обнажить свою розовую, волосатую грудь. — Это что, по-вашему, грудь робота, молодой человек? А? А? — Хеннесси щипал собственную плоть. — Это что — мясо робота, Саймон? Черт бы меня побрал, если я хоть что-нибудь понимаю, но, слушайте, если вы думаете, что вам пройдет вот так — сидеть тут и делать из меня шута ради собственного удовольствия, напрасно: я на вас такую управу найду, я на вас в суд подам, я на вас живого места не оставлю, видит Бог, отсюда и до самого Марса я…

Де Лонг хохотал.

Хеннесси остановился на полуслове и спросил:

— Что тут, черт возьми, смешного, Саймон?

— Простите. Мне не следовало смеяться. Мне правда чертовски неловко, что я позволил себе так затянуть нашу беседу.

— Да уж, хоть я никогда не ожидал, чтобы у юриста оказалось чувство юмора, но эта шутка тупа, как…

— Однако это не шутка. Мы действительно собираемся прекратить выплаты. И мы действительно хотим, чтобы вы подали на нас в суд. И мы станем утверждать там, что вы робот и что поэтому вполне законно показать вам длинный коллективный нос с вашим контрактом. И всеми доступными средствами и со всем нашим умением мы будем отстаивать свою позицию.

— Это правда?

— Но мы сильно надеемся — и это входит в наши намерения, — сказал Де Лонг, — проиграть процесс. И тогда, если все получится, мы не только оплатим все ваши просроченные счета, с процентами, накопившимися за все время, но и все судебные издержки. И сугубо между нами скажу вам: вас ждет значительное вознаграждение, компенсация за все те неудобства, с которыми вам, возможно, придется столкнуться. Очень значительное вознаграждение.

Хеннесси поправил свой нагрудник и снова сел. Он несколько раз моргнул и потряс головой. Некоторое время он молча смотрел на Де Лонга, потом спокойно сказал: