Помоги проекту - поделись книгой:
— Это ж настоящая кругосветка! — вскричал дядя Витя.
— Да еще плюс поиски неизвестного пролива, то есть протоки! — восхитился дядя Олег.
— Это же почти Северо-Западный проход, который искал сам капитан Джеймс Кук! — удачно припомнил Сережкин папа.
— Тот, которого съели? — поинтересовался Сережка, которому папа как-то раз рассказывал про этого капитана. Куку этому вообще-то, по разумению Сережки, здорово не везло. Он, правда, Австралию открыл, но потом выяснилось, что за сто лет до него эту самую Австралию открыли голландцы. Он бы мог открыть Антарктиду, но чуточку не доехал и объявил, что ее вообще не существует. А оказалось, что она все-таки существует и туда добрались русские капитаны Лазарев и Беллинсгаузен. Северо-Западного прохода Кук тоже не открыл, но зато заплыл на Гавайи и тамошние жители его за что-то съели в 1779 году.
— Будем надеяться, что нас там не съедят, — ядовито произнесла Сережкина мама.
— Аборигенов там точно нет, — улыбнулся дядя Толя. — Да и вообще никакого жилья в округе на пятьдесят километров. Наша деревня — самая ближняя. Хотя когда-то, говорят, вдоль Старицы даже села стояли. Только очень давно.
— И куда же они подевались? — с любопытством спросила Таська.
— Точно никто не знает, — развел руками дядя Толя, — дело еще аж в шестнадцатое веке было, при царе Иване Васильевиче Грозном.
— Это тот, который профессию поменял? — хихикнула Татаська, вспомнив старую комедию которую часто показывают по телевидению.
— В общем, тот, — усмехнулся дядя Толя, — хотя, конечно, профессию он не менял и в наше время не попадал. Это же фантастика все-таки.
— А если и насчет сел на Старице тоже фантастика? — спросил Степа. — Или просто легенда?
— Я в нашем областном краеведческом музее побывал и в архиве, — ответил дядя Толя. — В музее мне старинный чертеж показывали где были обозначены три села, стоявшие на Старице. А Новицы тогда вообще не было. То есть, она и была, но на чертеже, кроме леса, ничего не показано. А на более поздних картах, вычерченных уже в семнадцатом веке, никаких сел на Старице не помечено. Зато откуда-то Новица появилась, а на ней наша деревня. Занятно, не так ли?
— Ты им расскажи то, что бабушка Марья рассказывала! — посоветовала своему отцу Зоя. — Это так интересно… И страшно!
— Ну, это я попозже, — сказал дядя Толя. — А то нашим гостям, наверное, уже есть хочется. Они, поди, еще и не завтракали, а скоро обедать пора. Вот после обеда я им и расскажу эту страшную историю…
Глава III
ЛЕГЕНДА
Действительно, после купания в речке всем здорово захотелось есть. А потому все гости усердно бросились помогать тете Кате и Зое готовить обед и накрывать на стол. А это оказалось непростым делом, потому что надо было аж тринадцать московских гостей накормить и рассадить по местам.
Впрочем, места хватило. В «тереме» на первом этаже была большая горница, где и пятьдесят человек можно было за стол пристроить. Там вдоль стен тянулись длинные деревянные лавки, а стол был раздвижной, собственной конструкции дяди Толи. Конечно, тоже отделанный под старину и очень красивый. Правда, накрыли его самыми обычными клеенками, но вообще-то тетя Катя хотела постелить гостям на стол льняные скатерти, которые она сама вышивала разными узорами. Когда же мамы увидели эти самые скатерти, то замахали руками: мол, это же произведение искусства, а у нас ужасно неаккуратные дети, они наверняка чего-нибудь прольют и испачкают эту красоту. Дескать, такие скатерти надо только по большим праздникам на стол стелить.
Сережка ел с большим аппетитом, потому что все было какое-то необычное и очень вкусное. Может, от свежего воздуха, а может, оттого, что большая часть кушаний была приготовлена не на газе (хотя такая плита, работавшая от большого баллона, в доме имелась), а в русской печке. А печь выглядела точь-в-точь как в сказке или в мультике. Ее не просто побелили, а еще и всякими яркими цветочками изукрасили. Дядя Толя при этом похвастался, что это не он рисовал, а Зоя.
Сказать по правде, Сережке отчего-то завидно стало. Он, еще когда в поезде общался с детьми папиных друзей, приметил, что они многому от своих родителей научились. Например, компьютеры дома были и у дяди Коли, и у Сережкиного папы, и у дяди Вити. И сам Сережка умел в компьютерные игры играть, и Таська с Татаськой, и даже Васька, хотя у его папы компьютера не имелось. Но по-настоящему понимал в компьютерах только дядя Коля. Он мог любой из них починить, и даже собрать из деталей новый. Именно он сделал папиному компьютеру «апгрейд», отчего тот из простого «Пентиума» сразу превратился в «Пентиум III». И Степа, как видно, папины премудрости изучил и запросто, как взрослый, растолковывал не шибко грамотному в технике Сережкиному папе, чем один процессор от другого отличается, чем лазерный принтер лучше струйного, какая фирма производит более дешевую и простую технику, а какая более дорогую и сложную. Конечно, он от папы все это услышал, сам втянулся и наверняка, когда школу закончит, пойдет по компьютерной части.
А Васька? В компьютерах он, конечно, много не соображал, но о самолетах рассуждал так, словно не одну сотню часов на истребителе налетал. И знал, чем F-15 от F-16 отличается, почему «Стелс» называют «самолетом-невидимкой» и как боевые самолеты от ракет ПВО уворачиваются, и еще много чего, о чем Сережка понятия не имел. Ясное дело — от отца узнал и сам, наверное, тоже летчиком станет, а может, даже космонавтом. А если здоровье не позволит, то будет авиаконструктором или просто авиационным инженером. Хотя, конечно, по нынешним временам это работа не очень денежная.
Наконец, даже Таська с Татаськой, девчонки казалось бы, а так волокут в автомобилях, что диву даешься! Сережка и трети того не знает про все эти подвески, сцепления, зажигания, карбюраторы. И за баранкой ни разу не сидел, потому что у них никогда своей машины не было. А эти толстушки могут сами завести машину и поехать. Правда, не в городе или по большой трассе, но где-нибудь на проселке — запросто. Это потому, что настоящие водительские права несовершеннолетним выдавать нельзя. А вырастут и будут вовсю гонять на своих личных машинах.
Короче, все дети папиных друзей от своих пап что-то полезное переняли. А он, Сережка, ничему такому нужному от папы не научился. Хотя вообще-то прекрасно понимал, что папа у него — настоящий ученый и отличный врач, который лечит людям сердца. Это вам не ухо-горло-нос! Очень много людей, как утверждала мама, на папу молятся и свечки ставят о здравии. Но при всем этом Сережка в его делах ничегошеньки не понимал. И хотя Сережке доводилось краем уха слышать всякие мудреные слова, типа «миокардит», «перикард», «митральный клапан» и даже «аорто-коронарное шунтирование», он абсолютно не представлял себе, что они значат. И был убежден, что уж кем-кем, а кардиологом он никогда не станет. Вовсе не потому, что это плохая или неинтересная профессия, а потому, что считал себя слишком тупым, чтоб в ней что-то понять. Эх, если бы папа сумел ему хоть что-нибудь объяснить, только как-нибудь попроще!
А знакомство с дяди Толиным домом и его семейством еще больше Сережку расстроило. Казалось бы, чему завидовать: живут далеко от Москвы и даже от своего областного центра, телевизор только ОРТ и РТР показывает, да и те плохо видно. В магазин, в школу, в клуб надо на машине ездить, а зимой, когда дорогу заметает, бульдозер нанимать, чтоб снег расчистили, или ехать на стареньком снегоходе «Буран». А если мороз за сорок — и вовсе не сладко! Надо шерстяную шлем-маску надевать, как у террориста, чтоб уши и нос не отмерзли, когда едешь. А дорога — кругом лес, а в лесу волки стаями шляются. Иногда к самой деревне подходят и воют. Был даже случай, когда медведь-шатун поблизости прогуливался. А это вовсе не добрый мишка, а очень даже страшный и опасный зверь. Потому что медведям, как известно, положено зимой в берлоге спать и лапу сосать. Так что если кто-то его зимой разбудит, когда в лесу ничего вкусного нет, он готов кого угодно сожрать. Даже человека. Но даже летом и даже тогда, когда стоит такая жаркая и солнечная погода, тут все-таки очень скучно. По соседству только две старые бабуси, которые жутко рады, если к ним раз в год кто-то из родни приезжает.
А вот поди ж ты: дядя Толя сумел себе тут сказочный терем построить, живет, творит и бабушкам помогает. Потому что у него золотые руки и доброе сердце. И тетя Катя с Зоей от него не отстают, тоже своими руками создают себе красивую жизнь. А смогли бы здесь жить папа с мамой и Сережка? Нет! Даже не потому, что тут нет кардиологического центра, а потому что у них нет таких рук, как у дяди Толи, тети Кати или Зои. Папа вон даже дырку в бетонной стене, чтоб карниз повесить, как следует просверлить не может. А куда уж ему целый дом построить, да еще украсить его так, как это дядя Толя сделал! У мамы тоже с рукоделием плохо. Те же шторы, например, взялась подшивать на машинке — и получилось криво. Тут они бы небось совсем пропали. И он, Сережка, тоже пропал бы, потому что ничего руками делать не умеет.
От грустных мыслей Сережку спасли ужасно вкусные, испеченные тетей Катей в русской печке пирожки с луком и яйцами, с кислой капустой, с черникой прошлогоднего сбора и с мелкими-мелкими рыбками, типа кильки (эти пирожки по местному назывались «меевниками»). А тут еще Зоя напомнила дяде Толе:
— Пап, ты же обещал рассказать им про то, что нам бабушка Марья рассказывала!
— А почему бы тебе самой не рассказать? — улыбнулся дядя Толя.
— Ну, у тебя лучше получится, — протянула Зоя. — Мне так не рассказать.
— Да я, знаешь ли, боюсь, вдруг наши гости напугаются и обратно в Москву укатят! — хмыкнул дядя Толя. — Такая ужасная история…
— А по-моему, — заметила тетя Таня, — ужасней того, что у нас в Москве наяву творится, ничего быть не может. То бандиты в кого-то стреляют, то террористы целые дома с людьми взрывают, на свалках то ртуть находят, то радиацию какую-нибудь, в больницах не то лечат, не то калечат — уж извини, Ваня, к тебе это не относится…
— Да чего там извиняться, — печально вздохнул Сережкин папа, — уж я-то знаю, как у нас со здравоохранением… Мне еще повезло, в центре работаю. А в райбольницах даже на простые кардиографы денег нет.
— Так что рассказывай, Толя, спокойно, — усмехнулся дядя Олег, — нас ничем не напугаешь.
— Хорошо, — прищурился дядя Толя. — Тогда «слушайте и не говорите, что не слышали»! Помните, как в «Ходже Насреддине»?
— Помним, помним! — закивали все, даже те, кто, как Сережка, например, про Ходжу Насреддина не читал.
— В общем, точной даты событий бабушка Марья не знает, так что будем говорить, как в обычной сказке: «Давным-давно…» Итак, давным-давно, в наших местах на Старице стояли три села. Как их называли, Марья точно не помнит, а на старинном чертеже только домики какие-то нарисованы, без названий. Потому что села эти были не простые, а разбойничьи…
— Уже интересно! — воскликнул дядя Витя.
— В те времена по Старице пролегал путь дальше, на север, по нему купцы ездили аж до Ледовитого океана. Летом на стругах — это такое речное судно было, а зимой тоже по рекам, но на санях, дорог-то через леса никаких не было. Ездили они, конечно, за мехами, за моржовой и мамонтовой костью, за рыбой, солью, даже за жемчугом.
— Ты не перепутал? — усмехнулся Сережкин папа. — По-моему, они к Ледовитому океану ездили, а не в Карибское море или в Персидский залив…
— Ничего не перепутал, — уверенно сказал дядя Толя, — здесь в старину в речных ракушках было полным-полно жемчуга. Не такой крупный, как в Индийском или Атлантическом океане, и ценился речной жемчуг не так дорого. Доставался он намного дешевле, чем океанский, потому и прибыль была немалая.
— Давайте не будем его перебивать, — предложила тетя Клава, — а то так все впечатление теряется.
— Так вот, — продолжил дядя Толя, — разбойники эти были очень хитрые и коварные. Если одинокое купеческое судно с грузом шло — или по зиме небольшой обоз, — то они без разговоров нападали, всех убивали, а товар захватывали. Но если целый караван или обоз в несколько десятков саней двигался, а купцы с собой большую вооруженную охрану везли, разбойники поступали иначе. Когда купцы ехали за товаром, они их не трогали, даже встречали хлебом-солью, кормили-поили и в бане парили. Когда же купцы ехали обратно, то их «старые знакомые» встречали вроде бы хорошо, только подсыпали им в питье отраву и умертвляли, а потом тайно хоронили в глухом лесу.
Но разбойники убивали не всех купцов. Находились среди них злодеи и жаднюги, которые договаривались с разбойниками, покупали у них награбленное добро за полцены — разбойникам-то оно даром доставалось! — и везли продавать в города, наживаясь на чужой беде. Эти купцы намекали другим, что, мол, если хочешь благополучно доехать и домой вернуться, то бери с собой три мешка золота или девять мешков серебра — в каждом разбойничьем селе платить дань, откупаться.
— Прямо как рэкетиры! — вырвалось у Сережки, и папа на него посмотрел укоризненно: мол, условились же рассказчика не перебивать!
— Да, похоже! — кивнул дядя Толя и продолжал:
— Купцы, конечно, чтоб жизни свои спасти и товар уберечь, стали платить дань, и потекло злато-серебро к разбойникам ни за что ни про что. Набралось аж сорок сундуков по сорок пудов в каждом!
— Ух, ты! Это ж сколько на доллары будет?! — с усмешкой произнес Степа, и стало ясно, что он всю эту историю воспринимает как детскую сказку.
— В те времена, — улыбнулся дядя Толя, — доллар еще и в проекте не числился.
— Ох уж эта молодежь! — проворчала Сережкина мама. — Все на доллары меряет…
— Время такое! — вздохнул дядя Витя. — Жизнь заставляет.
— В общем, награбили разбойники много, жили припеваючи, в дорогие одежды рядились, ели-пили всласть, но не все коту масленица, приходит, как говорили, и Великий пост. Нашлись купцы, которые решили с разбойниками покончить и пошли к царю с челобитьем, то есть с жалобой. Дескать, бьем челом низко, Великий Государь, наведи, Христа ради, на речке Старице порядок. Мы-де, тебе, царю, подати-налоги платить обязаны, а не этим злодеям-душегубам. Царь — бабушка Марья утверждает, что это Иван Грозный был, — конечно, рассерчал и послал на реку Старицу своих стрельцов и пушкарей с воеводой. Повеление дал: разбойников истребить, села сжечь, а все злато-серебро, меха и иной награбленный товар изъять в доход государства. Воевода посадил свое войско на струги, напал на разбойничьи села, разбойников большей частью перебил, а тринадцать забрал в плен. Но вот золота и серебра, как ни искали, найти не могли. Велел тогда воевода уцелевших разбойников жестоко пытать: на дыбу подвешивать, огнем жечь, пальцы топорами рубить, ногами в кипяток или в кипящую смолу опускать — чтоб сказали, где сокровища спрятаны. Один за другим двенадцать разбойников от мучений умерли, но так ничего и не сказали. Остался один, тринадцатый, который заявил: мол, знаю я, где сокровища спрятаны и смогу показать, если ты, воевода, отпустишь меня живым. Готов, дескать, клятву дать, что разбойничать не буду, а уйду до скончания века в святую обитель — бабушка говорила, что в Соловецкий монастырь к святым отцам Зосиме и Савватию, — там стану грехи свои и товарищей моих усердно замаливать да молиться о душах безвинно загубленных…
— И воевода его отпустил? — не вытерпел Васька.
— Воевода подумал, что, если он к государю без сокровищ явится, тот подумает, будто воевода их себе присвоил, и велит главному царскому палачу Малюте Скуратову его пытать, а потом казнить. Поэтому и решил, что греха не будет, если он пообещает разбойнику выполнить его условия. Потом же, когда тот его отведет к сокровищам, казнит супостата. Кто за убийство лихого человека осудит? Да никто! Опять же, воевода решил, что раз сокровищ сорок сундуков по сорок пудов, то можно и царю-батюшке угодить, и себя не обидеть, и всех своих стрелецких голов-полковников, сотников и десятников оделить, и рядовых стрельцов — чтоб помалкивали. Только вот разбойник попросил, чтоб воевода в знак твердости своей клятвы крест поцеловал. Воевода, недолго думая, вынул нательный крест из-за пазухи и поцеловал. Тогда разбойник ему поверил и повел воеводу и триста стрельцов в дремучий лес, в овраг, на тайное кладбище, где разбойники без креста и молитвы убитых купцов зарывали. И показал разбойник в овраге потаенную пещеру, где сорок сундуков золота лежало.
«Вот, — сказал разбойник воеводе, — я свое обещание исполнил, отпусти же и ты меня к святым отцам покаяться во грехах да помолиться о спасении душ погубленных!»
А воевода выхватил саблю и срубил разбойнику буйну голову, да еще и сказал: «Твоей душе черной никакое покаяние с молитвой не помогут!» И велел своим стрельцам да пушкарям тащить сундуки с сокровищами из потаенной пещеры. А каждый сундук-то — в сорок пудов! То есть по-нашему — шестьсот сорок килограммов. Работа тяжкая, а время уж к полуночи шло…
И вот ровно в полночь, когда стрельцы последний сундук из пещеры вытащили, из оврага донесся петушиный крик. А потом молния сверкнула, гром прогремел, и все тайные могилы, в которых убиенные захоронены были, в одночасье разверзлись. И восстали из них покойники, и стали хватать стрельцов и начальников, душить их и под землю утаскивать. Те, конечно, обороняться пытались, саблями мертвецов рубили, пиками кололи, стреляли из пищалей да пистолей, но ничего поделать не смогли — мертвецы-то уж мертвые, обычным оружием их поразить нельзя.
Кроме того, стрельцов всего три сотни, а мертвецов — тысячи. Вскоре все войско погубили, в живых остались только воевода да иеромонах, стрелецкий священник. Взобрались те на сундуки с золотом, молятся и крестятся, но и это не помогает. Мертвецы их со всех сторон обступили, воют страшными голосами, руки костлявые тянут, пустыми глазницами светят, вот-вот воеводу схватят, а иеромонаха не трогают, потому что на груди у него большой свяченый крест висел. У воеводы же только нательный крестик, на котором он ложную клятву дал, — так он раскалился докрасна, жжет его каленым железом. Не выдержал воевода боли, сорвал с себя крест и бросил наземь. В тот же миг вырвался из-под земли черный демон с крыльями, схватил воеводу в когти и унес в преисподнюю. А иеромонах свой крест не бросил, верой в господа не поступился, и не смогла его одолеть нечистая сила, хоть и долго еще мертвецы его пугали.
Едва первый луч солнца в небе появился, все мертвецы в могилы улеглись и землей засыпались, сундуки с золотом в потаенную пещеру сами собой улетели, и пещера закрылась, будто ее и не было никогда. А иеромонах остался жив и услышал глас, с небес исходивший: «Сотвори же, отче, надо всеми убиенными заупокойную молитву и поставь на том месте, где прежде пещера была, братский крест в семь аршин вышиною. Потом же иди к людям и скажи, чтоб они в сих местах никогда более не селились, и по Старице на полночь — на север то есть — не ездили. Ибо сие место проклято есть. Я же им, людям, милостью своей иной путь открою».
Иеромонах сотворил молитву заупокойную надо всеми, кто в земле погребен, вытесал топором крест в семь аршин, установил его на том месте, где была пещера и, промыслом божьим, вернулся к реке, где оставались струги и те стрельцы с пушкарями, которых воевода оставил суда сторожить. Там он рассказал, что и как было. Стрельцы сели на струги и поплыли по Старице на полдень — то есть на юг, вверх по течению. И когда доплыли до того места, где теперь река разделяется, увидели новую, широкую и глубокую реку, которую назвали Новицей. С тех пор купцы стали плавать на Север только по Новице, а Старица заросла, обмелела, и никто там больше не селился.
— Сейчас по Новице тоже на корабле не проедешь, — заметил Степа.
— Бабки рассказывали, — ответил дядя Толя, — что еще в довоенное время, в тридцатых годах, она намного глубже и шире была. Современные теплоходы тут, конечно, не пройдут, но старинные струги могли бы, пожалуй, даже разминуться.
— И отчего же она так обмелела? — спросил Сережка.
— Возможно, от того, что лес где-то в верховьях вырубили или болота верховые осушили. С природой осторожно обращаться надо…
Глава IV
ЭСКАДРА
Вообще-то Сережке от дяди Толиного рассказа стало даже чуточку жутко. Не то чтобы он совсем поверил в легенду, которая до самого дяди Толи дошла, наверно, то ли через десятые, то ли через двадцатые руки. Ведь и бабке Марье эту легенду кто-то из дедов или бабок рассказал, и те, кто ей рассказывал, наверное, в конце XIX века жили, так что очевидцами событий быть не могли. Само собой, что могли и чего-то напутать, и слегка приврать, и просто для красоты чего-нибудь присочинить, наконец, просто выдумать все — от и до. Взрослые вообще, как уже знал Сережка, врать любят. Про Деда Мороза, например, который непослушным детям подарков на Новый год не приносит, или про серенького волчка, который может прийти и ухватить за бочок, про бабу-ягу небылицы всякие… Это взрослое вранье Сережка еще в детсаде разоблачил, хотя сначала верил во всю эту ерунду. Ясное дело, на людей, которые уже в седьмой класс перешли, сказки для дошколят не действуют. А уж тем более на таких здоровенных и толковых одиннадцатиклассников, как Степа и Зоя. Значит, нужно что-нибудь посолидней придумать. Опять же, в воспитательных целях. Например, для того хотя бы, чтоб Сережка, Васька, Таська и Татаська во время путешествия держались поближе к родителям и не убегали далеко от лодок. Потому что леса тут и впрямь громадные и густые, так что безо всякого заклятия и нечистой силы можно заблудиться.
То есть умом Сережка эти взрослые хитрости вполне понимал. Но все-таки после рассказа дяди Толи осталось ощущение, что далеко не все в этой истории — сказка. Сережка, конечно, не очень разбирался, чем легенда от сказки отличается, но догадывался, что легенда на каком-то реальном факте основывается, только со временем обрастает всякими фантастическими подробностями. Еще вот, в сказках обычно все очень хорошо кончается. Даже если Ивана Царевича кто-то убивает, то прилетает Ворон или Серый Волк прибегает с живой водой — попрыскает и оживит без всякой реанимации. Опять же в сказке, кто злой, а кто добрый, ясно с самого начала. И Добро, сражаясь со Злом, всегда побеждает. А в легенде все не так просто. Конечно, разбойники злые, коварные и подлые, раз купцов грабили и убивали. Но и царский воевода, который этих разбойников победил, а потом обманул, тоже оказался порядочным гадом. Не зря его демон, то есть злой дух или, попросту, черт, уволок в ад. Все получалось не очень понятно.
— Ну что, — спросил дядя Толя испытующе, — никому ехать не расхотелось?
— По-моему, еще интересней стало, — усмехнулся дядя Витя. — Ты сам-то ни разу там не бывал?
— Представь себе — так и не собрался. До Старицы, конечно, доходил и вглубь километра на два совался, но до тех мест, где разбойничьи села стояли, — нет, не дотягивал. И потом одному как-то скучно. Точно ведь: «Если с другом вышел в путь — веселей дорога!»
И тут дядя Витя, дядя Коля, дядя Олег и Сережкин папа дружно подхватили старую песню:
Эту песню, оказывается, все знали, и взрослые, и ребята. Даже Степа и Зоя подпевали, хотя, наверное, считали для себя зазорным петь детские песенки.
Хозяевам все взялись помогать дружно — и со стола убирали, и посуду мыли, и разные дела по дому делали. Потом еще раз сходили искупаться и позагорать, в бадминтон и волейбол поиграли. В общем, остаток дня прошел совсем по-дачному. А ночевать решили уже по-походному, чтоб потренироваться в установке палаток. Оказалось, что это не такое простое дело, как казалось поначалу. Когда папа с Сережкой свою установили, мама сказала, что это никуда не годится, крыша не должна провисать, иначе на ней будет скапливаться вода в дождь, палатка начнет протекать, всех измочит. А дядя Толя показывал, как надо правильно костер разжигать. И объяснял, что для хорошего костра надо подбирать сухие ветки или уже давно упавшие мертвые деревья, а не рубить топором живые. А для начала лучше всего брать совсем сухой еловый лапник, он серый и совсем без иголок. Такой лапник даже в сырую погоду очень хорошо разгорается, и от него быстро занимается остальной сушняк, даже если его сверху дождем помочило. А вот если лапки желтовато-коричневые, они еще не совсем засохли и разгораются гораздо хуже, дымят и быстро гаснут. Ну, и как складывать костер «колодцем», на котором удобнее всего пищу готовить, тоже показал, и как «шалашик» составлять, чтоб пламя было высокое и ярче светило, когда у костра песни под гитару поют.
Ужинать тоже у костра решили, в порядке эксперимента. Макароны с тушенкой, которые мама на костре в ведре сварила, такие вкусные оказались, совсем не то, что в городе! А чай, в который дядя Толя листьев от дикой смородины добавил, — вообще классный. Такого в городе нипочем не попробуешь. Наверно, все дело было в костре, именно его дымный запах давал вкус. Правда, комары немного донимали, но не так, чтобы очень сильно — дым все же их отгонял.
Взрослые еще долго у костра сидели и песни пели свои, старые, из молодости, а то и те, которые от своих мам и пап слышали. Степа и Зойка тоже с ними остались, а мелким — то есть Сережке, Ваське и Таське с Татаськой — велели спать идти. Хотя было совсем светло — на Севере в это время года белые ночи стоят. Но родители сказали: «Спать!» — потому что завтра рано вставать и в поход собираться. Сережка не упирался — у него и так глаза закрывались, а Васька после того, как его папа военный строго сказал ему: «Отбой, товарищ солдат!» — беспрекословно полез в палатку. Близняшки, правда, еще чего-то пищали, но их тетя Клава живо спать загнала, напугав тем, что если они капризулить будут, то вообще никуда не поедут, а останутся в деревне помогать бабушкам Марье и Дарье.
На свежем воздухе спалось просто отлично, тем более — в настоящем спальном мешке. Сережка даже не заметил, как и когда появился Степа — он ночью тоже в эту палатку заполз и втиснулся в серединку между Сережкой и Васькой. Чтоб Степу не заметить — это очень крепкий сон нужен. Можно было бы и побольше поспать, но пришел дядя Олег и скомандовал по-военному: «Подъем!» От этой команды не только Васька с Сережкой, но даже большущий Степа аж подскочил. А потом дядя Олег полушутя сказал: «Выходи строиться на зарядку! Бегом марш!» И они с Васькой не очень быстро побежали вдоль берега речки.
Сережка тоже решил попробовать, не отстанет ли от них, и пустился вдогонку. Ну а потом и Степа надумал свои ходули поразмять. Догнать-то они их догнали, но бежать так же долго, как дядя Олег и Васька, оказалось очень трудно. Даже Степе, хотя у него один шаг был, наверно, как четыре Васькиных. Почти целый километр мчались вдоль речки, а потом столько же — обратно. Сережка здорово запыхался, но все-таки не отстал от Степы. Но, конечно, дядя Олег с Васькой, не меняя темпа своего бега, оторвались от них метров на пятьдесят.
— Молодец! — похвалил дядя Олег Сережку за то, что тот все-таки добежал, не остановился и не перешел на шаг. — Мужчина! А вам, Степан Николаич, надо поменьше за компьютером сидеть, а побольше бегать и вообще спортом заниматься. Как на это кардиология смотрит? Положительно! Поправь, Ваня, если я ошибаюсь!
Сережкин папа, конечно, кивнул, но вместе с тем немного смутился. Должно быть, потому, что он, хоть и знал, что бегать по утрам с точки зрения кардиологии (конечно, для здорового человека!) действительно полезно, никогда сам этого не делал.
Потом дядя Олег и Васька показали Степе и Сережке свои упражнения. Таська и Татаська в это время высунули носики из своей палатки и стали хихикать. А тетя Клава сказала им:
— Чего смеетесь? Шли бы тоже упражнения поделали! Глядишь — и похудели бы немножко!
Таська и Татаська рассердились, надулись и обратно в палатку спрятались. А Сережка, между делом, подумал, что одни взрослые умеют говорить с детьми, а другие — нет. Вот дядя Олег похвалил Сережку, и тому сразу захотелось зарядку делать. А тетя Клава напомнила дочкам, что они слишком толстенькие, — и испортила им настроение. Может, еще через минуту и Таське с Татаськой захотелось бы выскочить на зарядку, но теперь они из вредности носа из палатки больше не высунут.
От зарядки перешли к водным процедурам, то есть в речке искупались, а после этого набросились на вкусную пшенную кашу на сгущенном молоке, тоже приготовленную на костре. После чего Таське с Татаськой велели мыть посуду, Степа с Зоей, Васькой и Сережкой стали палатки снимать и сворачивать, а все папы и мамы носить на берег байдарки и прочие вещи.
Когда палатки убрали и засунули в чехлы, собрали и скатали все спальные мешки, начался самый волнующий для Сережки момент: сборка байдарок. Почему-то он очень боялся, что они с папой от всех отстанут, и им начнут помогать другие «экипажи». А это Сережке казалось очень стыдным. Их с папой тогда будут неумехами считать.
Но, как видно, не зря они тренировались дома на полу. Конечно, и мама помогла, но и без нее они не перепутали бы все эти стрингеры и шпангоуты, потому что уже знали назубок, что куда ставить. Сначала собрали нос, потом корму, затем поочередно задвинули их в оболочку байдарки, соединили обе части каркаса защелками и шплинтами, установили сиденья, подножки, чтоб упираться ногами при гребле, навесили на корму руль, протянули веревочки, которые папа, вспомнивший свое «пиратское» детство, важно обозвал «штуртросами», пристроили к румпелю… и оказалось, что они раньше всех управились!
Ух, и радовался же Сережка! Даже дядя Толя с Зойкой и тетей Катей позже их лодку собрали. Правда, она у них была очень старая и, похоже, что не фабричной работы, а самодельная. На резиновом днище маячило много заплат, и на брезентовом верху — тоже. Но зато у лодки было название — «Старая черепаха», написанное белилами по трафарету на обеих сторонах носовой части. И еще на этой байдарке имелась небольшая мачта, на которой можно было поднять треугольный черный парус. А сбоку устанавливался маленький и очень старый немецкий моторчик с гребным винтом на длинном валу. Этот моторчик дядя Толя называл «Тюммлер», что по-немецки значит «Дельфин». С помощью мотора он намеревался буксировать лодки против течения, до самой Старицы.
Самой большой, четырехместной, оказалась байдарка дяди Вити. Мачты и мотора на ней не устанавливали, но зато руль у нее поворачивался с помощью баранки, как у «Жигулей». И еще эта байдарка была покрашена нитрокраской, будто автомобиль. Но названия ей дядя Витя и его команда придумать не успели.
Конечно, байдарка дяди Олега оказалась камуфляжного цвета, как фронтовой истребитель или боевой вертолет, а спереди имелся выгнутый плексигласовый щиток, еще больше усиливавший сходство байдарки с летательным аппаратом. У них лодка не румпелем и не баранкой управлялась, а педалями, как вертикальный руль самолета.
Последними собрали свой «корабль» дядя Коля и Степа. Сережка почему-то думал, что они на байдарку компьютер установят, но ошибся. У них лодка была точно такая же, как у Рябцевых, и тоже недавно купленная, безо всяких усовершенствований и наворотов.
Уже хотели спускать флотилию на воду, но тут вышла заминка.
— Как-то неудобно получается, — заметил дядя Коля. — У нашего «Одноглазого Крокодила» «фрегат» с названием, а у остальных «корабли» безымянные. Так нечестно!
— Я вообще-то об этом подумал… — скромно усмехнулся дядя Толя. — Даже трафареты сделал с названиями тех кораблей, которые мы в детстве себе придумывали. Только не знаю, понравятся ли вам теперь эти названия. Помнишь, Вань, какой был корабль у капитана Джона Рябая Морда?
— По-моему, — немного смущенно наморщил лоб Сережкин папа, — он назывался «Святая Джульетта».
— Это в честь кого же он так назывался? — с подозрением спросила мама. — В честь героини Шекспира?
— Вообще-то такова была официальная версия, — ответил папа, — ребятам я так и сказал. Но вообще-то я его назвал в честь девочки Юльки, которая жила в доме напротив.
— То есть в честь меня, что ли? — искренне удивилась мама. — А причем здесь Джульетта?
— Потому что русское имя «Юлия» по-итальянски звучит как «Джулия», а уменьшительное, то есть «Юлька», переводится как «Джульетта»!
— Вот я такой трафарет и заготовил! — сказал, улыбаясь, дядя Толя. — Не возражаете, синьора Джульетта?
— Нет, конечно! — Сережкина мама заулыбалась.
Поделиться книгой: