Граница не знает покоя

Позади, на горе, замигал прожектор берегового поста. Ответив ему, катер вышел за «ворота» волнолома и закивал на зыби, как бы здороваясь с морем.

Вечерело. На внешнем рейде крупная волна раскачивала иностранные суда, стоявшие на якорях в ожидании ввода в порт. Катер направился к ним. Стоя на своем месте — справа на мостике, — командир придирчивым взглядом окинул катер с носа до кормы и нахмурился:

— Очистить флаг!

Матрос метнулся, освободил захлестнутое ветром полотнище — зеленый флаг пограничного флота гордо расправился, полыхая на ходу катера. Капитан-лейтенант удовлетворенно кивнул: в походе — дело другое, всяко приходится, но перед иностранцами надо пройти во всей красе. О, заграничным морякам хорошо знаком этот исхлестанный ветрами и непогодой, потускневший от соли, и потому еще более внушающий уважение, боевой флаг советских моряков-пограничников! Многие знают и помнят его как друга, не раз выручавшего из беды, друга, которому обязаны спасением и жизнью. Иные вспоминают: его с той черной ненавистью, какая может быть лишь у гадюки к человеку, вырвавшему ее жало.

Совершив поворот, катер взял курс в открытое море. Капитан-лейтенант нажал кнопку — резкая стальная дробь звонка объявила боевую тревогу.

Ловко скользнули в люки матросы, метнулись по отсекам, по палубе — мгновенно заняли свои места по боевому расписанию. Едва вскочив в броневую турель носовой пушки, старшина Гусак уже включил гидравлический привод и крутнул турель, опробуя ее ход. С мостика было любо-дорого видеть, как ловко действует комендор, как, повинуясь ему, быстро шарят сразу по горизонту и по вертикали спаренные маленькие, но злые стволы пушки-автомата.

На мостик командиру посыпались доклады о боевой готовности радиотелеграфистов, штурманского электрика, мотористов, комендоров…

Не глядя на часы, командир видел, что катер принял боевую готовность ранее уставного времени. Так было и вчера, и позавчера, и неделю назад. И каждый раз сердце командира теплело горделивой радостью: хорошо воспиталась команда — дружная, комсомольская боевая семья! Правда, не все еще отличники. Вот Андреев — комендор «спарки» — оскандалился на стрельбах, моторист Гогоберидзе бывает не в ладах с двигателем. Но это ничего, ребята старательные — выправятся.

Командир покосился на своего соседа по мостику рулевого Гриценко — худощавого, с девичьим румянцем на скулах, паренька-одессита. Тоже был не ахти какой рулевой: «рыскал», уходил с курса, в тесной и тихой военной бухте норовил протаранить то крейсер, то эсминец. А теперь не рулевой — золото. «И не такими станут», — подумал командир и, открыв узкую горловину, заглянул прямо с мостика в тесную рубку, где за штурманским столиком колдовал над картой старший лейтенант Санаев, а рядом с ним теснился у локатора радиометрист.

— Петр Васильевич, дай мой «чепчик», пожалуйста, — попросил командир.

Бурча под нос какие-то расчеты, старший лейтенант, не глядя, достал кожаный на меху шлем и передал командиру в обмен на его щегольскую форменную фуражку:

— Пожалуйста, Виктор Хрисанфович. Пробирает?

— Спасибо… Так ведь не июль — февраль на дворе.

— Да? Скажите, пожалуйста!.. — весь сосредоточенный на своих выкладках, равнодушно удивился старший лейтенант и снова уткнулся в карту.

Командир засмеялся, надел шлем, приказал комендору:

— Старшина Гусак — в кубрик!

Гусака уже закачивало, а впереди еще многочасовый поход, и лучшего артиллериста надо беречь: мало ли что…

Капитан-лейтенант передвинул рычажки управления моторами — под палубой взревели могучие дизели, катер рванулся вперед.

Он мчался, задрав нос, и уже не форштевнем, а днищем разбивал встречные волны. По бортам, как два веера, выросли белопенные водяные гребни. За кормой бесновался бурун. Воздух стал плотным, упругим и не обдувал, а давил на лицо, на грудь. Неохотно кланяясь волне, катер стремительно несся все дальше в море — к линии дозора, к границе.

Однако скорость эта не была предельной. Просто катер взял самый экономичный ход — тридцать два узла. В переводе на «сухопутный» язык это означало без малого шестьдесят километров в час, — всего-навсего.

Зарево огней большого портового города скрылось в свинцовых сумерках. Близилась ночь. Командир осмотрелся: вокруг — ни силуэта, ни огонька. Одни волны — холодные, тревожные… На востоке свинцовые сумерки переходили в иссиня-черную полосу. Она приближалась, заволакивая небо. Посмотрев туда вслед за командиром, рулевой Гриценко констатировал:

— Свежеет.

— Что? — чуть подался к нему капитан-лейтенант.

— Свежеет, говорю, товарищ командир, — перекрывая юношеским тенорком рев двигателей, прокричал худощавый матрос.

Высокий, статный капитан-лейтенант чуть улыбнулся, кивнул в ответ и подал знак рукой.

Всегда рядом на мостике, крепко «сплаванные», матрос срочной службы и кадровый офицер были связаны той невысказанной дружбой, какая возникает лишь у моряков, испытанных морем и суровой пограничной службой. Командир был уверен в своей «левой руке» на мостике, рулевой безгранично верил в своего командира. В море они почти по разговаривали: Гриценко не догадывался, а как слово понимал каждый жест командира. Сейчас он означал «сменитесь и идите в кубрик».

Приоткрыв бронедверцу, старший лейтенант Санаев выглянул из рубки на мостик:

— Поворот лево, курс двести пятьдесят три…

Описав поворот, катер лег на заданный курс. Командир включился в связь, приказал вахтенному радиотелеграфисту;

— Передайте в дивизион: «Двадцать один десять вышел на линию дозора, следую курсом двести пятьдесят три. ТК-812, Золотов».

— Есть!..

Радист повторил донесение, и быстро передал его ключом в эфир.

Катер шел уже параллельно границе. Ома была тут, совсем близко в нескольких кабельтовых по левому борту.

Государственная граница!..

Здесь, в море, нет ни пограничных знаков, ни застав, ни постов, ни КСП — ничего, что говорило бы о границе. Реально, зримо, она существует здесь только на карте. А на местности… На тысячи миль раскинулась морская пустыня, плещут повсюду одинаковые волны, и только навигационные приборы да особое чутье моряка-пограничника безошибочно видят в этой пустыне ту незримую линию, которая делит море на «наше» и «не наше».

Линия эта имеет много «ворот», широко и приветливо распахнутых для всех добрых гостей. Их суда идут открыто, гордо неся свой флаг днем и ярко освещенные ночью. Но есть и безымённые незванцы: без флага, без огней, они, тайком крадучись, норовят нарушить суверенность этой линии. Не с добром пробираются они к нашим берегам. И вот, чтобы не допустить этого, ведут в дозоры свои сторожевые корабли моряки-пограничники — подлинные труженики благородной службы.

…Похолодало. Сменивший Гриценко рулевой в шлеме, перчатках и теплом непромокаемом костюме стоял за штурвалом, похожий на средневекового рыцаря. «Пойти, что ли, и мне надеть все доспехи?» — посмотрев на него, подумал капитан-лейтенант, но, поежась, махнул рукой: «Успеется еще. Пока терпимо». И остался в шинели, лишь затянув ремешок шлема под подбородком.

Небо заволокло вовсе. Густая ночь плотно легла на море. Волнение усилилось. Затем пошел дождь со снегом вперемежку. Зорко осматриваясь лучом радиолокатора, катер шел сквозь тьму и непогоду, сторожа государственную границу…

В тесном пространстве моторного отсека дрожал и бился яростный гул могучих дизелей. Матовые плафоны лили мягкий голубоватый свет. Светло-серые тела дизелей, вокруг и сверху — белая эмаль, внизу под ногами — светлый сурик, не подлежащие окраске части механизмов надраены, — отсек блистал строгой светлой чистотой.

Как и везде на катере, тут каждый сантиметр места имел цену. Густое переплетение трубопроводов, тесное расположение главных и вспомогательных двигателей, механизмов управления, обслуживания, аварийного и ремонтного оборудования — и никакого неудобства!

Моторное отделение — сердце корабля. Вихревая скорость катера, радиосвязь, автоматика вооружения, гирокомпас, лаг, авторулевой, освещение, радиолокатор, отопление, даже камбуз — все замрет, если откажут двигатели. На аккумуляторах далеко не уйдешь. Как боевой корабль катер умрет: беспомощный, слепой, нестрашный, он станет лишь игрушкой равнодушных, недобрых волн.

Сидя на маленьком креслице у двери переборки, мичман Саблин думал об этом. Впрочем, он всегда думал об этом…

Отлично знающий двигатели специалист, старый служака-пограничник, он был буквально влюблен в свое дело. И молодых мотористов воспитывал по-своему, прежде всего стараясь заронить им в душу искру любви к двигателям. «Дизель не на соляре — на любви ходит», — говорил он молодым. И если эта любовь не прививалась, то какими бы знаниями новичок не обладал — мичман решительно отказывался от него. «Отвергаю. Не будет моториста, — насупясь, твердо заявлял он начальству, — такой специалист — все равно, что голова без сердца. А разум без души — это как машина без человека…»

Едва удерживаясь на своем креслице, мичман следил сразу за всем: за сигнально-приборной доской, укрепленной перед ним справа у подволока, за оглушительным квартетом дизелей, за вахтенными мотористами.

«У-хх!.. У-хх!..» — содрогаясь всем телом, катер резко ухал с гребня на гребень так, что у людей больно ёкало внутри.

Видимо, ночью волну развело. Едва держась на ногах, мотаясь от качки, Гогоберидзе сосредоточенно прислушивался к голосу левого переднего дизеля. Не ахти какой моторист, а вот не отказался от него мичман. Почему? Да потому, что увидел в нем любовь к дизелям.

«Ишь, ведь — вникает!» — с удовольствием подумал мичман, следя за Гогоберидзе, и припомнил один разговор. Как-то на стоянке он спросил Гогоберидзе, тогда еще совсем молодого матроса.

— А что такое на корабле настоящий моторист — знаете?

— Конечно, знаю, дорогой, — с акцентом начал тот, но Саблин поправил:

— Не «дорогой», а товарищ мичман.

— Извини, дорогой. Настоящий моторист — это матрос — классный специалист по дизелям, товарищ мичман.

— Нет, это не всё, — окинул взглядом молодежь мичман и, обращаясь к Гогоберидзе, растолковал еще раз всем: — Когда-то на флоте «его величества» всех механиков, мотористов считали «черной костью», а кочегаров, к примеру, иначе как «духами» не звали. Потому зачастую и «скисали» у них машины — чего же ждать от людей, которых и за людей не считают? А теперь у нас на флоте отличный кочегар, моторист, механик — гордость всего корабля, такая же, как и любой другой специалист, а то и побольше. Этим гордиться надо — званием своим! — многозначительно поднял палец мичман.

И с той поры стал гордиться своей боевой специальностью молодой матрос. А гордость такую мичман считал также необходимым качеством. И, наблюдая сейчас за Гогоберидзе, уверенно подумал: «Постигнет. Будет настоящим мотористом».

В задраенном по-походному моторном отсеке щекочуще пахло горячим металлом, маслом и чуть-чуть — выхлопными газами.

Маслянистый, жаркий от работы двигателей воздух отсека пронизывали струи другого — холодного, солоноватого. Видимо, там, наверху, здорово свежело.

Вдруг потянулись цепи, шевельнулись рычаги управления — дизеля взревели, резко толкнув катер вперед. На приборной доске ярко вспыхнул цветной сигнал, пронзительно залаял звонок. В днище катера, поддав его, со злобной силой ударила волна. Гогоберидзе не удержался и упал на серый корпус двигателя. Привстав, мичман потянулся к рычажкам, чтобы довести обороты дизелей до предела, но в этот момент катер с такой яростью ударился о следующую волну, что мичмана отшвырнуло от управления и бросило в угол. Удар, фиолетовая вспышка в глазах, тьма…

Очнулся Саблин от жгучей боли. Голова его лежала на коленях матроса. Свинцово-тяжелую, ее нестерпимо ломило, глаз закрывал какой-то лоскут, с которого на лицо текло что-то теплое. Мичман облизнул губы — солоно.

— Доложи на мостик! — крикнул Гогоберидзе выбежавшему из кормового отсека мотористу Савельеву.

— Отставить! — озлился мичман. — По местам стоять. Сам выберусь.

Цепляясь за поручни, мичман с натугой встал, попытался подняться по трапу и не смог — на такой волне это и здоровому было не просто. Сдался:

— Вызвать на вахту старшину Федяева.

— Есть!..

Выполняя приказ, Гогоберидзе нашел удобную форму:

— Товарищ капитан-лейтенант, мичман Саблин поранился, вызывает на вахту старшину Федяева.

— А что с ним?

— Не знаю, спит, наверно…

— Я про мичмана спрашиваю.

— Простите пожалуйста, товарищ капитан-лейтенант, я не понял. Товарищ мичман лоб головы побил. Вва! — кровь бежит, совсем плохой…

Командир, машинально сколупнув с бровей льдинки, подумал: «Что же делать?..» Специальность лекпома на катере совмещал старшина Гусак, а ему впору самому помощь оказывать — так закачало. Капитан-лейтенант наклонил занемевшее от стужи лицо к горловине, ведущей в рубку:

— Старший лейтенант Санаев, окажите помощь раненому мичману… И неофициально добавил: — Петр Васильевич, ты же в этом маленько разбираешься…

— Есть оказать помощь…

Вслед за потоком холодного воздуха в моторное отделение скользнули старший лейтенант и старшина I статьи Федяев. Раскрывая медицинскую сумку, офицер склонился к мичману, приподнял на его лбу бело-красную подушечку индивидуального пакета.

— Что с вами?.. Эка, батенька, угораздило! — причмокнул Санаев и поспешил к связи с мостиком…

Выслушав офицера, командир сбавил ход катера до малого, распорядился!

— Рулевой Гриценко, на мостик!.. Старшина Голубев с подвахтенными — наверх! Очистить палубу, навести шторм-леер, доставить мичмана в мою каюту.

Ночью не только развело волну, но и сильно похолодало. Море штормило. Дуя с северо-востока, ветер достигал порывами семи-восьми баллов. Мокрый снегопад перешел в крупу. Ударяя на ухабах в бортовую скулу катера, волны щедро захлестывались на палубу, обдавали брызгами рубку, турели пушек, люки, а ветер с присвистом леденил их. Палуба, антенна, леера, рубка и пушки уже не раз обволакивались мутным стеклом льда, не раз матросы счищали его, чудом удерживаясь на зыбкой скольжине палубы.

Особенно доставалось комендору Андрееву. Не раз уже менялись вахты, а он бессменно берег один обе пушки. Старшину Гусака нельзя было выпускать на палубу, но пуще того, нельзя допустить выход вооружения из строя. Боеспособность пограничного корабля в дозоре не может зависеть от каприза стихии — это закон, долг и честь корабля. И матрос-комендор, — обвязавшись концом, пробирался от пушки к пушке, не жалея ни рук, ни масла, ни спирта. И пушки были готовы в любой момент прошить огневой строчкой любое судно-нарушитель, если оно не подчинится добром.

— Действуйте, — подал знак капитан-лейтенант взлетевшему на мостик Гриценко, и тот сразу понял: надо повести катер так, чтобы его как можно меньше валяло.

На палубе все было сделано быстро, люди спустились в моторный отсек за мичманом и… обнаружили возле него старшину Гусака. Как он поднялся с койки и добрался туда, никто не заметил, но факт оставался фактом: хоть и зеленый, сам больной, но лекпом был на должном месте — возле раненого товарища.

Осмотрен мичмана, Гусак обработал рану, вернул свисавший со лба лоскут кожи на его место и даже сумел наложить скрепки. Старшине помогал офицер. Когда товарищи спустились — Гусак уже заканчивал повязку.

Мичману помогли добраться до каюты, уложили.

Снова взревели моторы и катер рванулся по водяным ухабам в холодную злую ночь. Служба оставалась службой. Но почему командир вдруг послал свой корабль полным ходом? Куда? Зачем?..

Этому предшествовало вот что.

В полночь с берега поступила радиограмма. Из дивизиона сообщили: синоптики дают штормовое предупреждение. Катеру ТК-812 приказано передать охрану границы высылаемому в море сторожевому кораблю и возвращаться на базу.

Приказание шло от комдива капитана I ранга Конеева.

Приказ не обсуждается. Но обдумать-то его можно. Капитан-лейтенант Золотов молодой годами, но уже просоленный моряк, имел собственное суждение о синоптиках и о погоде. Ряд проверенных признаков говорил ему, что сегодня от моря ждать чего-либо особо опасного нечего. Ну, поштормит маленько — и все.

Как пограничник он знал, что именно в такую погоду и нужна особая бдительность. Шторм с осадками, да еще ночью, очень удобная нарушителям погода: сторожевая служба усложнена, есть шанс проскочить, а в случае задержания — «извините; штормуем, сбились с курса, заблудились…»

Как командир, непосредственно видящий обстановку на море, Золотов сразу прикинул, сколько времени потребуется кораблю на то, чтобы прийти и сменить его. Выходило — не час не два. А к тому времени, возможно, и погода наладится, и, наконец, как коммунист капитан-лейтенант подумал и о том, во что эта смена обойдется государству. А чего будет стоить людям? Ведь корабль только вечером пришел из многодневного плавания, и команда его заслужила отдых.

Коммунистов на катере было двое. Как командир Золотов уже принял решение, но как партиец хотел узнать, имение второго коммуниста. Он вызвал мичмана Саблина.

— Конечно, — согласился тот, — какие могут быть разговоры? Команда только довольна будет. А на хлопцев наших надеяться можно. Ох, и холодно тут у вас!..

Золотов радировал в штаб дивизиона: «К смене готов…» — и четко изложив свои соображения по обстановке, закончил донесение: «…Прошу командира дивизиона разрешить катеру продолжать несение службы по охране границы. ТК-812, Золотов».

Диктуя радиограмму, капитан-лейтенант видел перед собой командира дивизиона — моложавого, щедро посеребренного сединой пограничника со спокойными умными глазами. Ему всегда можно высказать свои соображения, — он не разгневается, не оборвет подчиненного: «не рассуждать!», а спокойно выслушает и оценит по достоинству. Правда, если суждения твои краснобайские — лучше вторично не соваться.

Отпет пришел не сразу — спокойный и лаконичный: «Добро. Конеев».

Катер продолжал патрулировать границу.

На мостике чуть освещенная картушка компаса бросала едва заметный отсвет на покрасневшее, мокрое лицо рулевого в обледеневшем шлеме, да циферблаты приборов на щитке фосфоресцировали зеленовато-голубоватыми светлячками. Напрягая зрение, Золотов едва различал фарфоровый изолятор антенны в полутора метрах перед собой. А дальше вокруг — тьма, просматриваемая только локатором.

Так прошел час, другой, третий…

Радио принесло новую весть. На этот раз — от заместителя командира дивизиона по политической части подполковника Талого: «Командиру ТК-812. Рыбаки поселка «Устье» встревожены пропажей моторной лодки с детьми. Ориентировочно лодка находится в районе квадрата Д-2-И. Следуйте туда на розыск. Результат сообщите. За командира дивизиона. Талый».

Указанный квадрат находился у границы, и катер только что его пересек. Никакой лодки обнаружено не было. Но лодка не такая уж крупная и контрастная «цель», чтобы ее непременно обнаружил локатор, да еще при штормовой волне. Кроме того, пройти — это еще не значит обследовать.

— Право — на сто восемьдесят, — скомандовал Золотов рулевому.

Кренясь и еще больше мотаясь, катер повернул и лег на обратный курс. Командир толкнул рычажки управления моторами — катер рванулся вперед на розыск ребят и… Гогоберидзе доложил о ранении мичмана.