Помоги проекту - поделись книгой:
— Я отказываюсь что-либо понимать, — сказал Старший. — Этого я нигде не видел. По-видимому, в сосудах, которые они принесли с собой, заключается какой-то яд, воздействующий в первую очередь на сознание. Ты видел — их движения стали плохо координированными, сознание затуманилось, резко повысились агрессивные импульсы. Когда самый высокий ударил по голове другого, и тот упал, я подумал… — он запнулся.
— Я тоже подумал, что он его будет есть. Это было бы по крайней мере логично, хоть и ужасно. Но он даже не прикоснулся к лежащему без сознания, а сел и продолжал пить эту ядовитую жидкость. Почему?
— Да… и у некоторых повысились не агрессивные импульсы, а скорее беспорядочная тяга к общению.
— Я сначала думал, что он хочет убить еще одного… Когда он с размаху охватил его передними конечностями и стал сжимать… и оба они ревели.
— Да… и потом они так долго ревели все вместе… Какое странное поведение! Зачем они все это делают, я не могу понять. А теперь спят.
— Может быть, все-таки один проснется и съест остальных? Хотя… нет не похоже на это.
Они медленно пролетали над верхушками высоких деревьев. Младший всмотрелся в зеленую гущу, потом резко рванулся вперед.
— Очень странный мир! — печально сказал он, когда Старший догнал его. — Птицы, небольшие птицы кормят своих птенцов насекомыми. Все время таскают им живых насекомых, и те поглощают такую массу… А в одном гнезде крупный птенец на моих глазах выбросил другого вниз, и тот разбился… Тебе не страшно приближаться к жилищам?
— Они нас не видят, я думаю, — неуверенно ответил Старший. — Впрочем, может быть, есть смысл подождать, пока звезда скроется за горизонтом. Существа с таким устройством зрения обычно не воспринимают инфракрасных лучей, и они должны после захода звезды видеть очень мало.
Они опустились на опушке леса и переждали до сумерек. Потом направились к городу. Чем ближе подходили они к жилищам, тем осторожней и медленней двигались. Очутившись на тесных улицах города, они вскоре поняли, что их почти не видят и не слышат. В вечернем тусклом свете они казались обитателям города смутно скользящими разбросанными пятнами. Один раз ими заинтересовалось какое-то медленно бредущее существо с белой головой, судя по всему, это был старик. Он некоторое время брел вслед за ними, присматривался, но его начали все чаще толкать другие, неизвестно куда спешащие жители, и он остановился, отстал. Их тоже толкали грубо, иногда больно, и они поспешили выбраться на менее людные улицы. Ланти нельзя было включать — между домами висела густая сеть металлических нитей, сквозь нее трудно было пробраться вверх, да и опасно: сейчас они уже видели, что по этой сети действительно передается энергия.
Наконец, усталые, изрядно помятые, они очутились на просторной площади и вздохнули свободней. Большая звезда совершенно скрылась за горизонтом, на небе проступили другие звезды, далекие, почти не дающие света, потом выплыл узкий белый серп, от него полилось холодное тусклое сияние. Пришельцы видели, как неуверенно двигаются здешние жители. Для пришельцев же все было освещено самостоятельным светом — жилища, машины, жители испускали инфракрасные лучи, и двигаться в этом сиянии было ничуть не труднее, чем днем. Даже легче. Не было зноя, постепенно смолкали оглушительные звуки, еще недавно наполнявшие узкие проходы между домами: голоса, грохот машин, стук, лязг, рев бессмысленно громкой и дисгармоничной, по мнению пришельцев, музыки. Город затихал, жители все реже проходили по улице; вспыхивали и снова гасли прямоугольные прозрачные прорези в стенах жилищ.
На той стороне площади был сад — большой, полутемный, лишь линии неярких огней прочерчивали его главные дороги, а на боковых было темно. Жители города входили в сад, растекались во все стороны. Пришельцы, прячась в тени деревьев, двинулись вслед за самой большой группой жителей. Они попали в часть сада, огороженную со всех сторон какими-то странными плоскими предметами. Исследовав, они убедились, что это — искусно рассеченные на части стволы деревьев. Из деревьев были сделаны и длинные ряды сидений, заполнявшие все пространство между изгородями. Впереди, довольно высоко, белел прямоугольный экран.
— Как они любят углы! — вздохнул Младший, уже не раз испытавший на себе жесткость этих углов. Разве можно сравнить эти бездушные, холодные линии с нашей плавной закругленностью! Как ты думаешь, куда мы попали? — Над скамейками протянулся к экрану широкий сноп света, экран просиял, на нем проступили крупные знаки. Старший побоялся включить синтезатор, находясь в гуще здешних жителей, и смысл этих знаков остался непонятным для пришельцев. Но дальше пошли движущиеся картины, и пришельцы уже не отрываясь глядели на экран.
Изображение было плоским и черно-белым, звук тоже несовершенным и всегда слышался с одной и той же точки, все это выглядело древним и устарелым по сравнению с тем, что было для них привычным, — с объемным, пластическим движущимся изображением, к которому естественно присоединялись и звуки, и запахи, и осязательные ощущения, и это создавало полную иллюзию реальности всего происходящего на экране. Но здесь, в этом условном, плоском и бескрасочном изображении, тоже ощущалась красота подлинного искусства, и пришельцы сумели оценить эту красоту, хотя главное, ради чего они так внимательно приглядывались к поступкам и взаимоотношениям героев, была не тяга к прекрасному, а жажда познания.
Они до конца просмотрели один фильм, остались на другой и вышли, чувствуя, что мозг их переполнен противоречиями и сложными впечатлениями. Им даже не хотелось сразу выбираться из города, такого мирного сейчас, тихого, спящего и уже более понятного, чем днем. Они расположились под кустами, на упругой холодной траве неподалеку от темной боковой дорожки.
— Да, это очень сложная цивилизация, и им трудно, невероятно трудно продвигаться вперед, уходить от страшного наследства, оставленного им жестокой природой планеты. Неудивительно, что они сотканы из противоречий… — говорил Младший.
— Тем более они заслуживают изучения, — сказал Старший.
— Только изучения? Неужели мы не вправе им помочь, хоть немного?
— Не вправе. Ты же знаешь, что это запрещено — вмешиваться в естественный ход развития цивилизации. И вообще ты слишком импульсивен. От этого тебе надо избавиться. Ведь недавно ты ненавидел здешних жителей. Я это чувствовал.
— Это правда, — признался Младший. — Но ведь и для этой ненависти были вполне основательные причины, верно? Пока не поймешь, как они тут живут…
— Я не полюбил их и после того, как узнал нечто о их жизни. Они все равно слишком чужды нам. Но я ими восхищаюсь. Я понимаю, как им трудно. Менее сильные сломились бы под гнетом таких обстоятельств, а они идут вперед — оступаясь, падая, разбиваясь в кровь, снова поднимаются и идут. И это мне кажется достойным восхищения. Я верю, что они добьются победы над собой, избавятся от этих жестоких, губительных противоречий.
— Вероятно. У них могучие жизненные силы, — задумчиво сказал Младший. — Если б нам такие… впрочем, нам они, пожалуй, и не нужны.
— Сила рождается в борьбе с препятствиями. Счастье, что нам не пришлось вырабатывать в себе такую поразительную сопротивляемость, такое уменье приспосабливаться к обстоятельствам.
— Да. Ты помнишь этого, который отказывался от пищи и совсем ослабел? Ведь они должны есть три раза в сутки. А он не ел несколько суток — и остался жив.
— Но ведь то, против чего он протестовал, теперь не существует, правда? — спросил Старший. — Это, по-видимому, исторический фильм? Или его показывают тайно, по ночам?
— Нет, я не чувствовал напряженности и страха у тех, кто нас окружал, — возразил Младший. — Они волновались только потому, что разделяли чувства этого героя фильма. Очевидно, этот режим правления уже ушел в прошлое. Да и одеты артисты не так, как одеваются теперешние жители. Как называли главного правителя? Тсаар, кажется? Ну, вот, этот Тсаар уже безусловно не существует. Но зато война… помнишь эти страшные сцены в первой картине? Какая ужасная, изощренная техника взаимоистребления! Трудно поверить, что это придумали разумные существа…
— Только разумные и могли это придумать, — тихо сказал Старший. — Так ты думаешь, что эта самая война может повториться?
— Да. Я ощущал излучения психики окружающих — очень многие были встревожены. Они испытывали страх. Эта опасность не миновала.
— А ты понял, какова причина этого странного явления? Что это — эпидемия?
— Нет. Я не понял. Возможно, эпидемия. Хотя — вряд ли. Но это надо решить. Ведь если это болезнь, мы должны вмешаться, правда?
— Да, конечно… — Старший помолчал. — А ты уже совсем отказался от своего мнения, что здешняя цивилизация органически включена в круговорот взаимоуничтожения? Ведь с этой точки зрения легко объяснить возникновение войны. Можно даже предположить, что война должна вестись постоянно, то затихая, то обостряясь. Это более логично, чем эпидемия. И тогда нам нельзя вмешиваться.
Младший долго раздумывал. На этот раз Старшего не утомлял контакт с ним — это были не взрывы стихийных эмоций, а напряженная, ритмическая работа мысли; общение с этой ясной и строгой сферой разума было радостным.
— Ты прав, я слишком поддаюсь эмоциям, — сказал наконец Младший. — От этого мне следует избавляться. Но сейчас я постарался восстановить по порядку свои впечатления от этой планеты и согласился с предположением, высказанным тобой еще вначале. Да, они включены в круг убийств от рождения каждого индивидуума, от начала любой генетической ветви. И им очень трудно разомкнуть этот круг. Но они — может быть, пока лишь лучшие из них — силой мысли и сознательной воли стараются его разомкнуть. И их искусство тоже направлено против убийства, против злой воли, против насилия.
— Искусство тебя и убедило?
— Да, прежде всего искусство. Ведь их мы знаем слишком мало.
— Да, слишком мало. А что, если искусство отражает лишь несбыточные мечты избранных… или нет, не избранных, а отщепенцев? Тех, которые чувствуют себя безнадежно одинокими среди массы, грубой, толкающейся, вечно куда-то спешащей, одурманивающейся ядами, чтобы получить иллюзию счастья?
Младший опять долго молчал.
— Ты проверяешь, насколько обдуманно я говорю. Ты имеешь на это право — я рассуждал легкомысленно и запальчиво, впадал в крайности. И ты повторил одну из стадий моего размышления о здешней цивилизации. Да, я вспомнил тех, на берегу реки, и подумал, — а что для них искусство? Но потом я припомнил других, — тех, кто смотрел вместе с нами на экран. Их было гораздо больше, и для них искусство было живым и необходимым. Нет, такое страстное и уверенное в своих целях искусство и не могло родиться отдельно от жизни всего общества.
Они услышали легкие, неторопливые шаги и увидели два светящихся странных силуэта у входа на боковую дорогу.
— Я включу психосинтезатор, — сказал Старший, забираясь в гущу кустов. — Поставим еще один опыт. Последний. Нам уже пора возвращаться.
Светящиеся силуэты приблизились. Возможно, пришельцы успели уже привыкнуть к здешним жителям, во всяком случае эти двое не казались им грубыми и неуклюжими, несмотря на высокий рост и странную, неустойчивую конструкцию тел. Они сели на скамью, и пришельцы опять с невольным удивлением отметили, как складывается, сгибаясь в различных местах их тело, словно его части укреплены на шарнирах. И все-таки теперь пришельцы улавливали в этих странных движениях своеобразную грацию, четкий ритм. Но первые же слова, которыми обменялась эта пара, заставили пришельцев прильнуть к синтезатору.
— Война! Все война натворила!
— Если б мой отец вернулся с войны, все было бы иначе…
Старший, ловя их излучения, понял, что они молоды, полны сил. И что они влюблены друг в друга. Он уже заметил, что разумные существа на этой планете двуполы, и сделал заключение, что двое, сидящие на скамейке, принадлежат к разным полам; они различались по очертаниям и голосам. Старший, сопоставив известные ему факты, стал мысленно называть того, кто повыше, покрепче и говорит на более низких нотах, — «Он»; второе же существо, меньше ростом, плавное и легкое по очертаниям, с певучим высоким голосом, получило наименование «Она».
— Но теперь войны не будет. Люди все-таки стали умнее, — сказала Она.
— Кто знает! А вот некоторые считают, что люди ничуть не меняются, даже по сравнению с древними временами. Или меняются, но несущественно и не в лучшую сторону.
— Это реакционеры говорят.
— Ну, почему реакционеры? Я сам иной раз посмотрю на какого-нибудь пьяницу, лодыря, хулигана и подумаю: такие всегда были, есть, а может, и будут.
— А как же тогда коммунизм?
Пришельцы были поражены. Там, у реки, им казалось, что психосинтезатор работает нечетко, что строй мыслей и речи здешних жителей для него слишком сложен. А теперь он почти не пропускал слов. Труднее всего пришлось с расшифровкой того, что сказал Он о людях, которые были, есть и будут. Синтезатор перевел: «Нехорошие существа» и добавил: «Но по разным причинам. Один ничего не хочет делать, другой очень злой и совершает нехорошие поступки, третий что-то нехорошее пьет».
— Видишь! — сказал Младший, имея в виду сцену на реке. — У них есть неодобрительные обозначения для таких поступков.
Вопрос, заданный ею, синтезатор сначала тоже расшифровал неточно: «А как же общее благо?», и лишь потом в ходе разговора, добавил: «Речь идет, очевидно, об идеальном общественном строе, который вскоре должен утвердиться на всей планете». Но в общем он прекрасно справлялся с трудностями и чем дальше, тем лучше.
«Это потому, что их психика настроена на более высокий лад, приближающийся к нашему уровню», — подумал Старший, а Младший тут же сказал это вслух. Они попытались выяснить по деталям разговора, кто такие эти ночные собеседники. Младший думал, что ученые, но оказалось, что это совсем молодые люди, они лишь совсем недавно избрали свою, будущую профессию и теперь изучают ее. Она в дальнейшем будет учить детей, а Он — строить дороги и мосты. Но для этого им еще предстоит долго учиться. А сейчас наступил перерыв в учебе на жаркое время года, и они приехали в то место, где они родились и где живут их родители.
— Послушай, ведь похоже на то, что это совсем обычные, ничем особенно не выделяющиеся представители разумной расы! — сказал Младший.
Старший согласился: да, должно быть, это так. И тогда Младший продолжал:
— Теперь ты веришь в то, что они разомкнут круг ненависти и убийства? Что они поднимутся на высшую ступень развития?
Он и Она сидели, взявшись за руки. Их лица были обращены к далеким звездам, еле мерцающим сквозь плотный слой атмосферы.
— Скоро-скоро, — переговаривались они, — через год-два, ну, в крайнем случае, через пять лет начнутся полеты на ближние планеты… А потом — к дальним звездам… Этого мы с тобой, пожалуй, и не увидим. Но вот на Луну и на Марс я бы хотел слетать… И слетаешь. Что там — дороги и мосты не понадобятся? А сот у меня с этой точки зрения специальность плохая… Ну, и тебе найдется там дело, если уж все наладится… А хорошо бы… Да…
Старший дал знак, и они стали понемногу отодвигаться от скамейки, на которой сидела влюбленная пара. Выйдя за ограду опустевшего парка, они включили ланти и понеслись над городом, тихим, уснувшим, пригасившим огни. Они торопились добраться к холму, на котором спрятана их маленькая патрульная ракета: запас дыхательной смеси у них был на исходе, а возиться с синтезированием ее из окружающей среды не имело смысла.
— Сюда надо будет еще вернуться, — задумчиво проговорил Младший. — Изучить все получше, — тут ведь много интересного и совершенно необычного.
— Конечно, мы так и доложим Главному, — ответил Старший. — Надо будет установить с ними контакт — с целью обмена опытом.
— Да, не с целью помощи. Я ошибался. Они в ней не нуждаются.
Городские огни постепенно тонули и таяли в сумраке. Некоторое время на горизонте виднелось рыжеватое зарево — отсвет этих огней на облаках — потом и оно исчезло. Ланти плавно огибали холм.
— Не нуждаются, — повторил Старший. — Они сильные, они сами справятся со всем этим…
Он показал вниз. Там бесшумно и стремительно пролетала большая птица с круглыми, ярко сверкающими глазами. Сложив крылья, она рванулась вниз, и
пришельцы с отвращением и жалостью услышали крик, полный боли и ужаса, — предсмертный крик какого-то несчастного существа.
— Да, они справятся… Но поработать им придется как следует. Не так легко перестроить то, что идет из сокровенных глубин психики, из законов жизни на всей планете. Трудно им будет, очень трудно…
За истекшие сутки в районном городе N не произошло ничего примечательного. Грузовик столкнулся с автобусом, но человеческих жертв не было; любители выпить на свежем воздухе отправились по случаю выходного дня на речку, там учинили драку, маляру Никифорову И. Н. разбили голову, а он наврал в поликлинике, будто сверзился с чердака, и получил бюллетень как за несчастный случай. У гражданки Сидоровой Л. 3., проживающей по улице Космонавтов, дом четыре, украли со двора две пары мужских кальсон, трикотажных, развешенных с целью просушки. Это и все, что было зарегистрировано в протоколах милиции, — для выходного дня очень и очень скромно.
Правда, были еще и случаи, незарегистрированные в протоколах, но им никто не поверил. Может, ничего этого и не было, просто врали люди от нечего делать.
Так, пенсионер Малашкин В. Ф., которого во дворе звали «дотошным дедом» за его неугомонную любознательность (кое-кто применял и более сердитые определения), клятвенно утверждал, что, выйдя под вечер прогуляться на главную улицу города, проспект Юрия Гагарина (прежнее название Кузнечная, она же Губернаторская), он стал свидетелем необычайного явления. А именно, по проспекту, в густой толпе гуляющих нахально толкался невидимка. И его, Малашкина В. Ф., этот самый невидимка тоже толкнул, но не больно, а так как-то, вроде он весь из надувной резины. Был это даже не совсем невидимка, поскольку от него виднелись отдельные части, но как-то смутно и враздробь. Он, Малашкин В. Ф., хотел поймать невидимку, но зная до чего изнахалилась молодежь, побоялся, что за свои же справедливые действия получит невидимо по загривку, а потом иди и доказывай, как и что было. На вопрос «При чем же тут молодежь?» пенсионер Малашкин В. Ф. ответил, что кому же, кроме молодёжи, придет в голову изобретать невидимость. А этим тунеядцам чего только в голову не придет, поскольку полезным трудом и спортом они не занимаются, живут в отрыве от коллектива, и невидимость им вполне свободно сможет пригодиться для преступлений. На этом тезисе его прервал представитель домкома Лукьянов К. П. и сказал, что такое огульное охаивание нашей молодежи приветствовать нельзя. Кроме того, Лукьянов К. П. дал понять, что он, вообще, не верит ни одному словечку из того, что тут нарассказывал пенсионер Малашкин В. Ф., и что невидимки — это антинаучная выдумка. Присутствовавшие при этом диспуте в кулуарах выразили мнение, что старик совсем уж заврался, склероз его одолевает, но с таким склочником надо поосторожней, и Лукьянов К. П. напрасно полагается на то, что он полковник в отставке и ордена у него есть, потому что старик и не такие орешки раскусывал, а уж теперь он раздобудет фактики про полковника и будет писать и в газеты и в домком, и в парторганизацию, и лучше бы от греха подальше.
А фотолюбителей Колю Пехтерева и Валерика Чайкина даже друзья насмех подняли — такую чушь плели ребята. Уверяли они, что делали снимки на свежем воздухе возле реки и на одном из кадриков, когда его проявили, вдруг оказались какие-то чудища вроде осьминогов, притаившиеся за кустами. Коля и Валерик стояли на своем твердо, но доказать ничего не могли, потому что кадрик этот они вырезали из ленты и побежали показывать учительнице Клавдии Сергеевне, а по дороге каким-то образом умудрились его выронить. И так уж больше не нашли, хоть прочесали весь путь от Колькиного чердака до крылечка Клавдии Сергеевны. Может, ветром куда унесло. А жаль — это все же, как ни говори, было вещественное доказательство, не чета старческой болтовне о невидимках.
Студентке второго курса пединститута Гале Свиридовой подруги тоже не поверили, хотя она говорила вовсе не об осьминогах и невидимках, а о Вите Шевцове, в существовании которого никто и не думал сомневаться. Но Галя заявила, что, по ее мнению, Витя очень толковый и содержательный парень, а подруги, как назло, считали его пустозвоном и морально неустойчивым субъектом.
Когда Галя попробовала отстоять свое мнение, подруги ехидно заметили, что у Витьки, действительно, внешность впечатляющая и осведомились у Гали, не влюбилась ли она в Витьку: не она, мол, первая, не она и последняя. И хотя Галя немедленно и горячо опровергла это предположение, подруги ей не поверили.
Но это, пожалуй, и происшествием назвать трудно…
Поделиться книгой: