Принц Алекс-Алёшка, или Приключения начинаются

Коридор был пуст и темен, только в конце его, светила одна единственная лампочка. «Только бы никто не встретился», — думал я, идя на цыпочках вдоль стены.

Где-то наверху, на чердаке раздавался скрип старых стропил от сильного ветра, и этот шум как-то скрадывал его шаги. Под высокими темными потолками, куда не достигал свет, где казалось, прятались привидения, или вампиры слышались жалостливые вздохи, а иногда слышался вой, похожий то на детский, то на старческий. Я вспомнил рассказы о привидениях, и, замирая от страха, торопливо бросился к двери умывальника.

Я уже был почти у цели, когда услышал впереди, за поворотом, приближающееся шарканье ног. Бежать назад я уже не мог, ноги отказывались мне служить, и если бы не стена, о которую опирался, я бы упал. Эти несколько секунд были для меня вечностью.

Из-за поворота «выплыла» ночная дежурная, позевывая на ходу, увидев меня, она остановилась.

— Ты что тут бродишь? — строго спросила она.

— Я, это…, постираться.

Увидев, простынь, которую я безуспешно пытался спрятать за спину, выхватила ее и развернула, повернув ее к свету, стала рассматривать, — сколько тебе лет? — внезапно рассвирепела она, — а ты до сих пор еще мочишься в постель?!

Я попытался что-то сказать в свое оправдание, но воспитательница даже не стала слушать меня, сложив простынь пополам, она стала хлестать, стараясь попасть мокрой стороной по голове. Яркие звезды посыпались у меня из глаз. Под конец экзекуции, она закрутила простынь у меня на голове и толкнула в сторону умывальника так, что я чуть было не упал.

— Чтобы все простирал и повесил сушиться, — прошипела она, — потом выйдешь в коридор. Глотая слезы от обиды, я стащил с себя простынь и бросился к раковине.

С этой воспитательницей я встречался редко, — она работала в соседней группе, но часто видел как она «воспитывает» своих ребят и молил бога, чтобы меня не перевели к ней, но мне все-таки не повезло, — встреча состоялась.

Выстирав и повесив на батарею простынь, я вышел в коридор, воспитательница уже стояла там, ожидая меня. Все так же, в тишине, она повела меня по полутемному коридору.

— Только бы не в спальню к девочкам, — пронеслось у меня в голове. Но та как будто читала мои мысли и привела именно туда. Она тихонько открыла дверь и втолкнула меня вовнутрь.

— Будешь стоять здесь, и не вздумай садиться, иначе проторчишь тут до утра, — сказала она тихо, своим змеиным шепотом, — а если я услышу хоть какой-нибудь шум отсюда, то тебе не сдобровать. Еще раз, оглядев спальню, она осторожно закрыла дверь. Я знал, что бывает и такое наказание, но получал его впервые.

Я никогда еще не был в спальне девчонок и при свете ночника стал осматриваться. Все было так же, как и у них, такие же койки, те же тумбочки, но накрытые беленькими салфетками, все было аккуратно расставлено, одежда правильно сложена на табуретках, чувствовалась женская рука. Я вздохнул, очень хотелось спать, но стоя это никак не удавалось.

Я закрыл глаза, вспоминая сон. Мне очень хотелось досмотреть, что же будет дальше, сумеет ли Алекс победить драконов? Я попытался вернуть конец сна, обычно мне это удавалось сразу, как будто кто-то включал следующую серию, но сейчас сон не хотел возвращаться.

Недалеко скрипнула кровать, одна из девочек, спустив ноги на пол спросонья, нащупав тапочки, выбежала в коридор. Я проводил ее взглядом и снова закрыл глаза.

Перед моими глазами мелькали те образы, которые я недавно видел во сне, они были как реальность. Я мог в точности воспроизвести одежду и оружие горожан, их разговор. Слышал, как звякало их оружие, как утренний ветерок холодил кожу…

— За что тебя наказали? — услышал я громкий шепот и открыл глаза, передо мной стояла Галка, та девчонка, которая недавно выбежала. Она с любопытством смотрела меня.

Я узнал ее, это была самая нахальная девчонка, про таких говорили, что ей бы родиться мальчишкой.

— Любопытной Галке на базаре нос оторвали, — буркнул я.

— Не в рифму, — хмыкнула она.

— Зато верно. Она нагло рассматривая меня так, как рассматривают зверюшек в зоопарке.

— Сознавайся, что ты сделал?

Я боялся, что она может разбудить других и как бы в подтверждение моих мыслей, услышал, как заскрипели койки и несколько девчат окружили меня. Галя, ободренная «поддержкой» подруг, стала действовать уже смелее.

— Значит, говоришь, нос оторвали? А давайте девочки, проучим его за шутки.

— Только не все сразу, — попытался пошутить я отступая назад, пока не уперся в стенку.

Я знал, что девчата ничем не лучше мальчишек, когда действуют сообща, и воспитательница, которая поставила меня сюда, на это и рассчитывала. Девчонки смелее обступили меня.

Как раз все и отлупим? — ехидно усмехнулась она, — а если хоть пальцем тронешь, то я скажу, что ты меня хотел избить, и тебя отправят в спец. интернат, за колючую проволоку, а если закричишь, то до утра будешь здесь торчать. Девчата, держите ему руки… — приказала она.

Они навалились на меня, и мы втихомолку стали бороться. Мы все понимали, что кричать не стоило, потому что попадет в первую очередь мне, а потом и другим.

— Чего вы к нему пристали? — вдруг вступилась за меня Дина, — что он вам сделал? — Ее видимо разбудила наша борьба и пыхтение, она смело влетела в клубок тел.

— Тебя никогда не ставили в спальню к мальчишкам, поэтому ты не знаешь, что это такое, — огрызнулась Галка.

— При чем тут он? — Дина вцепилась ей в волосы, пытаясь оторвать ее от меня.

— Они все одинаковые, ой, дура, отпусти волосы! Чего за него вступаешься? Ты что, влюбилась?

— Сама дура!

— Атас! — пискнула девчонка, стоявшая у двери, — воспитка идет.

Девчата моментально оказались в своих кроватях, и когда вошла Мариванна, была полная тишина и все «спали». Она прошлась вдоль коек и, убедившись, что все спят, вернулась ко мне.

— Иди спать, — приказала она.

Это были самые чудесные слова, которые я когда-нибудь слышал от нее. Я не стал проверять ее терпение и побежал в свою спальню.

Глава III

Кому подвиги и слава — тому вечная борьба

Чика подставляет меня. «Темная» по всем правилам. Наказание. Подвал. Воспоминание о бабушке.

Мне показалось, что я только прислонил голову к подушке, как был тут же разбужен самым бесцеремонным образом. От резкого удара чем-то мягким и от этого сильным, у меня загудела голова как набатный колокол.

— А ну, подкидыш, вставай, — услышал я сквозь боль, — подъем давно уже был и не забудь застелить простыню.

Я вскочил, — от моей кровати отходил Чика, отбросив подушку в сторону, он посмеивался оттого, что смог найти новый способ пробуждения для «подкидыша».

Действительность стремительно заявляла о себе, в детском доме действуют свои законы, если ты не успеваешь сделать что-нибудь наравне со всеми, то сначала получаешь тычки от своих сверстников, а потом от воспитателей, но иногда и наоборот.

Надо было срочно вставать, все рассчитано по минутам, застелить кровать, одеться, умыться и встать в строй.

Посидев несколько секунд, и приходя в себя от удара, я запустил в Рику тапочкой, но тот уже вышел и тапочек стукнулся в закрытую дверь. Вскочив, я начал торопливо застилать постель.

Раз, два, три — простынь натянута. Четыре, пять, шесть — одеяло ровненько легло на простынь. Семь, восемь, девять — покрывало сверху, разглажено, край постели — стрелочкой. Десять — подушка, чуть наискосок, заняла свое место. Беглый взгляд, несколько штришков. Теперь одеваться и к умывальнику. Там уже никого не было, — быстро под воду, зубная щетка торопливо «пробежалась» по зубам, шум в коридоре усиливается, все уже там строятся. Бегом снова в спальню, вытираясь на ходу… Я бы успел, но когда влетел в спальню, то обмер, даже сердце казалось, замерло, — моя постель была перевернута.

День начинался неудачно, видно у Чики сегодня хорошее настроение, а то, что это дело его рук, Я нисколько не сомневался.

Придется начинать все с начала, хотя была еще небольшая надежда, что я успею застелить постель и встать в строй.

В коридоре уже гул строящихся ребят стал стихать, а это означало, что проверка уже начинается. По громкому командному голосу я понял, что дежурила сегодня Меланья Герасимовна, по кличке «Мегера», самая строгая из преподавателей. Не теряя времени, я бросился к кровати.

Когда воспитательница подходила к концу строя, я уже был в коридоре, стараясь незаметно проскользнуть на свое место, хорошо, что я стоял в конце.

Но мне не везло, воспитательница была на редкость наблюдательной, и она метнула на меня всевидящее око.

— Сегодня третья группа будет наказана, — сказала она своим леденящим душу голосом, — из-за опоздания Перепелкина, после завтрака для вас будет устроена внеочередная генеральная уборка, вымыть свой класс, полы, окна, ну и так далее, потом посмотрим, что с вами делать дальше, а сейчас всем марш на зарядку.

По репликам и по ударам, которые я получил, идя вместе со всеми, понял, что сегодня «темную» мне не миновать.

«Темная», это, когда тебя накрывают одеялом и бьют, а накрывают для того, чтобы ты не видел, кто бьет. Воспитателям это было на руку, они не били детей, они просто наказывали нас руками тех же ребят. К этому я привык, и другого не знал, это было нормой жизни, правда я догадывался, что есть иная жизнь, где не наказывают так часто, что «темной» не существует, но это было скорее из области фантазий. Мы просто получали от старшеклассников каждый день свою порцию синяков и шишек, (правда, одни получали больше, другие меньше), просто я жалел, что сегодня не прочитаю новую книжку, которую взял в детдомовской библиотеке.

Книга для меня было все равно, что уход от реальности в другой мир, где, хотя и существует опасность, но там герой всегда побеждает, можно попереживать за него, не боясь последствий, а если становится страшно, просто взять и закрыть книгу.

После завтрака, когда группу привели в класс, воспитательница раздала ведра, мыло, тряпки, и прежде чем уйти, предупредила: — Вам дается три часа, потом уроки, чтобы все успели сделать до обеда, иначе, после школы будет генеральная уборка территории.

Когда она ушла, нависла гнетущая тишина, девочки предусмотрительно схватив ведра, побежали за водой, ребята, посовещавшись, направились ко мне.

Я оглянулся как затравленный зверек, решивший дорого продать свою жизнь, и искал, чем бы отбиться, но как назло под рукой ничего не было.

— Витек, на шухер, — приказал негромко Митяй.

Я внутренне сжался, приготовившись отбиваться, но силы были явно не на моей стороне, не смотря на то, что я самоотверженно лягался и пытался укусить кого-нибудь, меня оттеснили в угол, между двумя шкафами, и, накрыв скатертью, стали бить.

Я присел, закрыв руками голову и бока, и закусил губу, чтобы не закричать и не заплакать, это считалось слабостью, а это было еще страшнее. Когда тебя бьют вслепую, важно закрыться так, чтобы не попало по голове и по бокам, надо сгруппироваться, нагнув голову как можно ниже, закрыв ее ладошками, а локтями — бока, потому что если попадут ногой в бок, то пол дня потом не сможешь отдышаться.

Удары сыпались один за другим, слышалось пыхтение и кряканье от усердия, иногда удары были такими, что хотелось взвыть, но я, закусив нижнюю губу до крови, терпел. Неожиданно, серия нескольких ударов по голове и удары ногами оказались настолько сильными, что я потерял сознание. В голове, как-то само собой всплыли образы давно прошедших дней, когда я лежу на земле, из рассеченного лба течет теплая кровь, а надо мной стоит Чика, еще такой же пятилетний, как и я. Чика случайно ударил меня палкой и теперь с испугом и любопытством смотрел на свой результат, не пытаясь хоть чем-то мне помочь, потом вспыхнули в голове испуганные крики воспитательницы, врач, больница, темнота. Я очнулся оттого, что меня вдруг перестали бить, и стало тихо.

Я ждал ударов, но вместо этого почувствовал, как кто-то подошел ко мне и сорвал с меня скатерть, — это была Меланья Герасимовна. Она гневно посмотрела на скорчившегося на полу паренька.

— Это опять ты?! Теперь еще и отлыниваешь от работы, когда все трудятся! Ну, теперь все! — гневно сказала она, — посидишь в подвале до обеда.

Она схватила меня за ухо и под смешки ребят повела в подвал. Я не сопротивлялся, да и сил, честно говоря, не было, Я видел любопытные глаза ребят, когда меня вели по коридору и реплики других воспитателей, которые встречались по пути.

Подвал всегда и во все времена детдома служил местом карцера, туда отводили нашкодивших ребят и оставляли на несколько часов. Подвал был сырой и темный, там хранилась картошка, бочки с квашеной капустой и всякий ненужный хлам — сломанные стулья, тряпки. Часть подвала была отгорожена под уголь. Чтобы наказание было более суровым, свет выключали и запирали снаружи железным засовом, а чтобы никто не смог открыть наказанного раньше времени, то закрывали еще дверь и на висячий замок. Отсюда едва были слышны голоса снаружи и казалось, что ты находился в каменном мешке. Воспитательница, открыв железную дверь, втолкнула меня в темноту.

— Посиди здесь «подкидыш», — проворчала она негромко, — может быть, поумнеешь, — и защелкнула засов. Я в темноте нащупал кучу тряпья в углу подвала и лег.

— Подкидыш, подкидыш, как будто меня одного бросили. Если разобраться, то здесь половина ребят подкидыши, но почему-то эта кличка прилипла именно ко мне, а я разве виноват, что меня бросили, я то в чем провинился, даже эта гадюка не постеснялась обозвать.

Все тело болело от ударов, а особенно ухо, за которое вела меня Мегера. Хотелось взвыть от отчаянья. Я зарылся головой в тряпье и заплакал, хорошо, что здесь никого не было и можно было дать волю своим чувствам.

— Вот возьму и сделаю с собой что-нибудь, а они придут и увидят, что я умер, лежу холодный, с застывшей улыбкой, то-то кутерьма поднимется, а может быть, и родители найдутся, увидят меня — думал я, вытирая слезы.

Я представил, как родители вошли в подвал и увидели меня на куче грязного тряпья, скорчившегося и окоченевшего, ко всему равнодушного, не простившего никому.

Они еще пожалеют, что бросили меня. Пускай будут рыдать и плакать, мне будет уже все равно, может они хоть капельку поймут, как мне здесь было плохо, — я сжал зубы, стараясь не разреветься еще сильнее от жалости к самому себе.

Мне почему-то вспомнился тот случай в дошкольном детдоме, который я уже не забуду никогда.

Как-то ночью у меня разболелась нога и я, обхватив ее руками, тихо «скулил». Я уже тогда научился скрывать от других свою боль, чтобы никого не тревожить. Я не хотел, чтобы меня жалели, от этого становилось еще горше, и слезы непроизвольно появились у меня на глазах.

Ночная дежурная, старая женщина, «бабушка» — как все ее любовно называли, встревожено, подошла ко мне и, поняв в чем дело, стала растирать мою ногу и, обернув теплым полотенцем, накрыла одеялом. Боль постепенно проходила. «Бабушка» присела рядом, поглаживая меня по голове. Мне вдруг стало так хорошо, как будто и не было детского дома, не было ежедневной борьбы за «существование» и только тогда, впервые я понял, что на свете есть доброта, что есть человек, которому ты не безразличен, по крайнем мере, мне хотелось так думать.

Она рассказала мне сказку о прекрасном принце, о добрых феях и злых волшебниках и я чувствовал, как через ее руку, в меня вливалась какая-то сила, и не заметил, как заснул.

Она стала мне как родная, приносила подарки, и как-то раз, даже взяла к себе домой. Для меня это было как открытие Нового Света, я увидел другой мир, скрытый от детдомовских ребят, эти толпы куда-то спешащих людей, машины, и главное нет забора отгораживающего меня ото всех.

Я впервые понял, что существует другой мир. В этом мире у каждого есть свой дом, у каждого есть свои родители, которые могут приласкать в тяжелую минуту, пожалеть.

Я с изумлением познавал этот мир, понимая, что с этого момента для меня закончилась та, прошлая жизнь, где все было так понятно. Я понял, что теперь буду мечтать только о нем, что мне не поверят ребята, с которыми я живу, когда буду рассказывать об этом рае.

Я несколько дней после этого ходил как потерянный, не зная как сказать бабушке о своей мечте. Как-то вечером она принесла мне кулек конфет и книжку «Принц Алекс».

— Когда научишься читать, то книжка тебе очень пригодится, — сказала она.

Я взял книгу и сидя у нее на коленях, робко приступил к разговору о том, чтобы она взяла меня к себе домой.

— Я бы с удовольствием забрала тебя, — сказала она с грустью, — я уже думала об этом, но я уже старая и по закону мне тебя не отдадут.

— Но ведь кто-то должен ухаживать за тобой, когда ты не сможешь ходить? — я пытался вложить в слова всю свою душу, понимая, что может быть от этого зависит моя будущая жизнь, — а я бы помогал тебе, кормил бы с ложечки…

— Ласковый мой! — она погладила меня по голове, — да если бы мне и разрешили взять тебя, у меня и сейчас бы не хватило средств, чтобы одеть, обуть и прокормить, зарплата у меня маленькая, что даже и самой не хватает, а здесь тебя кормят, одевают…

Лучше бы я не знал, что есть на свете жизнь лучше детдома, может быть я, как и другие, не знавшие родительской ласки, был бы по своему счастлив.

Я не смирился с мыслью о потерянном рае, как-то раз, уже в другом детском доме, когда меня сильно избили, я перелез через забор и, вспоминая заветную дорогу, стал искать пятиэтажку, в котором жила моя бабушка.

Я помнил, как мы шли мимо огромного памятника, мимо больших деревьев в парке, потом переходили дорогу и, пройдя двор, входили во вторую пятиэтажку.

Плохо было то, что дошкольный детский дом находился на другом конце города. Я помнил, как мы ехали на автобусе, с двумя пересадками. Номера автобусов я не знал, только помнил направление.

Я долго бродил по городу, меняя автобусы, меня выгоняли кондуктора, и тогда я шел, интуитивно находя правильную дорогу и, в конце концов, очутился у знакомой двери, на косяке которой была приклеена белая бумажка с печатью. Я еще плохо умел читать и поэтому смог разобрать только два слова — «ЖЭК и звонить родственникам» Кнопка звонка была так высоко, что я не мог до нее дотянуться. Я робко постучался, понимая, что этот стук вряд ли кто-нибудь услышит. Подождав несколько минут, я занес руку для следующего удара, но так и не решился постучать, понимая, какие проблемы я принесу с собой.

«Но я буду ухаживать за ней» — уговаривал я себя, но тут же находил противоположный довод, — «у нее мало денег, и она не сможет тебя прокормить» — но тот, другой, настаивал на своем, — «я сам буду работать, и прокормлю ее, и себя».

Я долго просидел на лестнице, борясь с самим с собой, так и не решившись громко постучать в заветную дверь пока меня не выгнали на улицу.

Глава IV

Капитан, капитан улыбнитесь!

Крысы. Новый друг — Сережка, привидение из прошлого. Подземелье. Гости. «Темная» для Чики. Я не буду его бить.

Шорох в углу заставил меня насторожиться, я не сразу сообразил, что это происходит наяву. Я вспомнил жуткие рассказы о подвале, о том, что здесь бродят привидения некогда пропавших ребят, что под старинным домом есть целый лабиринт подвальных помещений, которые в войну использовались как бомбоубежище.

Я вслушивался, боясь пошевелиться. Шорох повторился, теперь он был ближе. Я сел, пытаясь рассмотреть это «что-то» в темноте.

Постепенно я стал видеть, как будто, раньше был слепой, и зрение постепенно возвращалось ко мне, только это был какой-то нереальный, бледно-зеленый свет.