Тхэн рассмеялся.

– Это, наверное, у вас, людей, – сказал он. – Мы живём со всем живым в дружбе.

– Знаю, – кивнул я. – Но бабочка, на которую я охочусь, обитает не на Пирене. А я говорю о ней.

Тхэн пожал плечами, загасил костёр и, взяв с земли мою пустую миску, пошёл её мыть. Я не стал ждать, когда он вернётся и усядется у погасшего костра с лицом истукана, чтобы вести переговоры с Колдуном, забрался в спальник, принял таблетку тониспада и закрыл глаза.

Этой ночью у меня страшно разболелась голова. Меня бросало то в жар, то в холод, я метался во сне, как в бреду. Экранирующая сетка, как мне казалось, раскалилась добела, сжигая на голове кожу и волосы, а электроды вольтовыми дугами испепеляли мозг. Руки сами собой тянулись к голове, и если бы не действие тониспада, чётко разграничивавшего в сознании реальность происходящего и фантасмагорию сна, возможно, в припадке боли я бы неосознанно сорвал с себя сетку. Но стоило только рукам прикоснуться к голове, как я просыпался.

Тхэн, почувствовав, что со мной творится неладное, почти не спал. Пару раз он подходил ко мне, шептал успокаивающие слова, но прикоснуться ко мне не осмелился. В конце концов он сел рядом со мной на землю и просидел весь остаток ночи не смыкая глаз.

Наутро я проснулся с тяжёлой, как с похмелья, головой. Умылся, выпил кофе и поставил палатку. Отдыхать, так отдыхать. Похоже, переутомление, накапливавшееся во мне, выплеснулось прошедшей ночью. Как на финише у стайера, отдавшего все силы дистанции. Но до моего финиша было ещё далеко… Если только головная боль не имела другой причины.

Я попросил Тхэна, чтобы он оградил палатку от нашествия насекомых, установил в ней кондиционер и выставил температуру на двадцать градусов. И, право слово, чуть не замёрз – настолько привык к одуряющей пиренской жаре.

Закуклившись в спальник, я всё утро пролежал в прохладе палатки, пытаясь дрёмой компенсировать кошмарную ночь, но уснуть так и не смог. Кофе меня взбудоражил, нормальная температура вернула ясность мысли, и я понял, что пора. Пора готовиться к встрече с млечником.

Ближе к полудню я выбрался из палатки и увидел, что Тхэн спокойно спит прямо на земле на самом солнцепёке. Чуткости его сна можно было позавидовать. Куда там мне с патентованным тониспадом! Стоило только посмотреть на Тхэна, как он тут же открыл глаза и поднял голову.

– Сахим чего-то хочет? – спросил он.

– Да. Начнём расставлять силки для млечника.

Брови Тхэна удивлённо взлетели.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Но, сахим, жара началась. Все бабочки спят.

– Млечник не спит, – сказал я. – Да и ваши бабочки не все впадают в дневную диапаузу. Ты помнишь, когда я поймал парусника на солончаках? В полдень.

Возразить Тхэну было нечего. Он встал.

– Вьючить долгоносов? – спросил он.

– Не надо, – отмахнулся я и впервые за время экспедиции стал развязывать красный тюк. Достав из тюка рюкзак, я загрузил в него пять гильз локальной пространственной свёртки и взял лопату. – Бери рюкзак и пойдём.

Тхэн поднял рюкзак, попытался нести его за лямки и так и эдак, но по-всякому было неудобно, и тогда он, не мудрствуя, взгромоздил рюкзак на голову. Я рассмеялся и помог ему надеть рюкзак на плечи. Такой способ переноски, как и всё необычное, вызвал у Тхэна бурный восторг, и он долго по-детски счастливо похохатывал, идя за мной вдоль реки. А потом замурлыкал нехитрую песенку о том, как мы идём, как солнце светит, как река течёт, как трава растёт…

Эта песня в разных вариациях, в зависимости оттого, что видели перед собой глаза проводника, сопровождала меня всю экспедицию. Но в отличие от заунывных песен земных караванщиков её мелодия была много веселей. Оно и понятно. Как ни привычна для бедуинов пустыня, но впереди их ждал оазис с другой жизнью, и они заводили бесконечные песни на одной ноте, чтобы скоротать путь от одного оазиса до другого. Для Тхэна же вся его знойная планета была средой обитания, его оазисом с нормальной для пиренитов пятидесятиградусной температурой. И он пел от радости жизни и своего неугомонного характера.

Мы прошли километра полтора вверх по течению. Здесь, выбрав небольшой пригорок, я взошёл на него и оглянулся на палатку. Пожалуй, достаточно.

– Копай. Глубина ямы должна быть около метра. – Я воткнул лопату в землю и смерил взглядом Тхэна. – Ну, тебе по грудь.

Тхэн взял лопату и принялся её недоумённо рассматривать. Я улыбнулся, отобрал у него инструмент и показал, как нужно копать. И опять меня ждал взрыв весёлого изумления. Тхэн выхватил лопату и рьяно принялся за дело.

– Рюкзак сними! – фыркнул я.

Тхэн оказался способным учеником. Работал он как землеройный автомат, и буквально через десять минут достиг нужной глубины.

– Достаточно, – остановил я его. Похоже, Тхэн настроился прокопать Пирену насквозь. – Вылезай.

Тхэн выбрался из ямы, и я замерил её метровой гильзой пространственной свёртки. Глубоковато. Придётся земли подсыпать.

– А теперь засыпай, – приказал я, опустив гильзу в яму и держа её за верхний конец.

Глаза проводника полезли на лоб.

– Зачем? – изумился он.

– Засыпай! – рявкнул я. Гильза была тяжёлой, и держать её на весу было нелегко. – Только осторожнее…

Когда Тхэн почти полностью засыпал яму, я отобрал у него лопату и сам закончил дело, утрамбовав напоследок землю ногами. Из засыпанной ямы торчал только торец гильзы с маленькими усиками антенн. Придирчиво осмотрев результаты работы, я подогнул антенны в сторону палатки и только тогда вкрутил в торец гильзы активатор. До самого упора, пока сигнальный глазок не замигал зелёным светом.

– Порядок. – Отряхнув ладони, я встал с колен. – Пойдём дальше.

И повёл Тхэна теперь уже прочь от реки. Гильзы следовало вкопать так, чтобы в охватываемый ими сектор свёртки пространства попадала палатка. Честно говоря, не верил я, что гильзы сработают в нужный момент и, главное, успеют накрыть млечника. В лучшем случае у меня будет пять секунд, а разгонное время энергетического выброса гильз составляет три с половиной секунды. То есть для нажатия кнопки мне остаётся всего полторы секунды, причём это только в том случае, если я замечу млечника в самый момент его появления. Поэтому я не очень рассчитывал на гильзы, надеясь только на то, что свою другую роль – провокационную – они сыграют.

Вторую гильзу мы не вкапывали. Тхэн поставил её на указанное мною место, и она сама легко, как раскалённый стержень в масло, вошла в землю. Теперь понятно, почему аборигены не знают лопат.

Когда я, стоя на коленях, подгибал усики антенн и вкручивал в торец гильзы активатор, нас вдруг на мгновение накрыла тень. Словно птерокар неслышно, на бреющем полёте пронёсся над нами. Это было столь неожиданно, и столь непривычно для безоблачного неба Пирены, что мне показалось, будто нас атакует млечник. Я прыгнул в сторону, упал на землю, откатился и выхватил парализатор. И увидел, как метрах в десяти над нами, аритмично взмахивая крыльями, стремительно скользит парусник «скорбящая вдова». Двигался он, как и все большие чешуекрылые, скачками, прыгая в воздухе из стороны в сторону.

Я выстрелил в него раз, другой, но не попал, и парусник, выйдя из зоны досягаемости, скрылся за прибрежными деревьями.

– Чёрт! – выругался я и в сердцах стукнул рукоятью парализатора по земле. Нужно было выставить парализатор на рассеивающий луч, а не стрелять узконаправленным.

– Плохо, сахим, – мрачно изрёк Тхэн. Он стоял метрах в пяти от меня, скрестив руки на груди. Впервые я видел его в такой позе и без улыбки. – Когда вестница смерти появляется днём, это не к добру.

Он вдруг резко повернулся ко мне спиной и застыл.

– Так и есть, – глухо сказал он. – И Колдуну что-то не нравится. Завтра днём он будет здесь.

Я встал с земли, отряхнул с одежды пыль и с сожалением посмотрел вслед скрывшемуся паруснику. И только тогда до меня дошло, что сказал проводник.

– Как – завтра? Ещё на солончаках ты говорил, что хакусинам туда добираться два дня!

– Я говорил правду, сахим. И именно сейчас моё племя на солончаках ловит тахтобайю.

Я совсем оторопел.

– Ну и что? Ведь отсюда до солончаков в три раза дальше, чем от них до вашего селения!

– Это не имеет значения, – невозмутимо обронил Тхэн. – Где мы будем ставить следующую гильзу, сахим?

Я внимательно посмотрел на проводника. Кажется, события начинали развиваться в ускоренном темпе. Может, и к лучшему, что не удалось подстрелить «скорбящую вдову». Похоже, времени на её мумификацию у меня бы не было.

– Идём, – сказал я.

Остальные три гильзы мы поставили глубоко в долине, окружив палатку полукольцом. Когда мы вкапывали четвёртую гильзу, я неосмотрительно выпил всю воду из фляги, и оставшийся путь изнывал от жажды. Не знаю, то ли сегодняшняя жара оказалась чересчур сильной и для Тхэна, то ли его обеспокоил неожиданный дневной разговор с Колдуном, или появление вестницы смерти выбило из колеи, но он уже не пел, движения стали вялыми, и он еле плёлся за мной, спотыкаясь на каменистой почве.

Хорошо, что я утром догадался поставить чайник с кипячёной водой в палатку. За время нашего отсутствия вода охладилась, и я, забравшись под полог, жадно выхлебал её прямо из носика. И, как подкошенный, рухнул на спальник. Каждой клеткой обезвоженного организма я чувствовал, как вода, словно в сухой песок, впитывается в меня, насыщая блаженной влагой. Когда вода полностью пропитала всё тело и выступила на иссушенной солнцем коже испариной, я испытал острый пароксизм безумного счастья. Как от наркотика. Не нужно мне было больше ничего на свете.

И в этот пик наивысшего блаженства снаружи донёсся сдавленный крик, а затем глухой звук упавшего тела. Находясь ещё в полуобморочном состоянии, я высунул голову из палатки. Так и не сняв рюкзак, Тхэн навзничь лежал на земле, широко раскинув руки. Глаза его были закрыты, и, похоже, он не дышал.

– Тхэн! – позвал я.

Мой проводник никак не отреагировал.

– Что с тобой, Тхэн?

Я выбрался из палатки. Никакой реакции. Чёрт, неужели пиренита тоже может хватить тепловой удар?

Я протянул к нему руку, но тут же отдёрнул её. Чего-чего, а тактильного контакта с экстрасенсориком я не мог допустить даже в такой ситуации. Дрожащими руками извлёк из заднего кармана брюк металлизированные экранирующие перчатки, надел их и только тогда положил руку на грудь Тхэна. Сердце аборигена билось нормально, лёгкие работали замедленно, но спокойно. Он будто спал. Непослушными в перчатках пальцами я поднял Тхэну левое веко и вздрогнул. Чёрный глаз аборигена тускло и неподвижно смотрел на меня. У человека при обмороке или тепловом ударе глаза обычно закатываются, но физиология пиренитов была для меня тайной за семью печатями. Может, у них так и должно быть?

– Тхэн, ты меня слышишь?

Я осторожно потрепал его по щеке. И опять никакой реакции. Левое веко так и осталось открытым, но, как мне показалось, глаз смотрел на меня вполне осмысленно. Вот только его выражение… Никогда не видел у Тхэна такого застывшего, холодного взгляда. Если бы он был человеком, я бы сказал, что его разбил паралич.

Не зная, что делать, я взял котелок, спустился к реке, зачерпнул воды и, вернувшись, вылил ему на голову. Но и это не помогло. Словно вылил воду на труп. Вода скопилась в глазницах, и было жутко видеть открытый глаз, наполовину погружённый в мутную лужицу. Я провёл рукой перед лицом Тхэна. Лужица в глазнице дрогнула, и радужка последовала за рукой. Всё-таки я не ошибся в своём предположении, Тхэн меня видит. Но что с ним теперь делать? Перетащить куда-нибудь в тень?

Я попытался сложить его раскинувшиеся по земле руки, чтобы было удобнее тащить тело, однако это оказалось не таким простым делом. Если бы Тхэн не дышал и не смотрел на меня, я бы подумал, что имею дело с окоченевшим трупом. Впрочем, и это не совсем верно. Руки, хоть и с трудом, но всё же гнулись, застывая в любом положении, как у куклы. Вот это было вообще непонятно. Не по-людски.

Кое-как, с трудом преодолевая сопротивление одеревеневшего тела, я посадил Тхэна и уже собирался перетаскивать в тень палатки, как вдруг он забился в моих руках в ужасной судороге. От неожиданности я отпрыгнул в сторону. Страшно и непонятно заиграли, забугрились с огромной скоростью все мышцы тела, однако сам он при этом был неподвижен, оставаясь в том положении, в котором я его усадил.

Судорога прекратилась так же внезапно, как и началась. Наконец Тхэн медленно повернул голову и посмотрел на меня. От его жуткой кукольной позы и пустого одноглазого взгляда по спине пробежали мурашки.

– Тхэн… – выдавил я.

Он не ответил. Левый глаз смерил меня сверху вниз, и лишь тогда правое веко дрогнуло, и второй глаз стал медленно открываться. Также неторопливо, расслабляясь, опустились руки, чуть согнулась спина, и тело Тхэна приняло нормальный вид сидящего пиренита. Лишь застывшее лицо и неподвижный взгляд красноречиво говорили, что последствия непонятного припадка полностью не исчезли. И неизвестно, когда пройдут.

Около часа я пытался разговорить Тхэна, заставить его сказать хоть слово. Но все мои ухищрения разбивались, как о глухую стену. Он сидел, подобно изваянию, вперившись в меня тяжёлым немигающим взглядом. Я чувствовал, что он меня понимает, но то ли не может, то ли почему-то не хочет отвечать.

В конце концов я оставил его в покое и, поскольку уже начинало вечереть, принялся готовить ужин. Как я понял, рассчитывать на то, что Тхэн, как всегда, накормит меня, не приходилось.

Впервые на Пирене я сварил суп из земных концентратов. Пока я ходил за водой, включал насос и возился у печи, Тхэн не отрываясь наблюдал за мной, не по-человечески поворачивая голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов.

Суп я разлил в две миски. Одну поставил перед Тхэном на землю, положил ложку; а сам сел напротив и принялся есть из другой.

– Попробуй, – предложил я ему. – Конечно, сублимированный суп уступает по вкусу натуральному, но столь же калориен.

К моему удивлению Тхэн осторожно взял миску, потом ложку (никогда до этого он ложкой не пользовался – обычно ел руками, а юшку выхлёбывал через край) и стал есть. Явно копируя меня. Но получалось у него плохо. Суп выплёскивался не только из ложки, но и изо рта, растекаясь по рукам, бороде, груди, обливая ноги. Когда он вычерпал весь суп, пожалуй, только спина осталась не забрызганной.

– Пойди, искупайся, – посоветовал я, собирая посуду.

Тхэн и не подумал пошевелиться. Но когда я понёс грязную посуду к реке, он встал и, покачиваясь, неуверенно двинулся за мной. Словно никогда до этого не ходил.

Я вымыл посуду и снова посоветовал ему искупаться. И опять он никак не отреагировал на мои слова. Стоял и молча наблюдал за мной. При этом я заметил, что радужки у него намертво застыли посреди глазных яблок, и если ему нужно было куда-то посмотреть, он поворачивал голову. Как андроид с жёстко установленными фотоэлементами.

Я включил насос и окатил Тхэна водой из шланга. Он пошатнулся и чуть было не упал. Но не от неожиданности – он даже глаз не закрыл, когда в них попала струя. Просто напор воды нарушил его равновесие.

Мне очень хотелось забраться в палатку, чтобы хоть одну ночь выспаться по-человечески, но я пересилил себя и, как обычно, расстелил спальник на земле. И, так как заговаривать насекомых в эту ночь было некому, опрыскал всё вокруг репеллентом. Вернувшиеся в сумерках с пастбища долгоносы жалобно заскулили и, недовольно взбрыкивая, ушли в ночь.

«Как бы не разбежались», – привычно подумал я. Впрочем, кажется, теперь это не имело никакого значения.

Приняв две таблетки тониспада, я лёг на спальник вверх лицом. Так лучше всего было наблюдать за Тхэном и не упускать его из виду.

Тхэн долго стоял метрах в пяти от меня, чётким силуэтом вырисовываясь на фоне звёзд, но затем всё-таки сел. Спиной к реке, лицом ко мне. Как видно, вести сегодня переговоры с Колдуном он не собирался.

Две таблетки тониспада позволяли отдыхать, не закрывая глаз. Я словно раздвоился. Почти весь мозг спал, бодрствовала лишь та его часть, которая ещё в реликтовые времена среднего карбона заставила моих земноводных пращуров в поисках спасения от хищников выбраться из воды и утвердиться на суше, а потом весь последующий эволюционный период охраняла от исчезновения. Я знал, что сплю, но одновременно с этим видел над собой звёзды, реку в ногах, колышущуюся от ветра траву и застывшую чёрную тень моего проводника. Чувство опасности необыкновенно обострилось и будило меня даже от неслышного пролёта одиночных ночных насекомых, изредка с дури залетавших в опрысканную репеллентом зону. Но потом сознание затуманилось, и впервые на Пирене я увидел сон.

Я сидел в утлой лодке на корме, а на её носу стоял Колдун хакусинов и сверлил мой мозг тяжёлым недобрым взглядом.

– Что ты сделал с Тхэном? – жёстко спросил он, и в моей голове вспыхнула разрастающаяся точка боли.

– Я не трогал Тхэна, – ответил я, но не услышал своего голоса.

Не услышал его и Колдун.

– Не молчи, тёмный человек, – продолжал жечь словами мой мозг Колдун, раздувая огонёк боли. – Не прячься от меня. Я знаю, что ты меня слышишь.

– Твой Тхэн заболел! – беззвучно закричал я. – И я здесь ни при чём!

– Так что ты сделал с Тхэном? Почему я его не чувствую?! – терзал меня Колдун.

Боль стала невыносимой. Ещё мгновение, и её пожар взорвался бы ядерной вспышкой.

– Прекрати!!! – заорал я и вскочил. И едва успел отбить тянувшуюся к моей голове руку Тхэна.

– Что тебе?! – стоя на коленях, крикнул я в темноту его лица. – Я предупреждал, чтобы ты не вздумал ко мне прикасаться!

Мои слова не оказали на него никакого действия. В слабом свете далеко установленного от нас светильника автоматического сачка я увидел, как руки Тхэна вновь потянулись ко мне. Тогда я рванул из кармана парализатор и выстрелил.

Тхэн застыл с протянутыми руками, а затем медленно, как статуя, завалился на бок с деревянным стуком. Я стёр холодную испарину с лица, отдышался и подождал, пока бешено колотящееся сердце не успокоится. И только затем оттащил застывшее в параличе тело Тхэна в сторону.

– Запомни, – сказал я, нагнувшись над ним, – сейчас я устанавливаю на парализаторе максимальную мощность. И если ты ещё раз попытаешься прикоснуться ко мне, то будешь мёртвым.

Поправив сползшие с рук металлизированные перчатки, я вернулся к расстеленному на земле спальнику. Теперь можно спать спокойно. До утра Тхэн был полностью обездвижен.

Но спокойно заснуть не удалось. Не успел я улечься, как из тьмы равнины донёсся перепуганный визг долгоносов, и земля задрожала от их бешеного галопа. А затем все звуки ночи перекрыл леденящий душу торжествующий рёв пиренского голого тигра, оповещавшего окрестности об удачном окончании своей охоты.

5

Встав с первыми лучами солнца, я приготовил нехитрый завтрак из земных концентратов, поел, выпил кофе и накормил уже пришедшего в себя Тхэна. Между нами возникло чувство взаимной настороженности, но если я, стараясь не упускать проводника из вида, подглядывал за ним исподтишка, то он продолжал откровенно пялиться на меня, нимало не скрываясь. Однако попыток прикоснуться ко мне больше не предпринимал.

Прикинув в уме, что трёх гильз пространственной свёртки будет достаточно, чтобы замкнуть кольцо вокруг палатки, я загрузил их в рюкзак и закинул его за плечи.