Экипажи готовить надо

— О чем, о чем?

— О дельфинах, — подтвердила и «Мария Стюарт». — Я им рассказывала. Они же темные, — кивнула она на пацанов. — Не читали. Я им говорю: дельфины — это все равно что люди. На земле самый умный — человек, в воде — дельфин. Не верят!

— Читала, хф! — фыркнул большеголовый. — Я вот однажды… купался в море, да. Ночь была, ну, не ночь, а так… видно еще, в общем, было. И гляжу…

— Акула! — снисходительно вставил Ширяев.

— Ты че, акула! — возмутился рассказчик. — Акула не акула, а такая, знаете… — Он доверительно посмотрел на Ивана. — С мечом.

— Меч-рыба, — стараясь быть серьезным, подсказал Иван.

…— Ага. И р-р-аз, на меня! Такой ме-еч, а пасть! А глаза! И холодом, знаете, обдало, и запузырилось все. Ну, думаю, кранты!.. Тут прямо под меня такое… как бревно, только живое, теплое. Я — на него, и это… вижу, что несусь к берегу. Меч-рыба все быстрей. И оно, подо мной, быстрее! Только вода шумит. И все. И раз… сижу на песке. Никого. Только хвост из воды показался… Черный.

— Так чё, дельфин был? — издевательски спросил Юрка Ширяев.

— Ну а кто же? — сочинитель растерянно поморгал маленькими глазками.

«Как же его зовут? — вспоминал и никак не мог вспомнить Иван. — Стыд, пионеров своих не знаю!»

— Ох, вра-аль, ох и враль! — как бы очнувшись, покачала головой Пинигина. — Иванлич, вы еще такого наслушаетесь… Мы целый день слушаем. — И, обращаясь к сочинителю: — Да нет же дельфинов у нас! И этих меч-рыб. Они же в морях, в настоящих морях, в океанах.

— Ну, умная, Пинижиха, ну, умная! — маленькие глазки сощурились. — Море Сибирское почему? Потому что реку плотиной перекрыли. А река-то куда впадает? В океан или как?

Правильно. В океан. Вся компания задумалась на минуту: кто его знает? Сочиняет, конечно, враль, но река… это да, что в океан течет, а значит, проход есть…

«Миры!» — подумал Иван, глядя на размышляющих ребят. И неожиданно для самого себя предложил:

— Идемте овраги посмотрим, а?

— Овраги?

— В километре отсюда такие овраги… я зимой чуть шею не свернул.

— А костер? — спросил конопатый Муханов, вскакивая на ноги.

— Залить бы надо, — сказал Иван, — да чем?

— А вот… кепками, — предложил Юрка Ширяев, и — быстро, быстро к ручью.

Залили голубоватые угольки и зашагали напрямик через лес.

Сначала их кеды тонули в хвое, потом в ярко-зеленом прохладном мху, оставляли рубцеватые отпечатки в дорожной пыли и в топи небольшого болотца.

Неподалеку от старой сосны Иван остановился и поднял палец в положение «тихо!». Услышав стук, жестом велел следовать за собой. Стараясь не трещать валежником, подошли к сосне, на которой дятел самозабвенно дубасил сухую ветку. Разящий клювик наклонялся в одну сторону, и автоматное «тра-та-та!» разносилось окрест; затем следовал поворот головки на некоторый угол, и новое «тра-та-та!» глушило вредителя, засевшего в древесине.

— Понимаете, — шепотом объяснил Иван, — когда рубят дрова, то ведь тоже так: сначала с одним наклоном, потом с другим.

— Хе-ге! — рассмеялся Муханов. А когда он смеялся, то вся его пестрая физиономия, все эти сочные конопушки приходили в веселое движение.

«Кажется, его Мухоловом прозвали», — вспомнил Иван.

Сделав свое дело, дятел всплеснул пестрым красноштанным опереньем и улетел, а путники отправились дальше. По дороге они открыли еще, что в паутине, натянутой между деревьями, может переливаться радуга, что кукушка, прокуковав один цикл, негромко каркает, будто откашливается, прочищает горло перед новым «ку-ку»; что чибис — крикливейшая из птиц, появись только неподалеку от его гнезда.

Летом овраги еще более глубоки и таинственны. Высокий папоротник, густая акация и черемуха сделали извилистые склоны почти непроходимыми, и напахивало от оврагов прохладой и горьковатой прелью. Иван вспомнил, как открыл эту страну оврагов… В одно из воскресений он с заводскими лыжниками приходил в избушку пасечника и утром, когда все еще спали, встал на лыжи и побежал себе наугад от избы, а вскоре оказался вот здесь. Толкнулся палками, заскользил во-он туда. Снегу было — выше кустов, кое-как вылез на противоположный склон, прошел немного — еще овраг, а на склоне — березки, чуть не врезался в одну из них: летел так, что ветер в ушах. Всего же насчитал он тогда семь оврагов; потом был длинный пологий спуск, и вынесло его, Ивана, в конце концов, к камышам. Посреди камышей на островке виднелось какое-то покосившееся строение. Колхозник, везший на санях солому, рассказал, что строение — бывшая водяная мельница, что речка называется Китим, что у мельницы много старых омутов, в которых полно рыбы, что ниже по течению Китим быстрый и светлый, однако не глубокий. Тогда речка спала под снегом, а теперь, наверное…

— Так пойдемте! — чуть не хором заявили беглецы.

«Вот что им надо…»

— Ну лад… — согласился было Иван, но осекся. Опомнился. Увидел, что прямо в просеку опускается солнце, огромный алый шар с грязно-синим осадком внизу.

— Иванлич… — ныли все четверо.

— Сейчас, ребята, бегом в лагерь! Бегом, бегом…

— А потом? Когда-нибудь?

— Вы же сами хотите речку посмотреть? — напомнила Пинигина, когда они уже спешили в сторону лагеря.

— Посмотрим, посмотрим. И речку, и омуты. Обязательно посмотрим.

А сам успокаивал себя: ничего, ничего, зато теперь-то уж Анна Петровна обо всем, наверное, поразмыслила. Теперь ей ясно, почему они убежали. Времени было достаточно, чтоб поразмыслить, понять и остыть.

В лагерь примчались в тот самый напряженный час, когда вожатые очень хотят, чтобы дети заснули, а дети этого совсем не хотят. В полусумраке то и дело слышались призывы ко сну, уговоры, угрозы…

У Анны Петровны все было приготовлено к встрече…

Глава 5

Педсовет собирался в столовой, где пахло вымытой клеенкой, а на столах стояли указатели отрядов. Вожатые и педагоги входили группками и в одиночку, но больше парами — прямо от пионеров, которые наконец угомонились. Большинство здесь составляли девушки: работницы из цехов, чертежницы из отделов, студентки заводского техникума, ученицы старших классов. Шумно ввалились в столовую нескладные парни с взлохмаченными волосами, в расклешенных брюках. Во главе ватаги шел Женя Петухов, тот самый Женя, у которого «не отряд, а полная анархия», как было сказано начальником лагеря на одной из планерок. Розовощеких этих вожатых прозвали в лагере «мальчиками-безобразниками», потому что по ночам они не спали, а шатались по лагерю и распевали под гитару или подшучивали над вожатыми-девчонками, совали им, спящим, макароны в волосы, выносили из палат вместе с кроватями; и даже ходил слух, что сестре-хозяйке, отличавшейся особо крепким сном, они намалевали не то туза на лбу, не то лихие гусарские усы. Анна Петровна, рассказывая об этом Ивану, возмущалась, однако, не мальчиками-безобразниками, а девушками, которые допускают подобные «шуточки».

Было здесь и несколько пожилых учительниц, были руководители кружков, массовики, физруки во главе с рыжеватым здоровяком Филимоновым, прозванным Кудазакупалку.

Вот и Ирина появилась в дверях столовой. На Ирине была голубенькая юбка, белая кофта с закатанными рукавчиками, и все это очень шло к ней, стройной, загорелой, с темными волосами, которые свободно падали на плечи. Отыскав глазами свою помощницу, Ирина направилась к ней, мальчики-безобразники притихли, посерьезнели и простодушно принялись разглядывать проходившую мимо «студенточку».

Когда подружки уселись рядом, Зоя слегка подтолкнула Ирину и что-то сказала ей, глянув в его, Ивана, сторону. Но Ирина лишь плечом повела, мол, никакого мне дела нет до этого Ивана.

Однако в следующую же минуту Иван забыл про девушек, так как в столовую вошли начальник лагеря и старший вожатый. Они заняли свои места за столом, накрытым красной материей, Анна Петровна ввела беглецов и поставила их так, чтобы они были видны всему педсовету. Начальник лагеря Василий Васильевич Князев изложил суть дела и сказал, что крайне возмущен поступком этих четверых.

Возмущены были и многие из вожатых. Они еще не успели остыть от скандалов со своими отрядами, не успели успокоиться, и на тебе — побег. А где гарантия, что побеги не станут модой? Ведь дурной-то пример заразителен…

— Как могли?

— А вы знаете, что пережила из-за вас Анна Петровна?

— На ней лица вон нет…

— Кругом тайга…

— В заливе глубь.

— Что вы там делали, интересно?

— Целый день?

— Вы прекрасно знали, что полагается за такое!

— А ты, Пинигина, ты!

— Как не стыдно, девочка!..

Иван водил указательным пальцем по узорам клеенки и думал — зачем? Зачем этот шум? Когда предельно ясно, почему ребята убежали. Сесть бы им вдвоем с Анной Петровной в беседке, он бы рассказал обо всем увиденном, услышанном и передуманном за день, и вместе, тихо-мирно, решили бы, что делать. Так ведь слова не дала сказать, на педсовет — и точка!..

«Возьмут и выгонят парнишек… Защищать? Конечно, защищать, но вот попробуй тут… Съедят. В два счета стрескают!».

— Ширяев, зачем тебе понадобилось в лес? Курить? — начальник лагеря поджал полную нижнюю губу и приспустил на глаза выгоревшие на солнце брови. Голос его отливал металлом.

— Нет, я… Мы просто… — начал было Юрка.

— Говори все как есть, иначе хуже будет! — предупредил физрук Филимонов почти так же зычно, как он кричит в рупор: «Куда за купалку? А ну, назад!»

Старший вожатый Юрий Павлович Стафиевский в разговор не вступал, бледноватое лицо его с правильными чертами было спокойным, казалось, страсти, кипящие в столовой, его не касаются.

— Да не курил я! У меня и сигарет-то нету, — глухо и сердито отпирался Ширяев.

— Кого хочешь обмануть! — возмутилась Анна Петровна, сидевшая неподалеку от Ивана. — Мы тебя, слава богу, не один год знаем… А нынче ты обнаглел до того, что в первую же ночь в палате закурил!

Ропот прошел по рядам от этих слов, и Иван еще безнадежнее подумал о своем намерении защищать беглецов. А Юрка стоял весь распаренный, растерянный. Коренастая, не по годам крепкая фигурка, не раз стиранная рубаха, свисающие, видимо, унаследованные от старшего брата, штаны. Лицо скуластое, руки большие, взрослые какие-то руки… Иван знал уже, что семья у Юрки немалая, пять душ мал мала меньше, что отец частенько «закладывает за воротник», что живут они где-то на окраине, что Юрке приходится колоть дрова, копать огород, мыть полы, топить печь, чинить заборы.

«Заплакал хоть бы, что ли, — подумал Иван. — Не камни же здесь, люди…»

Но нет, никакой влаги не предвиделось в серых, чуть раскосых Юркиных глазах.

— Иди, Ширяев, — сказал начальник лагеря строго и как-то даже печально, — мы еще посовещаемся, но можешь, пожалуй, собирать чемодан, таких нам в лагере не надо.

«Ага, — отметил Иван, — все-таки «посовещаемся»!»

Настала очередь Пинигиной. Мария Стюарт была бледна, теребила полу черной курточки, не мигала.

— Как же это ты, Люда, а? — сочувственно спросил Василий Васильевич. — Мальчишки… хулиганы, понимаешь, и ты вдруг с ними… в лес. Ведь ты же умная девочка, книжки любишь читать, ну и читала бы себе! Вон у нас библиотека-то какая! Пионерская комната, журналы всякие…

Пинигина подняла свои серьезные синие глаза и уже больше не опускала их, глядела прямо на начальника. Иван видел ее лицо на черном фоне окна, и была на этом лице какая-то решимость, это чувствовалось теперь и во взгляде, и в том, как пошевеливались ноздри.

— …мать старается, растит тебя одна, а ты…

— Нет, зачем же так? — нервно дернулось острое плечико Марии Стюарт. — Зачем же со мной-то по-другому? Юрка что? Это все я. Я их подговорила убежать, и меня вы должны наказать.

Старший вожатый оживился и несколько заинтересованно глянул на пионерку.

— …И наказывайте! Не надо мне вашей жалости! Спасибо. Не хочу я здесь… Исключайте! Да я и сама завтра!.. — подбородок у нее дрогнул, но она тотчас же закусила губу.

«Что это с ней?» — подумал Иван и глянул на начальника.

Но тот не закричал «вон!», не вскочил из-за стола, не грохнул кулаком, а только насупился и медленно стал багроветь.

— Вы свободны. Можете идти, — спокойно промолвил старший вожатый в неловкой тишине, наступившей в столовой, когда побагровел начальник лагеря. — Завтра вожатые сообщат вам о решении педсовета. — И к физруку Филимонову: — Эдуард Николаевич, пожалуйста, проводите пионеров спать.

Когда беглецы вышли вслед за физруком, кое-кто еще повозмущался. «Подумайте, какая!» «Да-а, что из нее дальше-то будет…» Но и только. Единодушия уже не было, многие растерянно хлопали глазами, некоторые шептались, произошла, одним словом, заминка.

— У нас предложение! — сказала тогда Таня Рублева, худенькая очкастая девушка, подстриженная под мальчишку. — Давайте послушаем самих вожатых третьего отряда, что они-то думают?

«Вот именно, — обрадовался Иван. — Что мы-то думали сегодня целый день? Умница ты, очкарик!» — И посмотрел на Анну Петровну, которая, пожав плечами, начала говорить.

И сказала Анна Петровна, что она изнервничалась до предела, что Ивану Ильичу, бедненькому, тоже досталось — пришлось бегать по лесу, искать этих стервецов, ведь им по двенадцать, а в таком возрасте они могут натворить что хочешь, в голове-то еще кисель, не мозги. А кто отвечай? Вожатые. Нет, если этот Ширяев останется в отряде, она уверена, не работа будет, каторга.

— Я за то, чтобы исключить Ширяева. Это послужит хорошим уроком для других Ширяевых, в других отрядах. — И Анна Петровна села, розовая от волнения.

«Ни черта, выходит, мы не поняли, ничему не научил нас этот побег…»

— Я против исключения, — сказал Иван громко. И не обращая внимания на то, что у Анны Петровны вытянулось лицо, продолжал: — Почему против? Да потому, что ребята убежали от скуки. Это же ясно как божий день. А вот в лесу им было интересно, уверен. Там что ни шаг, то и открытие, романтика, приключения. У нас же в отряде скука, они у нас зевают от скуки! И виноваты в этом мы с вами, Анна Петровна. Да, мы! Совсем, видно, не интересны им наши «мероприятия», все эти загадки-отгадки, математические игры да музыкальные часы. Будь интересно, никто бы никуда не убежал. И голову тут ломать надо не над тем, кого выгнать из лагеря, а…

— Правильно! — подхватила Таня Рублева, как только Иван замолчал. — Давно бы надо об этом, товарищи!.. Скука смертная у нас в лагере. Из года в год одно и то же, одно и то же. Я, помню, была пионеркой, и тогда проводились такие же мероприятия: дни именинника, музыкальные часы и викторины. Ну, разве что обручи хула-хуп появились да фанерные макеты космических кораблей. Которые, кстати, непонятно зачем понаставили везде. А раз скучно, ребята безобразничают, а вожатые в доску разбиваются, чтобы навести порядок. Охрипли все… И уж до кошмарного доходит! Вера Фетисова, например, не в обиду будет сказано… ее отряд по соседству с моим, поэтому волей-неволей все видишь и слышишь. Так вот, провинившихся Вера лишает сна, обеда, в угол ставит на целый день, заставляет мыть, чистить, мести, то есть наказывает трудом… Не удивительно поэтому, что ребята свою вожатую бабой-ягой прозвали. Ну, правда! — обернулась Таня на дружный смех «галерки». — Вера и сама об этом знает, наверное. Нельзя нам, товарищи, так больше жить, нельзя! Надо что-то новое, интересное, чтобы… — Таня замолчала и села на свое место, остренькое лицо ее под большими очками пылало.

— Товарищи, — все так же спокойно и ровно заговорил старший вожатый Юрий Павлович. — Затронуты серьезные вещи… Я хочу спросить лишь об одном: имеют ли вожатые, выступившие здесь с критикой существующих порядков, какие-то конкретные предложения? — старший посмотрел на Ивана.

«Логично. Очень даже логично. Башка у тебя, старший, видимо, на месте. Инженер, что ты хочешь…»

Педсовет затих. Все смотрели на Ивана. Таня Рублева — напряженно из-под своих толстых очков, Зоя — почти восторженно. Даже Ирина заинтересованно приподняла бровь. На лице же у Анны Петровны была откровенная насмешка.

— Надо разломать забор, вот что! — сказал тогда Иван. И повторил, повысив голос: — Да, разломать! Ведь за ним, за этим забором, такие леса, такие луга, реки, холмы! Надо повести туда ребят! Чтобы в лагере только есть и спать. Ребята же, поди, не знают, как кричит коростель… А как же можно жить, если не знать, как кричит коростель?

— За забор нас судить будут, Иван Ильич, — усмехнулся физрук Филимонов-Кудазакупалку.

— Товарищи, товарищи, — энергично вступил в разговор начальник лагеря, — педсовет же не о том, мы отвлеклись, честное слово!

— Конечно, ближе к делу! — охрипшим голосом поддержала Вера Фетисова, она же баба-яга, на редкость красивая молодая женщина.

— Возражая против исключения хулиганов, товарищ Кувшинников, — все так же внушительно и энергично продолжал начальник лагеря, — причем, категорически возражая, вы, тем самым, берете на себя ответственность, ручаетесь, что больше в отряде подобных случаев не будет, — Василий Васильевич благодушно улыбнулся.

«Тоже ловко!» — подумал Иван.

И снова весь педсовет, все без малого тридцать человек уставились на Ивана.

И ждали.

— Ну и что! — сердито ответил Иван. — И ручаюсь.