Экипажи готовить надо

Экипажи готовить надо

О СЕБЕ

Село Ново-Карасук, в котором я родился в 1937 году, стояло, помнится, на высокой гриве. Под обрывом плескалось большое синее озеро, неподалеку была речка и другие озера с какими-то звучными и нездешними названиями: Сазыкуль, Ачикуль, Калыкуль, Синьгуль, Сарапуль… До районного центра Крутинки от нас было пятьдесят нелегких километров, до областного города Омска — все триста.

Дважды в год, весной и осенью, тяжелыми, медленными косяками тянулись над деревней казарки, и с неба днем и ночью, иногда по целым неделям, слышались их жалобные крики: «Кли́вли! Кли́вли!». Нигде и никогда потом не видел я таких нескончаемых птичьих караванов. Видимо, как раз над нашими озерами и лесами пролегал один из их вечных маршрутов.

Добрую треть учеников первого класса составляли Черноусовы, одних только Анатолиев с этой фамилией было четверо. Во избежание путаницы учительница каждому из Анатолиев присвоила номер. Когда наступала моя очередь отвечать урок, учительница говорила: «К доске пойдет Черноусов Анатолий Третий». Однако среди моих сверстников эта монархическая нумерация не привилась, и они меня звали Толькой Антоновым. Это означало — тот самый, у которого дед Антон. Не по отцу называли, так как отец мой Трофим Антонович к тому времени уже лежал в далекой донецкой земле, в братской могиле; не по матери называли, так как мать моя, Евдокия Ивановна, после похоронной уехала от нас на станцию к своей одинокой сестре. С собой она меня не взяла, потому что на станции было еще более голодно, чем в деревне.

Дед Антон учил меня плести сети и ловить ими рыбу, косить сено и вершить зароды, выделывать овчины и дубить кожи, шить обутки и ставить капканы, вить веревки и смолить лодку, снаряжать патроны и стрелять из ружья, предугадывать погоду по цвету зари и определять время по длине собственной тени.

А кроме того, он учил меня пасти коров, ибо был он колхозным пастухом и свое дело знал хорошо. Мне иногда думается, что он пас коров, сам того не ведая, в соответствии с требованиями современной сельскохозяйственной науки. Просто он знал все окрестные поля, согры, луга, колки, гривы, солонцы и болота настолько, что коровушки у него получали сначала закуску, потом первое блюдо, затем второе и третье, а под конец, как полагается, десерт. Ну и, разумеется, вовремя — водопой и «мертвый час»… Причем, выпасы никогда не вытаптывались и не истощались, дед давал им отдохнуть, чередовал их в строгой последовательности.

Когда колхоз за перевыполнение плана по молоку один из первых в области в качестве премии получил «Победу», деда моего, во всех его пастушеских доспехах, посадили в машину и торжественно прокатили взад-вперед на глазах у всего села. Шел деду в то время 73-й год.

У каждого, наверное, был в детстве человек, о котором можно сказать — он ввел меня в мир. Так вот, в мир озер, лесов и полей, в мир простого и неустанного труда ввел меня дед Антон. Именно он научил меня упорствовать в любой работе. «Глаза, брат, страшатся, — говаривал он, — а руки делают…»

Расширили же мир, открытый дедом, книги. Конечно, и школа, и учителя, но главное — книги.

Первая книжка, которую я прочитал, когда мне было шесть лет, называлась: «На великом морском пути». Написал ее Виталий Бланки. В книжке говорилось о великих перелетах птиц, а «главной героиней» была казарка. Так впервые узнал я, что казарки, пролетал осенью над нашим селом, устремляются, оказывается, в дальние страны, туда, где есть незамерзающие, теплые моря…

Читал я обычно вслух, и дед Антон, подшивая дратвой пимы, время от времени прерывал свое занятие, вздыхал и задумчиво произносил: «Смотри-ка, паря…»

В возрасте 17 лет я первый раз увидел трамвай, первый раз увидел город. И те годы, что провел в стенах Омского политехнического института, были годами познания города, машин, точных наук, годами знакомства с театром, музыкой, живописью, спортом и общественной работой.

Учась на третьем курсе, написал первую свою небольшую корреспонденцию для областной молодежной газеты «Молодой сибиряк». Когда корреспонденцию напечатали, то моего в ней осталось всего одна фраза и подпись. Читал и с ужасом убеждался, что все перепутал, переврал — имена, фамилии, события, названия, а опытный редактор, перепроверив факты, сам заново написал корреспонденцию, оставив нетронутой в моей писанине одну-единственную фразу.

В 1959 году по распределению приехал в Новосибирск. Завод, работа слесарем-сборщиком, инженером-конструктором, постижение сути своей специальности; а кроме того — общественная работа в качестве пионервожатого, секретаря комсомольского бюро.

Потом три года преподавал в техникуме, шесть лет в Новосибирском институте инженеров железнодорожного транспорта. Считал и считаю, что преподавательская, воспитательская, вообще педагогическая деятельность — одно из самых увлекательных и интересных занятий на земле.

Ну, а еще, конечно, путешествия…

Пешком путешествовал по Уралу, по Горному Алтаю, в Полесье, в Карпатах, в Крыму, на Кавказе. На байдарках — по Иртышу. На шлюпках — по Телецкому озеру. На поезде — по Прибалтике и Средней Азии. На теплоходе — по Ангаре, Байкалу, Днепру и Черному морю. На лыжах — по Новосибирской области, по Горной Шории, в Саянах и в Карпатах. В 1963 году участвовал в археологической экспедиции. Бывал со спелеологами в пещерах. А лето 1970 года провел в экспедиции к месту падения Тунгусского метеорита.

Со школьных лет веду дневник. Теперь это уже стопка из восемнадцати общих тетрадей, густо исписанных то ручкой, то карандашом. На некоторых страницах пятна — писал, значит, под дождем; одна тетрадь побывала в воде — затопляло лодку; есть и прожженные страницы — сигаретой ли, искоркой ли от костра; встречаются записи, разобрать которые почти невозможно, потому что делались они на морозе, где-нибудь в лыжном походе в горах. В тетрадях — «зарисовки с натуры», раздумья о себе и об окружающем, стихи и цитаты из прочитанных книг.

Первый рассказ мой был опубликован в 1968 году в журнале «Сибирские огни». Назывался рассказ: «Хобби инженера Забродина».

А в следующем, 1969 году в Москве состоялось V Всесоюзное совещание молодых писателей, участником которого мне посчастливилось быть. Дни совещания — незабываемые дни. Семинаром, к которому я был причислен, руководили такие замечательные писатели, как Георгий Марков и Ефим Пермитин. Чувство окрыления — так, пожалуй, точнее всего будет назвать то состояние, в котором все мы тогда находились. Никогда не забуду напутственных слов, которыми покойный Ефим Николаевич Пермитин сопроводил публикацию моего рассказа «Поединок» в «Литературной газете»:

«…Сделан первый шаг. Впереди основной семинар — жизнь. Большого труда и доброго пути, мой молодой земляк!»

За три года, что прошли со времени совещания, мои рассказы и повести публиковались в журналах «Смена», «Советская литература», «Сибирские огни», «Уральский следопыт», в альманахе «Тропинка», в коллективном сборнике «Письма идут месяц». В 1971 году в Западно-Сибирском книжном издательстве вышла первая книжка.

Однако я до сих пор не уверен, что сделан «второй шаг». А ведь когда-то надо сделать и третий, и четвертый, и каждый из них гораздо труднее, чем предыдущий…

Помогают друзья: говорят — не отчаивайся; помогают письма читателей: вселяют уверенность; помогает забота старших товарищей. А еще… когда трудно, из далекого детства ободряюще смотрит дед Антон и говорит: «Глаза, брат, страшатся, а руки делают…»

Анатолий Черноусов

Глава 1

Педагог третьего отряда Анна Петровна была очень встревожена. Еще утром заметила она отсутствие в отряде четверых пионеров, но все надеялась, что уж к обеду-то голубчики непременно заявятся. Обед, однако, подходил к концу, а четыре места за столом так и остались пустыми. Остыл жирный борщ в тарелках, остыли тефтели с картофельным гарниром, нетронутым стоял компот в стаканах.

В столовой затихал гул голосов, дозвякивали ложки, дожевывались компотные фрукты, дежурный отряд, весь в белом, принялся за уборку.

«Неужели побег?» — думала Анна Петровна, все еще ожидая, что вот-вот в дверях появятся эти четверо и, виновато опустив глаза, двинутся в ее сторону, к столу, где только что обедал отряд. Но четверо не появлялись.

Анна Петровна поднялась, прошла между столами, еще заставленными грязной посудой, усыпанными хлебными крошками и урюковыми косточками. Вышла из столовой и по гнетущей полдневной жаре добралась до своего корпуса. С минуту постояла на террасе, прислушиваясь к голосам, доносящимся из палаты мальчиков, потом строго заглянула в приоткрытую дверь. В палате мгновенно стихли разговоры, глаза стали закрываться, носы усиленно посапывать — мертвый час. Обычно вид примерно отдыхающих под белыми простынками пионеров доставлял Анне Петровне удовольствие, но сегодня…

«Ну и детки пошли, — подумала она, отметив это притворство, а также и то, что три кровати остались неразобранными, — черт знает, что за дети!».

В палате девочек тоже пустовала одна кровать.

«Черт знает, что за дети!».

Анна Петровна принялась ходить по террасе от одной двери до другой.

«Убежали! Групповой побег… Где они сейчас? Что делают? А вдруг…»

И стали вспоминаться разные случаи, когда пионеры тонули, блуждали в лесу, травились ядовитыми грибами… А потом — следствие, допросы, скажите, гражданка Васильева Анна Петровна, когда обнаружили вы отсутствие в отряде пионеров?

Анна Петровна почувствовала, что ей не хватает воздуху, опустилась на табуретку, стоящую у перил.

И ведь не хотела нынче в лагерь, не хотела! Устала за год, отдохнуть бы, почитать, поездить на пляж всей семьей, а вместо этого опять нервотрепка! И все из-за льготных путевок, пропади они пропадом! Да в прошлые годы было еще ничего, с самого начала возьмешь пионеров в руки, а потом без горя, без заботушки. Что делать, чем их занять, она, Анна Петровна, знала. Нынче же невозможно, невозможно! И отряд попался хулиган на хулигане, и вожатый вон…

Анна Петровна осуждающе покосилась в сторону беседки, что стояла неподалеку от палаты. В тени беседки на красном надувном матрасе лежал вожатый и, подперев кулаком бородатую голову, читал. Длинные ноги в черных штанах и стоптанных сандалетах торчали из беседки. Солнце припекало ноги, и время от времени вожатый убирал их в тень.

«Никудышный вожатый, — подумала Анна Петровна. — Только и заботы, что учебники листать. В университет, говорит, готовлюсь, физиком хочу стать. Ученый!.. Смех один… Да, может, и станет, только мне-то от этого?.. Мне помощник нужен, а не…»

— Иван Ильич! — громко окликнула она вожатого. И смотрела, как он закрывает книгу, поднимается и не спеша идет к террасе. — Вы бы хоть изредка интересовались, что в отряде-то творится. Ведь четверых сегодня с утра нет…

— Четверых… С утра? — видно было, что он еще не пришел в себя, не очнулся от чтения.

— Спрашивала ребят, пожимают плечами, глаза в сторону — не знаем. Знают, но не хотят выдавать, это же ясно.

— Купаются где-нибудь, жарища-то вон… — подавив зевок, начал было вожатый.

— Купаются! — перебила Анна Петровна, чувствуя, что еще мгновение, еще слово, и она не сдержится, накричит на него. — Какой вы, право… Ну, а если утонут? В заливе же глубь страшенная, заплыл далеко, ноги судорогой свело — и готов. Или заблудятся: леса-то вон какие кругом… Да если бы одни мальчишки, ну, еще полбеды, а то ведь девчонка с ними, соображаете? Трое мальчишек, и она… А что случись? Уголовное дело!

— Кто хоть убежал-то?

— Муханов, Анохин и, конечно же, Ширяев…

— Опять Ширяев?.. Ну, смотри-ка… А девочка?

— Пинигина.

— Пинигина, Пинигина, погоди, погоди, — вспоминал он. — Ах, Пинигина! — И сонноватая физиономия: умиленно расплылась.

— Да, Пинигина, — повторила Анна Петровна, — дочка нашей кастелянши. Не понимаю, чему вы улыбаетесь. Девчонка разболтанная. Вся, видно, в мамочку пошла…

— Не знаю, какая у нее мать, а знаю саму девочку. И уверен: там, где Людка Пинигина, ничего плохого быть не может.

«Невозможный тип», — подумала Анна Петровна, а вслух сказала, как оттрубила:

— После полдника пойдете искать, Иван Ильич. И не возвращайтесь, пока не найдете.

— Да зачем их искать?.. Никуда не денутся, к отбою заявятся как миленькие. Спать-то им где?

— Ну, вот что, Иван Ильич, или вы пойдете искать, или…

— Да пойду, пойду, разве я против? — и, направляясь к своей беседке, пробурчал: — Пойду, если уж вы… так беспокоитесь…

«Еще и лодырь к тому же!» — подумала Анна Петровна, с презрением глядя в мускулистую спину помощника.

Глава 2

После полдника вожатый третьего отряда Иван Ильич Кувшинников зашел в палату, сбросил стоптанные сандалеты, надел кеды и отправился искать пропавших пионеров.

«Перепугалась, — подумал он. — «Заблудятся», «утонут»… Почему они удрали? — вот над чем бы надо голову ломать. И кто удрал? Ширяев Юрка, который уж наверняка соображал, на что идет. Ведь ему было последнее предупреждение!».

Юрка Ширяев… Иван познакомился с ним в первую же ночь в лагере. После долгого суматошного дня (сборы у дворца культуры, наказы родителей, посадка в автобусы, длинная тряская дорога, устройство в палатах, получение постельных принадлежностей, первый ужин, галдеж, бесконечные вопросы, беготня) Иван рухнул в прохладную постель с намерением заснуть побыстрее и отоспаться поосновательней.

Но не тут-то было. Пацаны, выждав минуту-другую и решив, что вожатый спит, начали перешептываться, ворочаться, вставать; палата наполнилась шорохами, придавленным смехом, скрипом кроватных сеток. А он, Иван, лежал тихонько и не знал, что делать. Растерялся. Просто лежал затаившись и по звукам и неясным движениям угадывал, что вытворяют пионеры.

Вот кого-то накормили зубной пастой, кого-то, задремавшего, привязали к кровати ремнями, кому-то разукрашивали карандашом лицо.

— Тш! — предупреждали обиженного, собравшегося возмущаться. — Тш! Разбудишь вожатого, так и знай…

Потом осмелели совсем. Подушки, кеды, булки стали летать из одного конца в другой, захихикал кто-то громко, возня усилилась. А Ивану вспомнился разговор с секретарем заводского комитета комсомола. Кеша нашел Ивана в цехе и знаком попросил выключить пневматическую дрель.

— Слушай, Ваня, друг, — молящим голосом сказал Кеша, когда дрель перестала гудеть, — выручай, горю! — И пожаловался, что второй день носится по заводу, изыскивая кадры для пионерлагеря.

— Да ты что! — удивился Иван. — Какой из меня вожатый?

— Школьников подшефных в поход водил? — Кеша загнул на руке один палец. — Водил. Значит, опыт работы с пионерами имеешь? Имеешь. Общественник? Общественник. Ударник? Ударник. Так неужели с пацанами не справишься?

— Не знаю, не знаю… Да и некогда мне. Поступать я решил в этом году.

— Вот и отлично! — воскликнул Кеша. — Бери с собой учебники. Там ведь рай, не работа! Времени свободного будет навалом, плюс к этому — берег моря, сосновый бор, а воздух, воздух! — Он даже глаза зажмурил, будто представил себя на месте Ивана. — Загоришь, отдохнешь, ну, по рукам, что ли?

«Эх ты, Кеша, Кеша, — думал Иван, слушая и наблюдая тех, с кем, по Кешиному мнению, можно справиться играючи. — Сам-то ты, Кеша, видно, ни разу здесь не бывал. Что вот делать? Заорать? Вежливо попросить? Пригрозить? Или как-то по-хорошему? Дров бы не наломать в самом-то начале…»

А шум, между тем, нарастал. Теперь уже заворочались на ближайших к Ивану кроватях, задвигали ногами, завертелись с боку на бок, будто бессонница охватила всех, будто муравьи в постели поналезли…

И вот тогда-то он вспомнил о своем магнитофоне. Усмехнувшись, протянул руку, осторожненько нащупал крышку, открыл ее, вставил штекер микрофона в гнездо и, улучив удобный момент, надавил на кнопку записи.

— Тише вы, шкеты! — насторожился один из озорников.

— Да можешь не волноваться! Спит он без задних ног! — успокоил другой.

— Бороду задрал…

Взрыв приглушенного смеха.

— Ему счас хоть бороду остриги!

— Ширяй, Ширяй, у тебя е?..

— Шу-шу-шу…

— Ох ты, «Шипочка»! Давай! — и закурили. Три уголька насчитал Иван на кроватях.

«Ну, архаровцы, погодите, — думал он, — я вам завтра устрою…»

— Ширяй, Ширяй, — канючил кто-то, — ну дай, ну че ты жмешься? Я же отдам, у меня «Беломор» в дупле.

Заспорили. Потом запели: «А нам все равно, а нам все равно…»

«Пожалуй, хватит», — решил Иван.

— Я все видел и слышал! — сказал он голосом диктора Левитана. — Довольно! Приказываю спать!

Ш-ш-ш-х! И — тишина. Ни движения, ни звука, только глухое потрескивание магнитофона.

Иван нащупал клавишу, и шорох ленты прекратился. В окнах уже серело, когда сопение мало-помалу заполнило палату.

А после завтрака посадил троих курильщиков в беседку и прокрутил ночную запись…

Не давая опомниться, заговорил, прохаживаясь перед ними:

— И тебе, Ширяев, и всем вам надо немедленно бросить курить. Немедленно. Скажете, нелегко, втянулись? Ерунда! Послушайте, что говорит об этом психиатр Леви. Книжка такая есть, «Охота за мыслью» называется. Так вот, у тебя, Ширяев, норма, скажем, целая пачка в день…

— Ну, не пачка уж, — возразил Юрка.

— …Ты сегодня утром выбрасываешь одну сигарету, одну! Это незаметно. Не все ли равно, двадцать сигарет вытянешь или девятнадцать! Завтра утром ты выбросишь уже две сигареты, послезавтра — три… Понимаете, ребята, наша психика подобна маятнику: чем больше удовольствия мы получаем от чего-то, тем больше неудовольствия испытываем, когда лишаемся этого «чего-то»…

— Так жалко же, Иван Ильич, выбрасывать-то, — сказал Юрка. — Я выброшу, а кто-нибудь подберет. И выкурит.