Помоги проекту - поделись книгой:
К лету 1924 года в распоряжении Хаганы насчитали 27 пулеметов, 750 винтовок, около 1000 пистолетов и 750 гранат.
Чтобы подготовить первых командиров Хаганы, отобрали 30 человек, служивших прежде в английской или русской армии; их обучением руководил Ицхак Саде. Сначала курсанты занимались в помещении тель-авивской гимназии "Герцлия" и на песчаных дюнах у моря, а затем перебрались в Галилею, где устраивали полевые учения и ходили на стрельбища. Дозорные Га-Шомера с иронией относились к ним и не могли понять, зачем курсанты маршируют, отдают честь, вытягиваются по стойке "смирно". Они прозвали их "комедиантами", однако эти "комедианты" стали первыми командирами еврейских отрядов на этой земле.
Для организации обороны всю страну разделили на десять районов, но понадобилось немало времени, чтобы во всех поселениях образовались ячейки Хаганы. В каждом большом городе существовал комитет боевой организации; командир и его помощники изучали топографию местности, определяли наиболее уязвимые места, отрабатывали способы скорейшей мобилизации бойцов, чтобы в считанные минуты встать на защиту еврейских кварталов. Бюджет Хаганы был мизерным; лишь командир отряда, занятый этой работой полный день, получал 12 фунтов в месяц, еще три фунта выделялись на всякие расходы. Это были небольшие деньги, но и их порой недоставало.
Сотни юношей вступали в боевую организацию - добровольно и без всякого вознаграждения. Каждый из них проходил испытательный срок и на торжественной церемонии приема давал клятву соблюдать дисциплину, безоговорочно выполнять приказы командиров, а также "хранить полную тайну о всех делах организации, при любых услових, вечно". После приема в Хагану обучали владению пистолетом и гранатой, устраивали походы по стране, чтобы знать места возможных столкновений, в дни мусульманских и еврейских праздников объявляли состояние повышенной готовности, открывали тайные склады и раздавали оружие.
Связных набирали из подростков, которые дежурили возле телефонов и передавали приказы; в Хагану принимали и женщин - оказывать первую помощь раненым, переносить оружие. В Хайфе костяк Хаганы составляли студенты Техниона, в его здании прятали оружие; в Тель-Авиве было более 300 бойцов, места учений хранились в тайне, родственники и друзья не знали, куда юноши уходили по вечерам.
Первое боевое выступление бойцов Хаганы произошло 2 ноября 1921 года, в четвертую годовщину принятия Декларации Бальфура. В тот день ожидались арабские беспорядки, и бойцы заняли посты на улицах Иерусалима. В середине дня тысячи арабов собрались на Храмовой горе, выслушали призывы бить евреев и кинулись это исполнять. В арабском квартале Старого города они убили несколько человек, попытались проникнуть в еврейский квартал, но на пути встали бойцы Хаганы, которые открыли огонь и бросили гранаты. Единственной жертвой стал предводитель погромщиков, и толпа в панике убежала.
Во время похорон жертв погрома верховный раввин А. И. Кук сказал в своей речи, что основным признаком возрождения народа на этой земле является "готовность евреев защищать свою жизнь и честь, жизнь и честь своего народа".
В июне 1925 года Г. Сэмюэль вышел в отставку, и его место занял фельдмаршал лорд Плумер, британский военачальник. Поначалу опасались, что он станет поддерживать арабские интересы, однако три года его правления были временем относительного спокойствия, "периодом равновесия" в отношениях между евреями и арабами в Палестине.
В то время группа еврейских интеллектуалов основала общество "Брит шалом" - "Союз мира", желая установить дружеские отношения между двумя народами. Они считали, что этого можно добиться с помощью уступок арабам, которые согласятся, в конце концов, на присутствие евреев, и в Палестине образуется "двунациональное государство". Общество "Брит шалом" было малочисленным и непопулярным среди евреев; арабы не принимали всерьез попытки сближения и не желали вести переговоры с участниками этого общества. Это о них говорил В. Жаботинский: "Политическая наивность еврея баснословна и невероятна: он не понимает того простого правила, что никогда нельзя "идти навстречу тому", кто не хочет идти навстречу тебе".
Владимир Жаботинский считал, что следует готовиться к будущей вооруженной борьбе за эту землю, так как арабы примирятся с сионизмом лишь в том случае, когда поймут, что они стоят перед "железной стеной". "Покуда есть у арабов хоть искра надежды избавиться от нас, они этой надежды не продадут ни за какие сладкие слова и ни за какие питательные бутерброды - именно потому, что они не сброд, а народ, хотя бы и отсталый, но живой. Живой народ идет на уступки в таких огромных, фатальных вопросах только тогда, когда никакой надежды не осталось, когда в железной стене не видно больше ни одной лазейки".
Жаботинский делал ставку на молодежь, на такое "еврейское поколение, которое не только тоскует о возрождении, но и готово к возрождению". Он говорил: "Я ищу молодежь, в Храме которой одна вера, единственная, и той веры будет довольно с нее... Я ищу молодежь, отважную безгранично, желающую беспредельно", - и в декабре 1923 года, под влиянием его идей, возникла в Риге молодежная сионистская организация Бейтар (Бейтар - это первые буквы слов на иврите "Брит Йосеф Трумпельдор", что означает по-русски "Союз имени Иосифа Трумпельдора").
Жаботинский стоял во главе Бейтара и называл его лучшим своим творением. Целью этого движения было создание еврейского государства по обе стороны реки Иордан; принципом движения было единство: единое знамя - бело-голубое, единый гимн - "Га-Тиква", единая национальная цель - в противоположность сионистско-социалистической идеологии, в которой соединялись классовая и национальная цели. Бейтаровцы занимались военным делом, изучали иврит, еврейскую историю, учились работать на земле и уезжали в Эрец Исраэль.
Эмблемой Бейтара стала менора-семисвечник, приветствием - "Тель-Хай", название поселения, при защите которого погиб Й. Трумпельдор; своим девизом бейтаровцы выбрали строку из стихотворения Яакова Кахана: "В крови и огне пала Иудея, в крови и огне она восстанет". Бейтар превратился во всемирное молодежное движение, и через десять лет после его появления существовали 1100 отделений Бейтара в 26 странах, где насчитывалось 65 000 юношей и девушек. Жаботинский написал гимн и клятву Бейтара, в которой есть такие слова: "Когда меня призывают к служению народу, я становлюсь как сталь, которую кует кузнец по имени Сион".
В 1925 году Жаботинский создал оппозиционное движение - Всемирный союз сионистов-ревизионистов, чтобы произвести "ревизию" сионизма, пересмотреть его облик; в состав союза входила и организация Бейтар. Основной лозунг ревизионистов гласил: "Цель сионизма - превращение Эрец Исраэль (включая Восточный берег Иордана) в самоуправляемую самостоятельную политическую единицу, постоянное прибежище для большинства евреев. Любое другое толкование сионизма. объявляется недействительным".
Союз сионистов-ревизионистов входил в состав Сионистской организации, и в 1931 году, на очередном конгрессе в Базеле, Жаботинский предложил, чтобы делегаты провозгласили конечной целью "создание независимого еврейского государства по обе стороны реки Иордан". Многие опасались, что такое решение усилит вражду арабского населения и помешает заселению Эрец Исраэль; предложение Жаботинского отклонили, после чего он разорвал удостоверение делегата: "Это не сионистский конгресс!" и вместе со своими сторонниками покинул зал заседаний.
Жаботинский посещал города и страны, где жили евреи, основывал филиалы движения ревизионистов, выступал с речами, писал статьи и брошюры на русском, немецком, французском, английском и итальянском языках. "Это был удивительный человек, -отметил исследователь, - фигура сильная, притягательная, полная обаяния. Владимир Жаботинский был сполна одарен такими качествами, которые делали его обожаемым вождем. Восстававшие против него мгновенно убеждались, как мизерны их шансы на фоне его колдовского обаяния, блестящего красноречия, его способности увлечь за собой массы и властно утвердить свое мнение".
Идея создания еврейского государства была для Жаботинского превыше всего, и потому он говорил: "Мир, в котором у еврейского народа нет своего государства, это мир воров и разбойников, дом разврата - и нет у него права на существование". Жаботинский провозгласил три принципа: первое - государство не дается народу в благодарность за его вклад в науку, литературу и искусство, государство надо создавать собственными руками, а иногда и добывать в бою; второе - не бывает национального очага без полной самостоятельности, без государственности; и третье - правительства обычно ведут себя как конокрады, а не как спортсмены.
Так учил Жаботинский, и в его романе "Самсон Назорей" плененный Самсон говорит в своем последнем послании евреям: "Есть только одно слово: железо. Отдайте за железо всё: зерно, вино, даже дочерей". Железо означало - меч, оружие".
В конце 1922 года бывшие стражи Га-Шомера создали строго засекреченную подпольную организацию Кибуц, в которую вошли не более 70 человек. Главой "Кибуца" стал Исраэль Шохат, бывший командир Га-Шомера; он утверждал: "Небольшая группа. если она верит в свой путь и готова идти по нему, может совершить великие дела и повести за собой массы".
В начале 1923 года бойцы Кибуца убили начальника полиции Яффы Туфик-бея, ответственного за гибель евреев во время погромов 1921 года. В том же году участники этой организации остановили машину еврейских контрабандистов, перевозивших золото из Бейрута, и забрали 15 000 фунтов - громадную по тем временам сумму. Эти деньги использовали для закупки оружия в Европе, а также для создания курсов по обучению будущих командиров.
Приобретенное оружие надо было прятать, и члены Кибуца построили в Кфар-Гилади оружейный склад, который располагался под хлевом с замаскированным входом и аварийным выходом. Склад строили в течение года, ночами, и жители поселения даже не догадывались об этом. Один из строителей вспоминал: "Мы понимали, что помещение следует защитить от влаги, а для этого надо покрыть стены специальной штукатуркой. Разыскали человека, которому приходилось выполнять такую работу, завязали ему глаза, ночью принесли на носилках к месту работ, спустили вниз на веревках и выслушали лекцию о том, как покрывать стены штукатуркой". (В 1929 году Кибуц прекратил свое существование; со склада в Кфар-Гилади передали в Хагану винтовки, пистолеты и тысячи патронов.)
В 1926 году И. Шохат и два представителя Рабочего батальона посетили Советский Союз и вели там безуспешные переговоры о создании подпольной еврейской армии, оснащенной советским оружием, чтобы изгнать англичан из Палестины. В том же году Рабочий батальон распался на две фракции, правую и левую. Мендель Элькинд, лидер левой фракции, утверждал, что строительство еврейской коммуны невозможно в капиталистической стране; в 1928 году около ста его сторонников, взрослые с детьми, переехали в СССР и создали в Крыму сельскохозяйственную коммуну.
Им выделили большой участок земли, дали ссуду, предоставили скот и инвентарь. Власти не позволили коммунарам взять название на иврите; называться на идиш и по-русски они не пожелали, и коммуну стали именовать "Войо нова" - в переводе с эсперанто это означает "Новый путь". "Войо нова" была организована наподобие кибуцов в Эрец Исраэль; там сеяли пшеницу, выращивали на огородах помидоры с огурцами, и на первых порах власти поддерживали коммуну, противопоставляя ее в своей пропаганде "сионистским неудачам" в Палестине.
Затем их заставили принять в свой состав русских, украинцев и татар, а в 1933 году взамен коммуны основали колхоз "Дружба народов". Часть коммунаров осталась в колхозе, а остальные - в том числе и М. Элькинд - разъехались по Советскому Союзу. Они жили в атмосфере страха и слежки, опасались встречаться друг с другом, но возвратиться в Эрец Исраэль не было уже никакой возможности. Более сорока человек оказались за решеткой, и лишь немногим из них удалось выжить; основатель коммуны жил с ощущением вины перед своими товарищами и не избежал общей участи: в 1938 году Элькинда обвинили в шпионаже, и он погиб в лагерях.
Евреи колхоза "Дружба народов" были уничтожены немцами во время Второй мировой войны. Единицы остались в живых, и в конце двадцатого века переехал из Советского Союза в Израиль пожилой мужчина, который родился в коммуне "Войо нова", в семье переселенцев из Эрец Исраэль.
Голландский еврей Яаков Исраэль де-Хаан, из семьи кантора, адвокат, поэт и журналист, рано отошел от еврейской религии, вступил в Социалистическую партию Голландии, перешел в христианство и написал два полубиографических романа с героями-гомосексуалистами, вызвав скандал в обществе. Затем он вновь стал верующим евреем и сионистом, в 1918 году поселился в Иерусалиме, но вскоре - совместно с крайне ортодоксальными евреями и арабскими националистами - начал проводить активную политическую кампанию против сионистского движения, чтобы прекратить еврейскую репатриацию на эту землю.
Евреи ненавидели этого человека, который в своих статьях изощренно издевался над ними, - его решили казнить, и в июне 1924 года де-Хаана застрелили на иерусалимской улице. Полиция провела расследование, однако виновных не обнаружила.
***
В сентябре 1922 года англичане обнародовали Палестинскую конституцию, которая предусматривала создание на этой земле выборного Законодательного совета. Еврейское население было тогда малочисленным; арабы составили бы в Совете большинство и не допустили возникновения на этой земле еврейского Национального очага, однако их лидеры отвергли конституцию и объявили о бойкоте выборов, отрицая любые виды сотрудничества с сионистами. Исследователь отметил: "Можно сказать, что в тот период арабы упустили свой лучший шанс задушить еврейский Национальный очаг в колыбели".
***
Сэр Герберт Сэмюэль - до того, как занял пост верховного комиссара Палестины, - был депутатом британского парламента от лейбористской партии и министром в правительстве. В 1925 году он вернулся в Англию и стал членом Палаты лордов; его сын Эдвин занимал ответственные посты в британской администрации Палестины; его внук Давид Сэмюэль был профессором института Х. Вейцмана в Реховоте, имел право заседать в британской Палате лордов.
***
Альберт Эйнштейн, из высказываний:
"Главное назначение сионистской деятельности - в упрочении достоинства и самоуважения евреев рассеяния. Меня всегда коробили недостойные стремления и потуги к ассимиляции, которые я замечал у многих своих друзей..."
"Если мы, евреи, можем чему-либо научиться на опыте этих мрачных лет, так это тому, что судьба связала нас вместе, - а этот факт мы так легко забываем во времена покоя и безопасности... Мы привыкли подчеркивать различия, разделяющие евреев разных стран, и часто забываем, что ненависть и несправедливое отношение к евреям в любой точке земного шара касаются каждого из нас".
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В конце девятнадцатого века Герман Шапира предложил создать национальный фонд для приобретения земель в Эрец Исраэль. Его предложение приняли на сионистском конгрессе в 1901 году: так появился Керен каемет ле-Исраэль - Еврейский национальный фонд, общая касса евреев всего мира для приобретения и освоения земель в Эрец Исраэль. Фонд выпускал на продажу особые марки, устанавливал в домах и синагогах копилки для сбора денег, учредил "Золотую книгу", куда вписывали тех, кто жертвовал крупные суммы.
"С детских лет помню, - вспоминала Г. Меир, - синюю жестяную копилку, что стояла у нас в гостиной рядом с субботними свечами, в которую не только мы, но и наши гости еженедельно опускали монеты; такая синяя копилка имелась в каждом еврейском доме, где мы бывали". Опуская в копилку свои деньги, жители городов и местечек понимали, что, скорее всего, никогда не побывают в Эрец Исраэль, - землю выкупали для будущих поколений, она становилась собственностью всего еврейского народа.
Летом 1920 года Еврейский национальный фонд приобрел у арабской семьи Сурсук 50 000 дунамов земли в Изреэльской долине. В древности эта долина была очень плодородной; наши предки собирали там прекрасные урожаи, но к двадцатому веку многие ее земли превратились в заболоченные пространства, на которых практически никто не жил. В 1921 году у подножия горы Гильбоа появились первые палатки поселенцев: так началось заселение Изреэльской долины, и Гдуд га-авода создал там два кибуца - Эйн-Харод и Тель-Йосеф (на сегодняшней карте страны их нетрудно обнаружить между Афулой и Бейт-Шеаном). А вскоре неподалеку от них были основаны кибуцы Гева, Хефци-Ба, Гиннегар и Бейт-Альфа.
В Эйн-Хароде жил и работал будущий поэт А. Шлёнский: "То были дни, когда началось заселение долины Изреэль. Овеянные романтикой пейзажи Библии. никак не сочетались с неприглядным видом лысых гор и колючих кустарников. Только радость молодости и созидания спасала нас от кричащего противоречия между мечтой и действительностью, отыскивала в них некое подобие. Ярче всего это проявлялось в неистовой пляске "хора" в стиле того времени: "мы не хотим спать, хотим сходить с ума". Прошлое решительно отвергалось в страстном желании всё изменить".
Первые поселенцы жили впроголодь посреди болот, которые предстояло осушить; их бараки протекали во время дождей, они заболевали малярией, однако рассказы, а порой и легенды о заселении Изреэльской долины увлекали молодежь в странах Европы, и новые группы отправлялись в путь. В 1921 году на вершине холма поставили несколько палаток, в каждой из которых поселились по три-четыре человека. Палатки переворачивало ветром, заливало зимними дождями - так возник мошав Нахалаль, поселение нового типа на основе частного и кооперативного сотрудничества. Сначала его жители соорудили хлев, а уж затем начали строить жилые помещения, используя доски от старых казарм британской армии; вслед за Нахалалем в тех же краях появился мошав Кфар-Иехезкель.
В 1920-1922 годах возникали поселения и в других местах. Репатрианты из Украины основали кибуц Кирьят-Анавим неподалеку от Иерусалима; севернее Хадеры появился кибуц Ган-Шмуэль, возле Хайфы - кибуц Ягур, а рядом с Дганией, "матерью кибуцов" на южной оконечности озера Кинерет, возникла еще одна Дгания: с тех пор их стали называть Дгания-Алеф и Дгания-Бет, то есть Дгания Первая и Дгания Вторая.
Первому ребенку, родившемуся в Дгании-Бет, дали имя Шломит: это была дочь Йосефа Фрумкина, одного из основателей кибуца. Сохранился его дневник на русском языке, в котором есть такие слова: "Родина пустынна и голодна, сожжена жарким солнцем; лихорадка и трахома, и прочее, прочее. Она зовет пионеров, которые должны подготовиться ко многим лишениям, чтобы устоять и приготовить нашу родину для массового переселения бездомных и страждущих. Устоять! Главное - устоять."
В 1922 году возникло поселение Бен-Шемен восточнее Ришон ле-Циона; через два года польские хасиды основали Кфар-Хасидим юго-восточнее Хайфы и Бней-Брак возле Тель-Авива; еще через два года появился кибуц Мишмар га-Эмек в Изреэльской долине.
Анна Шохат, дочь Мани и Исраэля Шохат, основателей организации Га-Шомер, вспоминала 1920-е годы: "Это было время всеобщей бедности. Еды постоянно не хватало. Мама была казначеем Рабочего батальона; ей постоянно приходилось брать взаймы в одном банке и нести в другой, чтобы погасить прежнюю задолженность. При помощи этого нехитрого приема она сумела без всякого основного капитала прокормить Кфар-Гилади, Рамат-Рахель, Тель-Йосеф, а возможно, и Тель-Хай.
Как и все кибуцные дети, мы жили в общежитии, которое занимало в Кфар-Гилади два барака. В каждой комнате стояли по две кровати, и спать приходилось по несколько человек в одной постели, "валетом". Перед сном вытаскивали друг у друга колючки из подошв, так как всё время ходили босиком, в дождь и снег. Потом стало полегче: спали в кровати уже по двое.
Не только взрослые - дети тоже немало трудились, и что такое каникулы, мы не знали. Еще в пятилетнем возрасте мой рабочий день начинался до рассвета. Работа и учеба, учеба и работа - и так всё время. В четыре часа утра мы выходили доить коз, в десять часов - вторая дойка, а в промежутке пасли скот. Летом мы вставали в три часа утра и обламывали созревшие початки кукурузы; в поле работали, конечно, босиком, потому что башмаков ни у кого не было. Пасли гусей и телят - это тоже поручали нам, а дети постарше уже выходили на пахоту и жатву.
Каждого из нас воспитывали в безусловной вере, что труд - это высшая ценность. И еще одна высшая ценность: не предавать товарища, не доносить. Каждый точно знал: если его схватят и начнут бить, выпытывая, где хранится оружие, - надо молчать, как бы ни было больно. Помню, как я представляла себе: вот меня хватают, меня пытают, но я не раскрываю рта.
Бывало, мы целыми ночами сидели на складе и наждачной бумагой очищали пули от ржавчины. Начистим до блеска, сложим кучками и рассуждаем, как будем себя вести, если попадемся. В одиннадцатилетнем возрасте начали изучать оружие; маузеры и парабеллумы мы могли разбирать и собирать с завязанными глазами. Это были, конечно, секретные занятия, которые проходили на сеновале.
Было еще одно потайное место, название которого мы даже не решались выговорить вслух. Верность и умение хранить тайну - эти два качества считались священными."
Летом 1921 года из Египта пришел поезд, и на перрон в Тель-Авиве сошла группа людей, приехавших из Америки, - взрослые с детьми. "Трудно было выбрать более неудачное время для приезда, - вспоминала одна из рибывших. - Всё нас слепило - воздух, песок, белая штукатурка домов; всё пылало на полуденном солнце, и мы совсем увяли, когда, оглядев пустую платформу, поняли, что нас никто не встречает".
Они стояли на перроне под жгучим солнцем, смотрели на бескрайние пески и не знали куда идти, что делать. Была у них мечта, ради которой приехали из Америки, но реальность ошеломила, и один из мужчин сказал то ли в шутку, то ли всерьез: "Ну, Голда, ты хотела в Эрец Исраэль? Вот мы и приехали. А теперь можно ехать обратно, с нас хватит".
Добавим к сказанному, что Голда - это Голда Мейерсон, в будущем Голда Меир, которая рассказывала через много лет: "Наши представления о Палестине были довольно примитивны; мы собирались жить в палатках, поэтому перед отъездом я весело распродала всю нашу мебель, занавески, утюг, даже меховой воротник старого зимнего пальто (к чему в Палестине зимние вещи!) Единственное, что мы единодушно согласились взять с собой, был патефон с пластинками... Сможем, по крайней мере, слушать музыку в пустыне, куда мы держали путь".
Супруги Моррис и Голда Мейерсон подали заявление о приеме в кибуц Мерхавия в Изреэльской долине и неожиданно получили отказ. Причин было две: во-первых, кибуц не хотел принимать супружеские пары, "потому что дети - роскошь, которую не может позволить себе новое поселение"; а во-вторых, кибуцники не доверяли девушке из Америки, которая, по всей видимости, избалована и не сможет выполнять тяжелые работы. Голда потребовала дать им испытательный срок и вспоминала с удовлетворением: "Нас пригласили в Мерхавию на несколько дней, чтобы посмотреть на нас и сделать свои выводы. Я была уверена, что, в конце концов, они позволят нам остаться, - так оно и произошло".
Когда супруги Мейерсон поселились в Мерхавии, там жили 30 мужчин и семь женщин. Это была третья попытка заселить то место: "У нас уже была питьевая вода без пиявок. Была крыша над головой. Мы могли радоваться рощице, которая разрослась и давала тень. Но первым пришлось создавать всё это с самого начала. Многочисленные памятники на кладбище в Мерхавии говорили о понесенных жертвах".
Голда собирала миндаль, копала ямы для посадки деревьев, и каждый раз, опуская саженец в яму, сомневалась, выживет ли он среди камней, на жгучем солнце. "Возвращаясь в свою комнату по вечерам, я и пальцем не могла пошевелить, но знала, что если не приду на ужин, все начнут смеяться: "Что мы говорили? Вот вам американская девушка!" Я бы с радостью отказалась от ужина, потому что гороховая каша, которую мы ели, не стоила труда, затрачиваемого на то, чтобы поднести вилку ко рту, - но всё-таки шла в столовую. В конце концов деревья выжили, и я тоже. Через несколько месяцев нас с Моррисом приняли в члены кибуца, и Мерхавия стала моим домом".
"Кибуц находился между арабскими деревнями, и время от времени нас обстреливали. Меня научили не выходить по вечерам из дома в белом платье, так как белое видно издалека. Кибуцная жизнь в те годы была далеко не роскошна. Наш рацион состоял из прокисших каш, неочищенного растительного масла (арабы продавали его в мешках из козьих шкур, отчего оно невероятно горчило), овощей с кибуцного огородика, мясных консервов, оставшихся после войны от британской армии, и одного неописуемого блюда, которое готовилось из селедки в томатном соусе".
Женщины кибуца не любили работу на кухне, считая ее унизительной: "они хотели делать те же работы, что и мужчины, - мостить дороги, мотыжить землю, строить дома, нести сторожевую службу". Когда подошла очередь Голды работать на кухне, она сразу же поменяла меню, избавившись от горького растительного масла, и стала готовить на завтрак овсянку, чтобы зимой "они могли съесть что-то горячее и питательное". "Никто не возражал против исчезновения растительного масла, но все восстали против овсянки: "Еда для младенцев! Эти ее американские идеи!"."
Но Голда не сдавалась, и Мерхавия постепенно привыкла к овсянке. Затем "американская девушка" ввела еще одно новшество: прежде селедку подавали к столу разрезанной на куски, каждый сам снимал с нее кожу и вытирал руки о рабочую одежду, - Голда стала подавать селедку со снятой кожей. "Девушки возопили: "Вот, теперь она их и к этому приучит!" Но у меня был на это ответ: "Что бы вы делали у себя дома? Как бы подавали селедку к столу? А это ваш дом, ваша семья!.." Но самым "буржуазным" моим нововведением... оказалась "скатерть", сделанная из простыни, которую по пятницам я стелила на столы для ужина, да еще цветы ставила посредине! Кибуцники вздыхали, ворчали, предупреждали, что наш кибуц будут "дразнить", - но позволили мне делать по-своему".
Но и это еще не всё. Девушки в кибуце носили в будние дни одинаковые платья, которые изготавливали самым примитивным способом: брали кусок мешковины, прорезали в нем дырку для головы, две дырки для рук, и получалось платье, которое подвязывали у пояса веревкой. Голда вспоминала: "Мне неважно было, что носить по будням, но одежду следовало непременно прогладить. И каждый вечер я тщательно гладила свой "мешок" тяжелым утюгом на углях, зная, что кибуцники не только считают меня сумасшедшей, но в глубине души подозревают, что я не настоящий пионер". Примирял всех с этой странной парой из Америки их патефон с пластинками; послушать музыку сходились по вечерам все жители кибуца, приходили даже из других поселений.
Это была тяжелая жизнь: долгое лето с невыносимой жарой, мухами и комарами, дождливая зима, когда кибуц утопал в грязи. Они переболели малярией, дизентерией, разными видами лихорадки; Голда работала в поле и курятнике, месила тесто, стирала белье кибуцников, делала любую работу наравне со всеми. Так прошли два с половиной года, а затем ее муж тяжело заболел, и молодой паре пришлось покинуть Мерхавию. К концу жизни Г. Меир, знаменитая Голда, известная уже на весь мир, написала такие слова: "Много есть вещей, в которых я не уверена, но одно знаю: если бы я осталась на всю жизнь в кибуце. это дало бы мне не меньшее внутреннее удовлетворение, чем моя государственная деятельность".
В 1882 году приехал из Гродно Реувен Пайкович - было ему тогда 15 лет. Работал в виноградниках и на строительстве дорог, очищал поля от камней, пахал землю в поселении Маханаим, был среди основателей Кфар-Тавора в Нижней Галилее. Он жил там со своей женой, у них родились три девочки и шесть мальчиков, один из которых -Игаль Алон, в будущем командир отрядов еврейской обороны, командующий Южным фронтом в Войне за независимость, министр в составе разных правительств, заместитель премьер-министра.
И. Алон, из книги воспоминаний "Отчий дом" (двадцатые годы двадцатого века): "В Кфар-Таворе в годы моего детства жили 35 крестьянских семейств. Большинство поселенцев были выходцами из Румынии, потом шли "бывшие русские", одна семья приехала из Йемена, одна - из Ирака. Жили с нами и "геры", перешедшие в иудаизм русские крестьяне. Моего отца. связывала с "герами" хорошая трудовая дружба".
Во дворе их дома стоял курятник на сотню птиц, коровник на 20 коров местной породы, конюшня с парой мулов, волами, кобылицей и ослом. Возле дома соорудили печь для выпечки хлеба, которую топили соломой; под навесом стояли плуги и бороны, в низкой постройке размещались жестяные баки для хранения зерна. В жилом доме были две большие комнаты: одна из них служила кухней, столовой и гостиной, другая - спальней. Большую часть года дети спали в шалаше на винограднике или на деревянном помосте возле дома. "Это было великолепно - лежать, прислушиваясь к голосам ночи, следя за ходом луны. А просыпались мы на рассвете от тихого прикосновения росистой зари..."
По всему дому - во всех его углах - стояли глиняные кувшины, которые заменяли теперешние холодильники. В жару вода в этих кувшинах была холодной, как лед, а овощи и фрукты - свежие, будто только что сорваны с ветки. В доме стояли корзинки, плетеные из тростника, в них хранили продукты, в них же носили еду на работу и в школу. Зимой, в период дождей, сеяли пшеницу и ячмень, весной - кукурузу, сорго, бобовые. Был у них виноградник, миндалевый сад, огород при доме, где выращивали лук, огурцы, редиску и петрушку. "Кто не видел нашего отца, - говорили сыновья Реувена Пайковича, - тот не видел крестьянина, по-настоящему любящего землю... Колос пшеницы он поглаживал пальцами, как какой-нибудь нежный цветок... Он не был на земле любителем; он любил землю всем сердцем, самозабвенно". И это любовь он передал своим детям.
И. Алон: "Мы работали тяжело и трудно, усталость наша была здоровой, короткий, глубокий сон освежал нас, мы поднимались на рассвете, вновь готовые к труду. С первым светом зари выходили на работу в поля, неся с собой еду для себя, корм для скота, воду в глиняных кувшинах... Рабочий день не заканчивался с закатом: дома нас ждали коровники, конюшни, птичьи дворы, ночная охрана виноградников и поселения. бесконечное патрулирование за стенами поселка. когда усталые глаза смыкаются сами собой, но их нельзя спускать с гумна или виноградника... Я знал наизусть и любил запахи моей родной деревни: запах дома и двора, запах животных, запах вспаханных полей, цветущего миндаля, цветов и трав. А сильнее всего - запах земли после первого дождя... До сих пор ощущаю во рту смутный, далекий, первобытный привкус детства - пьянящий аромат иссушенной земли, соединяющейся с влагой неба, с первым осенним дождем. Земля - чиста и добра; мы бросались на нее плашмя, брали в рот горсточку отяжелевшей от дождя земли, жевали ее... И это было вкусно!"
Поселение Кфар-Тавор расположено на пересечении путей в центре Нижней Галилеи. В те времена это были не дороги, а земляные тропинки; по ним ездили на лошадях, мулах, ослах или на телегах, запряженных волами, которые перекатывались по тропинкам с камня на камень. В сезон дождей поселение окружала глубокая непролазная грязь, и выбраться оттуда было очень трудно. "Одно из самых ранних моих воспоминаний - образ мамы в субботний вечер: семья собирается вокруг большого стола, горят свечи в серебряных подсвечниках, халы покрыты белой салфеткой, комната пахнет праздником. и над всем этим образ мамы. За ее гробом шли родственники, соседи, арабы. Прощаясь с ней, отец сказал: "Помню милость твоей молодости, когда ты пошла за мной в пустыню и разделила со мной трудную жизнь в деревне"."
Кфар-Тавор стоял особняком от других еврейских поселений, в окружении арабских деревень и шатров бедуинов. Отношения с соседями были нормальными, однако это не мешало им уводить скот еврейских поселенцев или совершать набеги на их поля и плантации. И. Алон: "Постоянная опасность наложила отпечаток на образ нашей жизни. Поселок окружала каменная стена с бойницами. Поселенцы выходили на работу с зарегистрированными охотничьими ружьями или с нелегально приобретенными револьверами".
2 ноября 1920 года жители Кфар-Тавора решили отпраздновать годовщину принятия Декларации Бальфура. Дома украсили зеленью и флагами; девушки надели белые платья с голубыми лентами, к белым рубашках юношей тоже прикрепили голубые ленты. Неожиданно кто-то закричал: "Стадо угнали!" Мужчины похватали ружья и кинулись вслед за грабителями, которые пришли из-за Иордана. Их догнали, отбили стадо, но при этом погиб поселенец, двое были тяжело ранены, - один из них Цви, старший брат И. Алона.
"На место схватки прискакал жандарм-черкес, и мой брат, уже раненый, попросил у него коня. Черкес отказал ему, и брату ничего не оставалось, как силой стащить жандарма на землю. Истекающий кровью, брат пустил коня в галоп, но по пути к аптеке - о больнице в то время никто и не мечтал - получил еще одну пулю в бок... А в поселении с замиранием сердца ждали вестей... Вдруг зацокали лошадиные подковы, и мой брат проскакал мимо дома. По его белой праздничной рубахе расползлись кровавые пятна. Повернув голову к маме, он прокричал на идиш: "Это ничего, мама!" Мама лишилась сознания. а Цви, проскакав три километра, потерял много крови. Несколько недель он пролежал в аптеке, а потом, когда опасность миновала, его перевезли домой".
На другой день после этого местные арабы решили прогарцевать через Кфар-Тавор с песнями, криками и стрельбой в воздух. Реувен Пайкович встал с оружием на окраине поселения и сказал им: "Вы знаете, что здесь случилось, знаете, что у нас есть убитый и раненые. Вчера вы не пришли к нам на помощь, а сегодня устраиваете тут балаган. Я не позволю вам пройти, а первый, кто попробует прорваться, получит пулю". Арабы кричали, что нет другой дороги; они злились: "Один еврей задерживает целое племя", но их шейх хорошо знал нрав человека, который встал на пути, а потому он сказал: "Поищем лучше другую дорогу".
И. Алон: "Я не раз спрашивал у отца, знает ли он, что такое страх. "Кто не знает страха, -отвечал отец, - тот, собственно говоря, идиот. Победить свой страх - в этом всё дело. Махмуд тоже боится. Вопрос в том, кто первым победит страх - ты или Махмуд"."
По окончании Первой мировой войны у европейских народов оказалось немало забот: исчезли старые государства, взамен них появились новые - не всегда к удовольствию соседних стран и народов; на Европу обрушились послевоенный экономический кризис, безработица, эпидемии, и потому проблемы далекой Палестины никого практически не интересовали. Газеты Европы и Америки редко обращались к этой теме, а то, что здесь происходило, журналисты окрестили словами "сионистский опыт".
В 1922 году Лига Наций признала Сионистскую организацию официальным представителем еврейского народа. В Эрец Исраэль начал работать ее Исполнительный комитет, позднее преобразованный в Еврейское агентство, - это произошло в 1929 году, и это та самая организация, которая дожила до сегодняшнего дня и известна под названием Сохнут.
С 1920 года существовал на этой земле и Ваад Леуми - Национальный комитет, исполнительный орган Собрания депутатов, которых избирало еврейское население Эрец Исраэль. Ваад Леуми представлял евреев в отношениях с британской администрацией и занимался внутренними делами общины. В Палестине не существовало обязательного обучения для детей, и еврейские организации создали независимую систему школьного образования, улучшили медицинское обслуживание, ввели профилактику болезней. (Ваад Леуми существовал до 1948 года и прекратил свою деятельность после образования Израиля.)
В декабре 1920 года в Хайфе проходил съезд рабочих Эрец Исраэль; на нем была основана Всеобщая федерация еврейских трудящихся - Гистадрут, в который принимали каждого, "кто живет собственным трудом и не эксплуатирует других". Поначалу Гистадрут объединял 4500 человек: это были, как правило, бедные и бездомные рабочие; они прокладывали дороги, копали канавы для осушения болот, работали на полях в еврейских поселениях. Зарплата была такой низкой, что рабочий с трудом мог себя прокормить; многие были одеты в лохмотья, на ногах рваная обувь, по ночам они спали на земле или на доске, которая заменяла кровать. В кассе Гистадрута не было денег; мандатные власти не интересовались этой организацией, она не имела за границей влиятельных и богатых покровителей.
В декабре 1921 года Д. Бен-Гурион стал генеральным секретарем Гистадрута и занимал этот пост 14 лет. Это он выдвинул тогда два положения, которыми руководствовался в дальнейшей работе: "Первое. Мы - разрушители преград, так как не хотим больше ждать и терпеть. Второе. Мы не удовлетворились сионизмом пожертвований и конгрессов и породили сионизм действия".
Прежде всего Бен-Гурион перевел секретариат Гистадрута из Тель-Авива в Иерусалим: как он объяснял, по "национальным" причинам. Зарплата генерального секретаря была мизерной, Бен-Гурион жил в страшной нужде, и его товарищ вспоминал: "В комнате была одна постель. Она состояла из пустых жестянок из-под нефти, на которых лежала пара досок. Одну ночь я спал на кровати, а Бен-Гурион на полу, другую - наоборот". Денег постоянно недоставало, чтобы дотянуть до конца месяца, и в дневнике Бен-Гуриона сохранились записи того времени: "сигареты - три египетских пиастра, газеты - два, хлеб
- два с половиной, селедка - два. починка обуви, чай, спички, карта Палестины, лук..." Следует добавить, что у Бен-Гуриона была семья, которая временно жила у его отца в Польше, и туда он тоже посылал часть денег из своего скудного жалования.
Потом жена и дети приехали к нему в Иерусалим, но он уделял им мало времени. Бен-Гурион занимался делами Гистадрута, организовывал забастовки рабочих, выступал на собраниях, спорил с чиновниками мандатной администрации; у него не оставалось времени на домашние дела, и его дочь Геула сказала однажды: "Мы выросли в доме, где отца как будто и не было".
В те годы Д. Бен-Гурион занимался самообразованием, много читал на иврите и других языках: книги по иудаизму, христианству, истории искусств, по истории, географии и археологии Ближнего Востока; чтобы прочитать Платона в подлиннике, он начал изучать греческий язык. М. Бар-Зогар, биограф Бен-Гуриона: "Перед его товарищами предстал вдруг некто, кого они прежде не знали: человек их круга, который будто за одну ночь отдалился от них, ушел вперед поступью гиганта... Так родилось преклонение перед силой его характера, перед его способностью к самообразованию и самовоспитанию, способностью готовить себя к новым обязанностям. Бен-Гурион был человек крутой, властолюбивый, и работников Гистадрута он, можно сказать, подмял под себя".
Взгляды Бен-Гуриона претерпевали изменения со временем, однако после Первой мировой войны, как отметил его биограф, "Бен-Гурион почти не отделял своей "социалистической" концепции от коммунизма советского образца. В 1919 году он со всем пылом утверждал, что "верит в диктатуру пролетариата". что он "большевик". Итак, Бен-Гурион был "большевиком", но с оговоркой. Национально-сионистские идеи были для него намного важнее идей коммунистических, и всякий раз, когда приходилось выбирать между сионизмом и коммунизмом, он ни минуты не колебался".
Д. Бен-Гурион посвятил В. Ленину такие строки, полные преклонения: "Человек, всецело преданный революции. человек железной решимости, который не остановится и перед невинной кровью ради революции. который не побоится отрицать сегодня то, что проповедовал вчера, и проповедовать завтра то, что отрицал сегодня." Это был "красный" период жизни Бен-Гуриона; он даже предлагал создать рабочую армию, чтобы зарплата каждого поступала в кассу Гистадрута, а тот направлял бы всех на работу, снабжал продовольствием и необходимыми товарами. Руководители Гистадрута отвергли эту идею, однако понадобились еще годы, чтобы Бен-Гурион полностью отказался от прежних своих взглядов.
В августе 1923 года он приехал в Москву на Международную сельскохозяйственную выставку. Среди прочих был на выставке и павильон Эрец Исраэль, на стендах которого лежали образцы продукции еврейских хозяйств: пшеница, ячмень, овес и чечевица, горох, фасоль и кукуруза, миндаль, табак, апельсины и бананы, сливы, лимоны и оливки, мед, виноград, виноградные вина разных сортов, оливковое и кунжутное масло. Сохранился снимок еврейского павильона: на плакате написано по-русски "Палестина", на иврите - "Страна Израиля"; бутылки вина выставлены на полках, апельсины лежат горкой, колосья пшеницы, которой заинтересовались специалисты.
Поделиться книгой: