— Один? — говорю я.

Мне жалко этого дядю. Он улыбается, а ему город строить. Дом и то как долго строить. А тут целый город! Он, значит, всю жизнь на Луне будет жить.

— Зачем — один? — говорит мама. — Там много народу. Там от народу отбою нет. Там стройка! Они быстро город построят.

Вот он почему улыбается! Их много. Как я сразу не подумала! Он в другое место поедет. Может быть, он мимо нас поедет. Может, он ещё раньше приедет, в отпуск. Так маме кажется. Почему бы ему к старым друзьям не заглянуть?

— У меня Димка — друг, — говорю я.

— Конечно, вы с Митей дружно живёте, — говорит мама, — но человек с Луны тебе очень понравится. Вот увидишь!

Откуда мама знает, если я его никогда не видала? У меня Путька есть. Мы всегда втроём будем жить — мама, Путька и я. Пусть он на Луне строит!

— Мы с ним в школе учились, — говорит мама. — А потом жизнь так сложилась, что мы потерялись.

Интересно, как они потерялись? Я один раз в «Детском мире» потерялась! Про меня даже по радио объявили: «Девочка Тата, четырёх лет, в пуховой шапочке и красном пальто, отстала от своей мамы в отделе мягкой игрушки». На весь магазин передавали! Мама сразу прибежала и так плакала. А сама ещё говорит, что плакать не любит.

— А почему он на меня щурится? — говорю я.

— Что ты? — говорит мама. — Такое открытое лицо…

Мне вдруг грустно стало. Чего мама его защищает? Я же ничего не сказала! Пускай он свой город строит, пускай на реке…

И приёмник вдруг как запоёт:

Издалека долго

Течёт река Волга… У меня в носу немножко защипало. Так приёмник грустно поёт, прямо каждое слово тянет — «дооол-гаа…». Как будто ему не хочется, чтобы эта Волга текла. А она всё равно течёт.

Из-да-ле-кааа дооол-гаа…

«Ввву-ву-ву-ввуу-вваааа-ва!» — подпевает Путька приёмнику.

Где приёмник — долго, там и Путька — долго. А когда приёмник коротко, так Путька просто — «ва!» — и всё. Он нос кверху поднял и слушает. На носу у него белое пятнышко. Путька брови морщит — так слушает.

«Вв-ааааа-ва!» — поёт Путька.

— Перестань, — говорит мама, — а то я тебя в театр отдам!

Путька не перестаёт. Он маму теперь ни капельки не боится. Она добрая. Он даже меня больше боится. Я с ним иногда так строго разговариваю! Иначе ведь с ним не справишься.

— Ты зачем передразниваешь? — строго говорю я.

Я наклонилась к нему — хотела поругать немножко, чтобы замолчал. Вдруг вижу — у него глаза круглые, жёлтые. Совсем мокрые! И ресницы дрожат. Это он так плачет! А я и не поняла. Он же плачет!

— Пууутька, — говорю я и вот-вот сама заплачу. У меня глаза такие тяжёлые стали, сами закрываются. И ресницы щиплет.

— Вот тебе раз! — говорит мама. — Что случилось?

— Ничегооо, — говорю я. — Выключи его, пожалуйста, — говорю я. — А то Путька плачет. И карточку, пожалуйста, убери, ладно?

— Конечно, уберу, — говорит мама. — Я же вам просто так показала. Какие вы смешные!

ПУТЬКА СНЕГ УВИДЕЛ

Мама приёмник выключила, и мы с Путькой сразу успокоились.

Мама молчит и смотрит в окно. У нас теперь всё в окно видно! Крыльцо. Озеро. Как деревья шумят. Кто куда идёт. У сирени все листья облетели, одни пруты остались. Прутья нам не мешают смотреть.

— А я что вижу! — говорит мама. — Она весело говорит, но голос у неё почему-то грустный. — Снег идёт!

— Где? Где? — говорю я.

— Идите скорей! — говорит мама. — Путька же никогда ещё снега не видел!

И мы сразу на улицу побежали. Так интересно — первый снег! Он сначала только чуть-чуть падал. Я его прямо в руки ловила. А потом как повалил! Такой мохнатый, крупный. Земля чёрная, а снег белый!

Путька сначала немножко испугался. Он думал — что это такое прямо на нос сыплется? Мокрое такое? А это снег! Он же приятный.

Мы стали бегать по снегу. Никаких следов ещё не было, наши — самые первые. Путька снег себе на нос кинет и морщится. Это он от удовольствия морщится. Снег у него на носу тает, ему щекотно.

Я бегаю и кричу. А Путька лает. Очень весело.

Люди идут и тоже руками машут. Даже старые. И шапки прямо на улице снимают. Им хочется, чтобы снег на волосы падал. Жалко, чтобы такой снег зря пропадал, на шапках. Это же первый снег!

Я свою шапку тоже сняла и бегаю. А Путька лает.

Димкин папа как раз мимо идёт. У него пальто расстёгнуто, чтобы больше снега поймать. Он нам говорит:

— Поздравляю с первым снегом!

И домой торопится. Вдруг тётя Клава и Димка ещё ничего не знают. А на улице — снег!

Потом вдруг баба Рита идёт. Почему-то в платке.

— Поздравляю с первым снегом! — говорю я.

— Тьфу, с мысли сбиваешь! — говорит баба Рита. — Какой ещё снег? У меня ваш Димка корову заморил!

Вот это да!.. У неё Димка корову заморил. Она идёт тёте Клаве жаловаться. Она даже никакого снега не видит. А Димке, наверное, попадёт за корову. Может, и не очень попадёт, если я пойду.

А Путька не хочет уходить. Он боится: вдруг снега потом не будет? Ведь его раньше не было.

— Снег теперь доо-олго будет, — объясняю я Путьке. — Всю зиму.

Но Путька мне не верит. Путька даже ко мне не подходит. Он со мной издалека разговаривает. Никак не соглашается.

Я тогда решила одна идти. А Путька пусть побегает. Я только послушаю, как Димка корову заморил. И зачем он её заморил?

Баба Рита у Димки в комнате всё рассказывает.

Корова стала меньше молока давать. Даже есть перестала. Такими грустными глазами на бабу Риту смотрела. У бабы Риты сердце кровью обливалось. Корова же у неё — кормилица.

— А тут, на беду, мальчик ваш подвернулся, — говорит баба Рита. — Давай, мол, бабушка, я твоей корове таблеток дам: она сразу на ноги вскочит. У меня папа доктор, я всё знаю.

— Это как же понимать? — говорит Димкин папа.

— Она сама просила, — говорит Димка, — я сначала не хотел…

Баба Рита боялась к своей корове настоящего доктора звать. Вдруг он молоко не разрешит продавать? Мы бы тогда все без молока насиделись. А Димку она не боялась звать! Она его сама искала. Он ещё спросил: «А ваша корова не простудилась?» Баба Рита сказала: «Простыла она, истинное слово — простыла!» Тогда Димка понял, что у коровы грипп. У него у самого грипп сколько раз был!

— Вчера порошков ей в пойло насыпал, — говорит баба Рита, — а сегодня она и встать не может…

Вот как Димка корову заморил! Он её порошками заморил. И корова лежит. Баба Рита всю жизнь молоко продавала. У неё работа такая. А теперь ей нечего продавать. Вот что Димка наделал!

— Вот и дожили, — говорит тётя Клава. — Я знала, что этим кончится! Ещё хорошо, что только корова…

— Как это — хорошо? — говорит баба Рита. — Ведь это — корова!

— Не волнуйтесь, — говорит Димкин папа, — давайте-ка послушаем обвиняемого!

Это он так Димку назвал. Димка даже всхлипнул. Он теперь обвиняемый, вот.

— Чем же ты корову кормил? — спрашивает Димкин папа.

— Кальцексом, — говорит Димка, — я ей кальцекса выписал, профилактически. Кальцекс в аптечке лежал…

— Сколько? — говорит Димкин папа.

— Я пачечку дал, — говорит Димка. И слёзы смигивает. — Шесть таблеток…

Он шесть таблеток дал. Теперь у бабы Риты корова умрёт. Димка её уморил. Даже две таблетки сразу — вредно, мама говорила.

— Гм, — говорит Димкин папа и снимает очки: они у него почему-то запотели. Или он тоже плачет? — Ещё что давал? — спрашивает Димкин папа.

— Ничего, — одними губами говорит Димка, — я только кальцекс давал, профилактически…

Вдруг Димкин папа стал смеяться. Он так и затрясся на стуле! Потом отдышался и сказал:

— Ей как слону дробина!

— Чего? — обиделась баба Рита.

Бабе Рите не понравилось, как Димкин папа смеялся. Она даже губы поджала.

— Кальцекс вашей корове повредить не может, — объяснил Димкин папа. — Шесть таблеток! Для такой лошади!

Он каждый день в совхоз на лошади ездит. Так привык! Поэтому всё перепутал. Он хотел сказать: «Для такой коровы!» Но я всё равно поняла.

Как хорошо! Корова большая. Её разве заморишь? Димка её ни капельки не заморил.

— Так ведь она лежит, — сказала баба Рита.

— А вот мы поглядим, отчего она лежит, — сказал Димкин папа. И стал одеваться.

— Слава богу! — сказала тётя Клава. — Не ввязывайся ты, Алексей, в это дело! Очень тебя прошу. Пусть вызывает ветеринара.

— Ничего, пойдёмте, бабушка, — сказал Димкин папа. И вдруг на нас как закричит: — А вы чего в комнате сидите? Марш гулять! Такой снежище лепит, а вы…

Димкин папа кричит, а у самого даже очки весёлые.

Мы с Димкой выскочили на улицу. Сколько снегу! Прямо сугробы. Если весь снег в одно место сгрести, наверно, до колен будет. И Путька фыркает. Снег себе на нос бросает. Хвост свой ловит. Повернётся, а хвост уже белый! Он его не узнаёт.

Я Димке про деревянного мальчика рассказала. Мы ведь его вместе нашли. У нас теперь секрет.

ПУСКАЙ НЕ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ

Зима по-настоящему наступила. И нам с Димкой купили лыжи. Длинные! Мои на целых полпальца длиннее. Мы теперь на лыжах пойдём.

— Только с горки не катайтесь, — говорит мама.

Ладно, мы по озеру пойдём. Озеро гладкое. Если палки потеряешь, можно вернуться. На озере совсем мало падаешь. А с горки — подниматься надоедает. Всё время падаем. Крутая очень!

— И я с вами пойду, — говорит Ниночка из нового дома.

Что нам, жалко, что ли? Пускай идёт.

— Ка-ак заблудимся! — говорит Ниночка.

Опять она предсказывает! Мы ей сколько говорили: «Не предсказывай!» А она всё равно. С ней никакого терпения не хватит.

Димка меня в бок толкает: «Давай!» Лыжи пусть на крыльце полежат, мы — сейчас.

Мы вокруг Ниночки как запрыгаем!

Прыгаем и дразнилку кричим. Путька тоже прыгает. И Ниночку за косы хватает. Ниночка визжит. Она Путьку боится. Не понимает, что он с ней играет. Такая трусиха! Но она ещё больше визжит, чтобы дразнилку не слышать.

Мы с Димкой тогда ещё громче кричим:

Нинка! Нинка! Ай-да-да!

Нинка! Нинка! Ай-да-да! Такая смешная дразнилка! Я сама придумала. Я иногда вдруг что-нибудь придумаю. А Димка потом выучит. У него память хорошая. Конечно, очень обидная дразнилка. Но если Ниночка предсказывает! Мы с ней не можем на лыжах идти, мы обязательно заблудимся. У нас лыжи тогда совсем отберут. Так мама сказала.