Помоги проекту - поделись книгой:
— Постой, да разве в миру…
— Ну, как вам сказать… Есть. — Но это ограниченный круг. Кто специально интересуется… Они не очень афишируют… ну, то есть не имеют в этом нужды: там своя система жизненных приоритетов…
— Жизненных?
— Ну, в некотором смысле да…
— Постой… Ага, ладно, это потом… А скибы тут при чём? Им-то что? Они же вообще игнорируют…
— А, в этом смысле?… Видите ли, я не знаю… Я подозреваю, всё дело в том, что на некотором этапе логика моих изысканий привела меня к внутренней, то есть к монастырской поэзии… Что ж, так должно было случиться. Они меня схватили. (Я напечатал несколько статей.) — Видимо, они не хотят, хоть и делают вид, что это их не касается… А с моей стороны это логично: что хотел, то и получил. То есть оказался в самом центре своих интересов. Кто-то обижается, а я нет, совершенно. Наоборот. — Здесь я (как бы это выразиться?) — у истоков… Есть такая точка в математической теории языков — обозначается буквой «сигма», — которая сама не есть символ, но порождает все допустимые цепочки символов (слова и фразы). Так вот — говорю, конечно, метафорически — у самой этой «сигмы» я и оказался. Вплотную. Могу теперь вдоволь исследовать и её, и как она работает.
— Слушай, — изумился я, — а по-моему, я где-то читал, что «сигма» порождает говно. Где я мог? В каких-то анатомических книжках? — «Сигма» — ведь это последний отдел толстой кишки. Так что ли?
— Не знаю. Я в анатомии… Никогда не интересовался…
57
Иногда мне приходила мысль, что поэзия возникает из особого дыхания. Здесь мало кислорода: большая высота — и дышать приходится часто. Скоро это забылось, а сначала было очень заметно. Жадные, глубокие вдохи казались поверхностными, незначащими. Как это связано со словами? — Видимо, когда забылось, тогда это усилие нашло другой путь: подсознательный…
Погода быстро менялась. Тучи цеплялись за скалы, застревали в ложбинах — и начинали конденсироваться: дождь, снег — независимо от времени года. Вечная весна-осень. Я бы сказал: вечный ноябрь-март. Снег таял, стекал и через день выпадал новый, обильный. На прогретых полянах цвели примулы, фиалки, нарциссы…
58
Здесь Клапк под серым камнем сим.
Он — прах. И мёртвый корень с ним –
жезл смыслов, движитель идей.
Тому назад немного дней –
тому немало лет назад
он лил прозрачный аромат,
неуловимый умный смрад,
который ныне есть нигде. –
И мы к такой же нищете
стремимся, Боже мой, прильнуть, –
не скоро? — Хоть когда-нибудь!..
Вот эпитафия, которую я нацарапал на надгробии Клапка. Сам не знаю, как это случилось. Был обычный приступ, только я сидел в то время на кладбище. На высоком, камне, похожем на клык, только в самом верху было одно слово: «Клапк» — и вдруг оно передо мной стало обрастать значками справа и слева… — и вниз поехало-поехало… Я тогда уже научился запоминать стихи, — во всяком случае, мог некоторое время держать их в уме и записывать не сразу. У нас имелось снаряжение для скалолазания, им почти не пользовались — двое-трое, может быть, — и я отправился в монастырскую каптёрку. Как раз звонили на вечернюю трапезу, и служка ушёл, оставив, разумеется, дверь нараспашку. Таким образом, избежав ненужных вопросов, я выбрал себе стальной крюк поострее и молоточек, которым его вколачивают в породу. Снова на кладбище — и бил там до полной темноты, стараясь тише: очень боялся звуков.
Продолжил на следующее утро… — Какое-то странное вдохновение с этим было связано, не такое, как всегда. Многие слова я заменил, когда пришлось с ними работать вот так вот тюкая. Прежде я стихи не редактировал — рождались в один приём самоценными готовыми монстриками… Может быть потому я это стихотворение и запомнил — единственное из всех.
59
Клапк никогда чужих стихов не читал, упорно отказывался, хоть я и пытался передать ему мысли, внушённые мне «читателем». Он только криво ухмылялся. — «Брезгуешь?» — «Не то чтобы брезгую, а как-то… Ну, не знаю… Не интересно…» — «Брось, я тебя уверяю: хорошие стихи интересны — очень! И у нас тут отличные есть поэты. Двое — точно. Поверь мне! Давай я тебе принесу, покажу, а?» — «Где ты их берёшь? Не сам же! — Через этого скользкого проходимца своего? А почём ты знаешь, что он не надувает тебя внаглую?» — «В каком плане? С какой же это целью?» — «Обхаживает тебя. А сам святоша. Хочет и тебя таким сделать.» Я умолкал, обижаясь: с Клапком трудно было спорить — бессмысленно. А он дальше: «Женят тебя — попомнишь мои слова. Женят как миленького!.. Он ещё не предлагал, чтобы вы с невестой вместе друг другу стихи писали?» — Я пугался: откуда он мог знать?! До невесты, правда, речь ещё не дошла, но вообще-то о женской поэзии уже было… — «Было? Я правильно угадал?» — «Не совсем». — «Ну жди-дожидайся, когда будет совсем». –
В другой раз я с такой подходил стороны: «Ты же считаешь свою поэзию неполноценной. Она не пахнет. Так почему бы не посмотреть у других? Может быть, ты что-то поймёшь, тебе откроется…» — «Если я прочту, как пишут другие, я не смогу свои стихи писать правильно». — «Вот как? Значит, ты уверен, что пишешь правильно?» — «Безусловно».
60
Это письмо осталось без ответа. Сестра продолжала мне писать так, как будто не получала его. Ничто в её тоне не изменилось. И всё же я что-то почувствовал, потому что больше не делал попыток. Словно бы она молча говорила мне: «Молчи об этом»… Много лет спустя, когда она уже умерла, я случайно нашёл это письмо: оно хранилось (единственное из всех!) в шкатулке — вместе с письмами человека, который за ней ухаживал одно время. Я перечитал — стало нестерпимо стыдно. Я не мог понять, как написал такое. Должно быть, я был в каком-то угаре. Но отчего? — Не могу вспомнить ни самого состояния, ни причины его. — Этот «читатель» меня околдовал, загипнотизировал, что ли?…
Однако же, вот получается, что сестра хранила, — значит она как-то иначе понимала всё это, что-то в моём письме было важное и нужное для неё… Нет, стихотворение действительно безобразное, не стану его выписывать. А из письма всё-таки приведу несколько начальных фраз.
«Сестрёнка, не удивляйся, я на этот раз, может быть, напишу странные вещи — на твой взгляд. Если так, считай меня за больного: я заболел от здешнего «горного воздуха» так называемого — ты понимаешь, надеюсь, о чём я, — только я не решался раньше об этом сообщить… Ты знаешь, что такое стихи? — наверное, представляешь себе смутно. Здесь я вкладываю листок со стихотворением, которое я написал. Но умоляю тебя развернуть его не раньше, чем ты дочитаешь до конца письмо (он заклеен отдельно)… Да, теперь ты узнаешь нашу тайну: здесь все становятся такими вот «поэтами» в кавычках — горе-поэтами. Ситуация ужасная, и деваться от этого некуда, приходится марать бумагу — а потом что делать? — прятать с трудом и стыдом. Зачем я это тебе посылаю, я сам не знаю…» — и т. д.
61
Нет, я разговаривал с её сыном, — моим племянником. И не раз… И не то чтоб разговаривал, — учил его. Он хорошим стал поэтом, хотя, на мой вкус, несколько слабовато-слащавым… — Но он по достоинству снискал известность (сейчас ему уж за сорок)… А вот что касается женской поэзии, — то, что говорил мой «читатель», — не знаю, то ли он ошибался, то ли я что-то неправильно понял. — Пророчество его, — такое уверенное, так страстно высказанное, — по-видимому, не сбылось…
62
Если, поэт, ты думаешь, что
много думать вредно — и что
муза сама подскажет,
ибо она
видит то, чего никогда
тебе не постичь, хоть лоб разбей… –
Впрочем получит каждый
по вере своей.
Это Клапк опять — из цикла «Поэт и ты». Цикл был бесконечным (всё — восьмистишия). Некоторые бумажки он давал мне. Он относился к моему чтению уважительно, хотя сам всегда отказывался читать что-либо. Иной раз я с такой подбирался стороны: «Ведь ты сам постоянно навязываешься и страдаешь от презрения. Так почему бы тебе… Должно же быть какое-то равновесие? — Выступи и ты в роли читателя, тогда и тебе судьба, так сказать, улыбнётся».
Он. — Представление о справедливости — дескать, о каком-то мировом равновесии — есть пошлость. Пошлость и филологическая, но мало того: она и в физическом плане — неверная точка. В природе нет равновесных процессов. Они — абстракция довольно беспомощного сознания. А в природе всё настолько далеко от равновесия, как, может быть, мы и бессильны помыслить! Там всё стремительно падает, рушится — быстрей даже, чем мы можем за этим уследить… Быть может (я думаю), единственный путь за этим последовать есть суицид…
Я. — Ох, ну ты…
Он. — Но дело в том что… Как это ни странно, на этом обвале возрастает структура. То есть, ты понимаешь, жизнь растёт, усложняется… Да! за счёт этого!.. Это — тайна, которая также нам недоступна… И поэтому… Здесь каждый должен выбирать…
Я. — Ох, ну ты… Выбирать в условиях тайны? Каким это образом?
Он. — Поэтическим. Непонятно?
Я. — Понятно. Вопросов нет. Умолкаю.
63
— А что касается… Ну, да почему ж я не хочу читать… Отвратно! А я очень хочу, чтобы меня читали, слышали… Это стремительное падение в пропасть. И так будет. Что я могу?…
Мы стояли на буром мху, мягком от тающей воды. Неисчислимые тонкие капельные нити повсюду, как паутина, заволакивали камни матовым блеском. Перепархивали дрозды в можжевельнике — зелёные искры в перьях мелькали вперемежку с иссиня-чёрными. Их жизнь трудна (подумал я по инерции). Пищи мало — а сколько сил уходит на маханье крыльями. Не говоря уж — на борьбу с горными воронами (странными на вид: как орлы — не машут крыльями, а почти всё время парят, используя разнонаправленные потоки воздуха), — они разоряют гнёзда, и дрозды парами гоняют их: главное дело — испугать ворону и согнать с ветки: в полёте она тяжела и беззащитна, а когда сидит — вертит головой и огрызается, — опасна…
64
Когда в тебя внедряется чужой стих, это похоже на разорение твоего гнезда: хищная птица налетает и пожирает птенцов. Я это очень хорошо понимаю. И всё же на каком-то шаге внутреннего поэтического развития приходится допускать это. Здесь важно научиться не иметь ничего своего. Не стараться сохранить равновесие, а свободно и ускоренно падать. Тогда от притока внешней энергии в тебе возрастает структура. Ведь так объяснил Клапк. В физике он это чувствовал, а в поэзии почему-то нет: там он падал неправильно. Поэт, достигшей определённой зрелости (пороговой) и продолжающий цепляться за своё, становится бесплоден. И Клапк, похоже, оказался в этом тупике, несмотря на то, что сочинял великолепно. Я так думаю теперь. А для него это оставалось закрытым, на поверхности были иные, более лёгкие объяснения его состояния, которые замещали —…
(Клапк однажды признался, что в юности хотел быть астрофизиком и даже учился, но оказался не очень способным к математике, а там без сложной математики делать нечего…)
65
Омнумель. — Завтра будет служба на кладбище. Пойдёшь?
Я. — Нет.
Он (молча). — Ещё бы! Ты там нагадил, и теперь тебе стыдно.
Я (также молча). — Ага, уже обнаружили? Ходили туда и прочитали?
Он (молча, с сожалением меня оглядывая). — Зачем? Мне и так известно.
Далее всё так и продолжается молча, — не буду специально обозначать. –
Я. — Вы ошибаетесь. Мне нечего стыдиться. Может быть, вы способны проникать в факты, но не в моё душевное состояние, как я теперь вижу.
Он. — Твоё душевное состояние — совершенно дурацкое. Сейчас мне не нужно в него проникать для того чтобы правильно тебя вести. Просто завтра ты пойдёшь перед службой и вынесешь этот камень за ограду монастыря. Тебе дадут тачку. Привратник выпустит. Бросишь куда-нибудь под обрыв.
Я (усмехаясь). — Понятно. Кроме меня никто к этому камню не прикоснётся.
Он. — Естественно.
Я (озлясь). — Что «естественно»? Что в этом естественного?
Он. — Не надо так раздражаться. Это искусственная реакция. Ты на самом деле всё понимаешь прекрасно, но нарочно выделываешь свою злобу.
Я. — А вы нарочно выделываете бесстрастие и самоуверенность. Вы тоже прекрасно понимаете, что я не потащу этот камень за ограду: я считаю, что он должен быть на кладбище, на своём месте.
Он. — А если тебя сразу отпустят домой?
Я. — Мне не нужно домой. Мне здесь нравится.
Он. — Глупости, детское упрямство. Сам знаешь, что твоё положение становится уже катастрофическим. Ты падаешь стремительно и вот-вот погибнешь, как твой приятель, когда он вдруг увидел, что дальше падать некуда.
Я. — Ну что ж. Вы мне угрожаете. Пусть будет так. Однако я всё-таки выбираю приятеля. Он мне дороже… Смешные вы люди, — неужели вы не поняли из надписи…
Он. — Я её не читал. Впрочем, мне и читать не нужно, я и так знаю, что она лжёт.
Я. — А я знаю, что нет. И предлагаю завтра огласить её как молитву во время поимённого перечисления. Почему бы вам этого не сделать?
Он фыркнул и даже молча не счёл нужным ответить.
66
И вот моё падение в отношении сестры, — наверное, часть того же процесса, в который я себя отпустил. Но оно почему-то не пошло туда: сестра остановила. Значит ли это, что оно было тоже неправильным? — Видимо, сестра так считала. Но она могла ошибаться: сама не готова была падать…
67
— А чтобы вам облегчить исполнение угрозы, могу и подсказать. — Я знаю человека, который и без меня вынесет этот камень, если вы его попросите.
— Кто это? — (Уже не равнодушно. Или мне показалось? Неужели я всё-таки пронял его наконец-то?…)
— Нет, имени не назову, не ждите. Да и зачем? — Не делайте вид, что вам не ясно, о ком речь.
— Хорошо, — он вдруг резко поднялся и пошёл к двери. — Я подумаю. Не для вида, а действительно подумаю.
68
У меня очень мало времени, поэтому я спешу закончить. Скоро происходящее перестанет происходить со мной, и тогда… Потому что лишь на его волне мы…
«Поднимаемся», «падаем», «сохраняем равновесие» — всё это лишь образы метафоры. Их значение расплывчато, трактовка их произвольна. Метафора становится термином, когда в регулярном употреблении её контекст выясняется до конца и значение обретает жёстко очерченные границы. А здесь… А тем более в поэзии… Может быть, скибы потому и исключали поэзию, что настаивали на конкретном оперировании символами. Это их основа основ. Без этого у них бы всё оползло и развалилось…
69
Меня выпустили, я пошёл по тропе. Нужно было спуститься метров на двести к автостоянке, куда подъезжал и монастырский автобус. (Была подвесная дорога, но по ней таскали только грузы). Часа два сидел, ожидая автобуса. Моя невеста не встречала меня, но, наверное, лишь из-за того, что её не успели предупредить, слишком быстро всё решилось. У них было мало времени: к утру камня уже не должно быть на кладбище…
Я сидел и думал: почему так всё получилось? Может быть, они не хотели, чтобы я знал, что «читатель» всё-таки вынес камень? — Чтобы у меня оставалась до конца дней двузначная туманность в отношении него? — Да, наверное. Зачем-то это нужно. Они сочли это важнейшим для моей души… Но почему ж не убили? — А вот в этом случае, пожалуй, он и отказался бы вынести… Вон оно в чём дело-то вырисовывается…
70
Неопределённость жизни приводит к ощущению её метафоричности. Иногда мне кажется — особенно по прошествии многих лет, — что и «скибы» — метафора, и их «монастырь», и «хавии», и «читатель»… И вся моя «поэзия» — метафора того, что со мной случилось в монастыре, моих отношений с Богом и с самим собой… Но когда я дохожу до этих вот слов, только что сказанных: «поэзия — метафора», — я ясно чувствую в них некую тавтологию (правда, двухуровневую). И что это означает? Что другого и быть ничего не может?… Да, нам хотелось бы сделать из метафоры термин, но это, наверное, смешно — в том же смысле, в каком смешно, например, всё, что делают скибы. Они стараются придти к равновесию и сохранять его. Термин как замок замкнутого, очерченного контекста создаёт эту абстракцию (удобную для спекулятивного манипулирования) — абстракцию равновесной системы, внутри себя и для себя переставляющей какие-то фишки. (Кстати, «для себя» — означает и то, что система ни к кому не адресуется, пребывает в самодостаточности.) — Но этого нет. — Есть бесконечное и бесконечно ускоряющееся падение в энергетическом (или информационном) потоке, а его можно адекватно описывать (здесь речь может идти лишь о мгновенной адекватности) только при помощи метафор. Таким образом, поэзия…
Нет, всё, на этом заканчиваю.
71
Только вот ещё одно напоследок. –
Если поэт ничего не знал,
и однако ж кое-что назвал –
в расслабленьи чувств
или, наоборот, сгоряча, –
не спеши изумляться, старина,
Поделиться книгой: