Была ли альтернатива? («Троцкизм»: взгляд через годы)

Серьёзную угрозу авторы «Заявления» усматривали в том, что действительного идейного и действенного единства в партии нет. «В партии ведётся борьба тем более ожесточённая, чем более глухо и тайно она идёт. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям» [244]. Этот выход они видели в замене режима фракционной диктатуры режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии. В качестве первого и неотложного шага они предлагали созвать совещание членов ЦК с коммунистами, имеющими взгляды на положение в партии и в стране, отличающиеся от взглядов большинства ЦК.

Однако такое развитие событий никак не устраивало правящую верхушку. Столкнувшись с активной и влиятельной оппозицией своей политике, она немедленно стала принимать меры по превращению этой оппозиции во «фракцию». В этих целях 17 октября было созвано заседание Президиума ЦКК совместно с «наличными в Москве» 26 членами и кандидатами в члены ЦКК (из 60 избранных XII съездом). На этом совещании, куда Троцкий опять-таки не был приглашён, обсуждалось сообщение Куйбышева и Ярославского о его письме. Было принято постановление, подтверждавшее резолюцию Президиума ЦКК от 15 октября. Однако результаты голосования показали, что желаемого полного единодушия участников совещания добиться не удалось. За постановление голосовали 18 человек, против — 4, воздержались — 4 (члены президиума ЦКК в голосовании не участвовали).

На следующий день Политбюро приняло решение о созыве экстренного объединённого пленума ЦК и ЦКК, на который для обеспечения подавляющего большинства голосующих против Троцкого были приглашены руководящие местные аппаратчики — «представители 10 крупнейших партийных организаций». На обсуждение этого пленума был поставлен вопрос о внутрипартийном положении.

К этому времени большинство членов и кандидатов в члены Политбюро (Бухарин, Зиновьев, Калинин, Каменев, Молотов, Рыков, Сталин и Томский) подготовили «Ответ членов Политбюро на письмо тов. Троцкого», предназначавшийся для участников намечаемого пленума. В этом «Ответе», официально датированном 19 октября, письмо Троцкого трактовалось как «открытый приступ, к организации фракционности», как сигнал к созданию фракции, направленной против ЦК. Утверждалось, что Троцкий в своём письме, «нападая первый на ЦК партии, выступает в качестве зачинщика борьбы против ЦК, в качестве инициатора, дающего лозунг наступления на ЦК в трудный момент международного положения» [245]. Подтверждалась данная Президиумом ЦКК и Московским губкомом характеристика письма Троцкого как «письма-платформы».

В «Ответ» был включен специальный раздел — «Заявление 46 сторонников тов. Троцкого», в котором утверждалось, что эта «петиция» представляет «перепев письма тов. Троцкого… Нет сомнения, что мы имеем перед собой здесь образец „планового“, „маневренного“, „координированного“ выступления» [246]. (Между тем до сего времени не обнаружено доказательств того, что Троцкий принимал участие в написании «Заявления 46-ти» или что все подписавшие этот документ были ознакомлены с письмом Троцкого.) На основе этих утверждений делался вывод, что «тов. Троцкий стал центром, вокруг которого собираются все противники основных кадров партии» [247]. (В этом положении знаменательно уже само признание наличия неких «основных кадров партии»).

Касаясь содержания письма Троцкого, авторы «Ответа» заявляли, что в нём Троцкий делает ряд «чудовищных ошибок». Однако во всём чрезвычайно многословном «Ответе», изобилующем многочисленными повторами одних и тех же положений, об этих ошибках говорилось крайне мало и невразумительно.

Значительно больше внимания авторы «Ответа» уделили обоснованию мифа о том, что все критические выступления Троцкого продиктованы его стремлением к личной диктатуре. «Мы считаем необходимым сказать партии прямо…— говорилось в «Ответе»,— тов. Троцкий фактически поставил себя перед партией в такое положение, что: или партия должна предоставить тов. Троцкому фактически диктатуру в области хозяйства и военного дела, или он фактически отказывается от работы в области хозяйства, оставляя за собой лишь право систематической дезорганизации ЦК в его трудной повседневной работе» [248]. Для подкрепления столь серьёзного обвинения авторы «Ответа» прибегали к грубому искажению фактов, заявляя, что Ленин якобы долгое время боролся против назначения Троцкого на руководящие государственные посты.

Столь же грубая передержка была допущена в ответ на критику Троцким большинства Политбюро за попытку легализовать продажу водки. Авторы «Ответа» утверждали, что Ленин якобы неоднократно заявлял о необходимости выбора между принятием кабальных концессий и тем, чтобы на «худой конец… легализовать, для поправления государственных финансов, при известных условиях, продажу водки. Тов. Ленин не колеблясь заявлял, что лучше последнее» [249]. Этот «аргумент» впоследствии, уже после введения государственной водочной монополии, неоднократно повторял Сталин в борьбе с левой оппозицией, выступавшей за отмену этой меры. Между тем до сих пор не обнаружено документальных свидетельств о подобных заявлениях Ленина, кстати, резко расходящихся с его известными высказываниями на эту тему.

По вопросу о внутрипартийных дискуссиях авторы «Ответа» достаточно чётко формулировали свою позицию, заявляя, что «дискуссий по платформам… по нашему мнению, и не нужно. А выдумывать их вредно» [250].

Предвзятый и явно тенденциозный дух «Ответа» был столь очевиден, что Бухарин, находившийся в то время в Петрограде, после ознакомления с этим документом прислал в Секретариат ЦК телефонограмму, в которой говорилось: «Категорически настаиваю на следующих изменениях текста: во-первых, необходимо обязательное включение и развитие пункта о внутрипартийной демократии; во-вторых, нельзя изображать экономический кризис в столь розовых красках; в-третьих, необходимо гораздо больше использовать ноту о партийном единстве; в-четвёртых, уничтожить все признаки газетного фельетона. Документ должен быть в высшей степени строгим и корректным по форме» [251]. Однако, невзирая на эти требования Бухарина, в текст документа не было внесено никаких изменений, а подпись Бухарина под ним была сохранена.

В тот же день, когда появился «Ответ членов Политбюро на письмо тов. Троцкого», он сделал первый шаг к опровержению инсинуаций в свой адрес. Троцкий направил письмо в Президиум ЦКК и Политбюро ЦК, в котором подчёркивал, что на протяжении длительного времени он «более всего уклонялся от таких шагов, которые хотя бы внешним образом могли быть похожи на попытку создания фракции. В то время, как прения внутри Центрального Комитета немедленно же становились достоянием широких кругов партии — в форме, направленной против меня,— я неизменно воздерживался от каких бы то ни было объяснений с не членами Центрального Комитета по поводу спорных вопросов» [252].

Подробно объяснив причины, побудившие его написать письмо и ознакомить с ним «для проверки собственной оценки создавшегося положения… менее десятка ответственных товарищей» [253], Троцкий далее разоблачал сущность маневров руководящей верхушки ЦК и ЦКК, направленных на обвинение его во фракционности. Он напоминал, что Политбюро отклонило предложение Президиума ЦКК обсудить в пределах ЦК и ЦКК вопросы, поставленные в его письме от 8 октября, на том основании, что оно якобы получило массовое распространение. Троцкий писал, что такая позиция не может быть понята «иначе, как разрешение пускать письмо в широкий оборот. Именно таким путём ему может быть придан характер фракционной платформы, которого оно сейчас не имеет» [254].

Через несколько дней, 23 октября, Троцкий направил письмо членам ЦК и ЦКК, в котором давался развёрнутый анализ обвинений в его адрес, выдвинутых в «Ответе членов Политбюро». В этом письме он прежде всего заявлял, что авторы «Ответа» передвигают поставленные им вопросы о партийном кризисе в плоскость предъявления ему формального обвинения в создании фракционной платформы. В этой связи Троцкий подчёркивал, что от признания X съездом опасности фракций (организованных объединений единомышленников внутри партии) «ещё очень далеко до провозглашения фракцией каждой попытки отдельного члена партии или группы членов партии обратить внимание ЦК на неправильности и ошибки проводимой им политики. Нет ничего опаснее, как доведение до бюрократического абсурда решения, запрещающего создание внутри партии фракционных организаций» [255].

Далее Троцкий доказывал, хотя и достаточно осторожно, что обвинения инакомыслящих во фракционности со стороны большинства Политбюро прикрывают проводимую последним фракционную политику. «Действительно нефракционный режим в партии может на деле не нарушаться только в том случае… если руководящие учреждения сами не проводят политику скрытого фракционного подбора, с величайшим вниманием относятся к голосу внутрипартийной критики, не пытаясь ликвидировать всякую самостоятельную мысль партии обвинением во фракционности» [256].

Переходя к разбору действительно спорных моментов, Троцкий выделял «вопрос о роли планового руководства, т. е. систематического сочетания основных элементов государственного хозяйства в процессе их приспособления к растущему рынку» [257]. В этой связи он напоминал, что выдвинутая им и подтверждённая XII съездом идея о превращении Госплана в авторитетный, правомочный орган, который должен прорабатывать каждый общегосударственный хозяйственный вопрос, не реализована ни в малейшей степени. После отхода Ленина от руководящей работы, в области управления экономикой сделан шаг не вперёд, а назад: «хозяйственные вопросы сейчас более, чем когда-либо, решаются в порядке спешности и импровизации, а не в порядке систематического руководства» [258].

«Одним из фантастических „обвинений“, которое не раз высказывалось обиняками или за моей спиной, а ныне формулировано открыто» [259], Троцкий называл обвинение его в «недооценке» крестьянства. Приведя многочисленные факты и документы, характеризовавшие его действительное отношение к крестьянству (в том числе, внесённые им в ЦК весной 1920 года предложения, предвосхищавшие введение нэпа), Троцкий делал вывод, что «голословные, явно надуманные утверждения о моей какой-то неправильной линии в вопросе о крестьянстве» представляют «искусственно создаваемую легенду для оправдания возводимых внутри партии перегородок» [260].

Разоблачив другие передержки авторов «Ответа» по поводу разногласий между ним и большинством Политбюро (по вопросам соотношения партии и государства, внешней политики, германской революции), Троцкий перешёл к анализу личных обвинений в его адрес. Касаясь заявления о том, что Политбюро не могло и не может «взять на себя ответственность за удовлетворение претензий т. Троцкого» на руководящие хозяйственные посты, он привёл выдержки из писем Сталина и Рыкова, где предлагалось назначить Троцкого одновременно замом председателя СНК и председателем либо ВСНХ, либо Госплана и подчёркивалось, что «тот исключительный успех, которым пользовался доклад тов. Троцкого на съезде, даёт полную гарантию, что партия целиком одобрит это назначение» [261].

Троцкий заканчивал своё письмо выводом о том, что наименее болезненный и наиболее короткий выход из определившихся разногласий «может быть найден только при серьёзном и твёрдом желании руководящей группы ЦК снять установленные внутри партии искусственные перегородки, внимательнее отнестись к неотложным требованиям изменения партийного курса и таким образом помочь партии вернуть себе свою самостоятельность, активность и своё единодушие. На этом пути ЦК встретил бы активнейшую поддержку подавляющего большинства членов партии,— и те вопросы, которые сейчас кажутся или изображаются, как личные моменты, исчезли бы сами собой» [262].

XVI

Борьба продолжается

25 октября был созван объединённый пленум ЦК и ЦКК совместно с представителями 10 губернских организаций. Его работа, продолжавшаяся три дня, до недавнего времени оставалась неисследованной, поскольку практически все относящиеся к нему материалы хранились в закрытых партийных архивах и оставались недоступными для историков. Даже в наиболее фундаментальных биографиях Троцкого, написанных И. Дойчером и П. Бруэ, говорится о том, что Троцкий не присутствовал на пленуме по болезни. Между тем, как стало известно из первых публикаций о работе пленума, Троцкий присутствовал на всех его заседаниях, выступал на них четыре раза и участвовал в голосовании, которое по его требованию было поимённым. 25 октября Троцкий выступил с докладом вслед за докладом Сталина. Поздним вечером 26 октября, после завершения прений, оба докладчика (сначала Троцкий, а потом Сталин) выступили с заключительным словом.

К настоящему времени опубликованы конспекты обеих заключительных речей, выполненные скорописью Бажановым, а также переработанный им же на основе первоначальной черновой записи текст заключительной речи Троцкого. Эта речь, произнесённая экспромтом, была непосредственным ответом на обвинения, выдвинутые в выступлениях других ораторов, и, главное, в предложенном пленуму проекте резолюции, выражавшем позицию «тройки». Троцкий не знал о существовании записей Бажанова, иначе он, во-первых, внёс бы в них правку, а во-вторых, по строго соблюдавшемуся им правилу, снял бы копию для своего архива.

В этой речи Троцкий, суммируя содержание оценок его письма, высказанных на пленуме, отмечал два в корне противоречивших друг другу подхода его оппонентов. Одни из них заявляли, что Троцкий в своём письме повторял то, что говорил уже последние два года; другие расценивали это письмо, как «удар грома среди ясного неба, вещь совершенно неожиданную». Фиксируя это очевидное противоречие, Троцкий подчёркивал, что неверно и то и другое объяснение: «Есть отголосок прежних разногласий, но есть и новые разногласия, и новая ситуация их обострила» [263].

Отвечая на обвинение в том, что он в последнее время воздерживался при голосовании в Политбюро важнейших хозяйственных решений и тем самым чуть ли не устраивал обструкцию, Троцкий заявлял, что такая его позиция объяснялась тем, что большинство Политбюро игнорировало его предложения о предварительной проработке всех хозяйственных вопросов специалистами перед их вынесением на решение высшего партийного органа. «Ведь если… такой предварительной проработки нет, то как можно такие вопросы разрешать? Этого я абсолютно не понимаю. Ведь я лично не могу голосовать на Политбюро, если опытные люди, которые собаку на этом съели, не проработают предварительно этих вопросов. Ведь не могу я построить своё мнение на тех сухих, полуказённых препроводительных бумажках, какими являются в большинстве случаев рассылаемые материалы» [264].

Утверждая, что «наши кризисы на 50, 75, быть может на 100 процентов усугубляются бесплановым подходом к вопросам нашего хозяйства», Троцкий напоминал, что он неоднократно говорил об этом в Политбюро: «Меньше полицейщины, больше плана». Но поскольку «в Политбюро есть другое Политбюро и в ЦК есть другой ЦК» [265], то от решения основных экономических вопросов он был фактически отстранён. Поэтому он избрал единственный оставшийся у него путь — направить в ЦК письмо с изложением своих взглядов на создавшееся положение.

Касаясь содержавшихся в «Ответе членов Политбюро» обвинений в бонапартизме, в сосредоточении в своих руках «неограниченных полномочий в области военного ведомства», Троцкий отмечал, что во главе почти всех военных округов стоят сторонники большинства Политбюро, «только в Москве случайно руководит округом ужасный „троцкист“ — Муралов» [266].

Говоря о содержании, которое вкладывалось в слово «троцкист», широко пущенное в обиход триумвиратом и его сторонниками (понятие «троцкизм» тогда ещё не употреблялось), Троцкий заявлял, что «троцкистами» называют сейчас тех, кто не борется активно против Троцкого. Ибо, что такое иное „троцкист“? Я не знаю никакого другого объяснения. Я никогда не выносил из стен ЦК разногласий, которые в нём были, никогда не сообщал их партийным товарищам, не пытался их объединить, организовать группу, фракцию» [267]. Между тем за последнее время имел место ряд перемещений и смещений так называемых «троцкистов», прежде всего из руководящих военных органов. «Всякий работник, работающий со мной, и просто, без всяких там групповых или политических соображений, просто могущий со мной работать, сейчас же тем самым берется под подозрение, как „троцкист“… И вот, товарищи, эта картина, когда убирают от меня людей, с которыми я могу работать, и окружают людьми, активно против меня настроенными, ведь это же картина полной изоляции» [268].

Останавливаясь на причинах того, почему он не обратился в Центральную Контрольную Комиссию по поводу ведущейся против него борьбы, Троцкий подчёркивал, что члены ЦКК знали о фактах преследований так называемых «троцкистов», об их смещениях и перемещениях, но никак на это не реагировали. «Как же я мог, зная всё это, переносить вопрос на решение ЦКК? У меня не было доверия к большинству ЦКК и нет его» [269]. Троцкий утверждал, что верхушка ЦКК во главе с Куйбышевым и Ярославским стала орудием Секретариата ЦК во внутрипартийной борьбе.

В заключительной части своей речи Троцкий пытался воззвать к разуму и совести участников заседания, предельно откровенно и с нескрываемой болью говоря как о невыносимых условиях, которые были созданы для него большинством Политбюро, так и о тяжёлых последствиях для судеб партии, которые может повлечь принятие предложенного пленуму постановления: «Товарищи, я буду говорить начистоту. У нас есть в Политбюро товарищи, которые хотят это дело довести до конца — в смысле постоянного углубления разногласий, стремятся к тому, чтоб… сделать невозможной дальнейшую совместную работу.

Я думаю, что большинство ЦК и партии этого не хочет. Но то одностороннее решение, которое здесь подготовляется и которое вам предложат вынести… создаст опору для тех, кто хочет уничтожить почву для дальнейшей совместной коллективной работы.

Товарищи, прежде чем голосовать за него, постарайтесь продумать и понять моё положение… Товарищи, я был в отчаянно трудном положении, положении поистине трагическом. В то время, как эта сеть опутывала меня, я ничего не мог объяснить, не мог никому раскрыть, что правда, не мог принять бой. Но эту сеть разорвать было нужно…

Подумайте, товарищи, прежде чем принять решение. Если вы ступите на тот путь, на который вы как будто бы хотите вступить, вы сделаете огромную ошибку» [270].

Вслед за Троцким выступил Сталин. Его речь, как можно судить по черновой записи, отличалась крайней демагогией и бесчисленными передержками. По поводу слов Троцкого о том, что по национальному вопросу в Политбюро «были разногласия не только по линии преследования отдельных работников, но и в принципиальной стороне дела», Сталин лицемерно заявил: «Не понимаю: крупных разногласий не было» [271]. Ещё более фарисейски выглядели его объяснения по поводу колебаний членов Политбюро относительно публикации ленинской статьи о Рабкрине. Сталин объяснил их тем, что в этой статье «в 3-х местах было упоминание об опасности раскола», тогда как в Политбюро не было «и тени разногласий»; поэтому члены Политбюро «боялись, чтобы партия не была дезориентирована» [272].

Заявления Троцкого о том, что хозяйственный кризис объясняется бесплановостью руководства, его неспособностью овладеть рыночной стихией, Сталин парировал так: «Кризисы — необходимый элемент нэпа. Вы (т. е. Троцкий и «группа 46-ти».— В. Р.) не понимаете нэпа. Вы завыли при первой заминке. Не то ещё будет… Улучшением Госплана дела не исправите» [273].

Ограничения внутрипартийной демократии Сталин представил как «систему мер для ограждения партии от влияния нэпа». По поводу заявления Яковлевой о необходимости дискуссий в партии Сталин язвительно заметил: «Как чеховская дама: „дайте мне атмосферу“. Бывают моменты, когда не до дискуссий… Партия ушла в огромную и важнейшую работу по мелочным вопросам. Выдумывать сейчас дискуссии преступно… Дискуссия в центре сейчас необычайно опасна. И крестьяне, и рабочие потеряли бы к нам доверие, враги учли бы это как слабость» [274].

Пользуясь тем, что большинству участников пленума были неизвестны бесплодные попытки Троцкого разрешить разногласия внутри Политбюро и ЦК, Сталин демагогически утверждал, что «если б Троцкий исчерпал все легальные возможности исправить „ошибки“ ЦК, он был бы прав и был бы обязан через его голову обратиться к членам партии. Но он таких попыток и не делал, В этом суть вопроса, собравшего нас здесь» [275]. Исходя из этих заведомо ложных утверждений, Сталин обвинил Троцкого и «группу 46-ти» в том, что они «не использовали партией дозволенных путей и через голову ЦК обратились к членам партии» [276]. (Хотя письма Троцкого и «группы 46-ти» были обращены именно в ЦК и ставили ближайшей целью созыв совещания ЦК с инакомыслящими коммунистами для обсуждения спорных вопросов.)

Заключительный аккорд сталинской речи состоял в предложении осудить обращение Троцкого с письмом в ЦК как шаг, создавший «обстановку, грозящую нам расколом». Сталин потребовал «обеспечить такой порядок, чтобы все разногласия в будущем решались внутри коллегии и не выносились во вне её» [277]. Таким образом, главная цель выступления Сталина состояла в том, чтобы не дать партии ознакомиться с выявившимися серьёзными разногласиями и запретить общепартийную дискуссию на спорным вопросам.

Опираясь на послушное большинство участников пленума, правящая фракция добилась отклонения проектов резолюций Гончарова и Преображенского, направленных на конструктивное решение возникших проблем и поиск компромисса между большинством Политбюро и «оппозицией». В основу принятого пленумом постановления был положен проект, предложенный одним из рядовых участников пленума, кандидатом в члены ЦКК Радченко. Это постановление, оказавшее огромное влияние на дальнейший ход внутрипартийной борьбы, было скрыто от партии. Впервые о нём было сообщено Сталиным на XIII конференции РКП(б) в январе 1924 года, причём Сталин тогда обнародовал лишь часть этого постановления. Полностью оно впервые было опубликовано лишь в конце 1990 года.

Постановление октябрьского пленума состояло из двух, по сути, противоречащих друг другу разделов. В разделе «б», носившем заголовок «О внутрипартийной демократии» и принятом единогласно, одобрялся «полностью своевременно намеченный Политбюро курс на внутрипартийную демократию, а также предложенное Политбюро усиление борьбы с излишествами и разлагающим влиянием нэпа на отдельные элементы партии» [278]. Таким образом, постановление представляло Политбюро инициатором курса на внутрипартийную демократию.

Положение об усилении борьбы с «излишествами» имело в виду циркуляр ЦК РКП(б) от 19 октября 1923 года, разосланный во все партийные комитеты. В нём говорилось о недопустимости использования государственных средств на благоустройство частных жилищ, дач и выдачу натуральных вознаграждений ответственным работникам. Предписывалось не допускать большого разрыва в заработной плате между «спецами», ответработниками, с одной стороны, и основной массой трудящихся, с другой. Указывалось, что ответственные работники не имеют права получать персональные ставки, премии и сверхурочную оплату. Этот циркуляр был последним партийным решением, направленным на ограничение аппаратных привилегий.

Несравненно более важное значение для всего последующего развития партийной жизни имел первый раздел постановления — «О заявлениях т. Троцкого и 46-ти товарищей», принятый 102 голосами против 2 при 10 воздержавшихся. Столь значительное количество голосов «за» объяснялось тем, что право голоса на пленуме, наряду с членами ЦК и ЦКК, было предоставлено приглашённым аппаратчикам, возглавлявшим местные партийные организации. Троцкий находился среди воздержавшихся при голосовании этого раздела.

Этот раздел постановления октябрьского пленума предвосхитил, по существу, отношение ко всем последующим оппозициям в партии.

Пункт I раздела гласил, что «пленумы ЦК и ЦКК и представители 10-ти крупнейших парторганизаций… целиком одобряют политическую линию и практическую работу Политбюро, Оргбюро и Секретариата и считают ответ большинства членов Политбюро по существу правильным» [279]. Это положение — «полностью одобряют» — стало на протяжении последующих шестидесяти с лишним лет обязательной ритуальной формулой в резолюциях партийных съездов и пленумов ЦК.

В последующих двух пунктах указывалось, что «нападение тов. Троцкого, направленное на Политбюро, объективно приняло характер фракционного выступления, грозящего нанести удар единству партии и создающего кризис партии», а «Заявление 46-ти» расценивалось как «шаг фракционно-раскольничьей политики», грозящей «поставить всю жизнь партии на ближайшие месяцы под знак внутрипартийной борьбы» [280].

В IV пункте указывалось, что собрание считает своим «само собой разумеющимся долгом гарантировать в соответствии с партийным уставом право каждого члена партии критически разбирать как всю политику ЦК, так и его отдельные решения» [281]. (В последующих «партийных документах» о таком праве уже не упоминалось.) Однако вслед за этим провозглашалась обязательность борьбы «с фракционными группировками внутри партии и их дезорганизаторскими выступлениями» и выражалась «уверенность, что ЦКК примет все необходимые в интересах единства партии меры для того, чтобы начавшаяся внутрипартийная борьба не выходила в дальнейшем за пределы допустимого внутри партии в настоящий боевой момент товарищеского обсуждения» [282]. Таким образом, постановление оставляло открытым вопрос о том, где проходит грань между критическим разбором политики ЦК и допустимым обсуждением спорных вопросов, с одной стороны, и дезорганизаторскими выступлениями фракционных группировок, с другой.

В последующих пунктах объявлялось долгом всех активных работников партии оказывать Центральному Комитету «полное доверие и неколебимую поддержку». Специальный пункт постановления был посвящен Троцкому, которому «настоятельно» предлагалось «принять в дальнейшем более близкое и непосредственное участие в практической работе всех центральных партийных и советских учреждений, членом которых он состоит» [283]. Эти предложения были предельно лицемерны, ибо внутри Политбюро и ЦК уже сформировались «другое Политбюро» и «другой ЦК», главной задачей которых была изоляция Троцкого.

Наконец, в последнем пункте одобрялся отказ Политбюро вынести спорные вопросы на общепартийную дискуссию. В развитие этой линии пленум брал на себя «ответственность остановить начавшуюся фракционную дискуссию», и подчёркивал свою уверенность в том, что данным решением он выражает «мнение всей партии» [284].

О том, с помощью каких приёмов было принято это решение, клеймившее меньшинство при сокрытии его программных документов, свидетельствует написанное 31 октября письмо Крупской Зиновьеву. Хотя Крупская считала себя сторонницей триумвирата, а не Троцкого, она крайне негативно оценивала беспринципно-интриганское поведение триумвиров и их сторонников в ходе работы пленума. «Во всём этом безобразии — Вы согласитесь, что весь инцидент сплошное безобразие,— писала Крупская,— приходится винить далеко не одного Троцкого. За всё происшедшее приходится винить и нашу группу: Вас, Сталина, и Каменева. Вы могли, конечно, но не захотели предотвратить это безобразие. Если бы Вы не могли этого сделать, это бы доказывало полное бессилие нашей группы, полную её беспомощность. Нет, дело не в невозможности, а в нежелании. Наши сами взяли неверный, недопустимый тон. Нельзя создавать атмосферу такой склоки и личных счетов… Вот почему все так боялись того, что вся эта склока будет вынесена в массы. От рабочих приходится скрывать весь инцидент» [285]. В то время сокрытие политических разногласий в партии от рядовых коммунистов-рабочих считалось таким же грубым нарушением норм партийной жизни и коммунистической политической морали, как создание атмосферы склоки и сведение личных счетов.

Из письма Крупской следует, что триумвиры, воспользовавшись тем, что большинство участников пленума не знало о существовании «Завещания» и некоторых других последних ленинских документов, подстрекали своих сторонников к изображению в заведомо ложном свете позиции Ленина и даже причин ухудшения его здоровья. «Совершенно недопустимо также то злоупотребление именем Ильича, которое имело место на пленуме,— писала по этому поводу Крупская.— Воображаю, как он был бы возмущен, если бы знал, как злоупотребляют его именем. Хорошо, что меня не было, когда Петровский сказал, что Троцкий виноват в болезни Ильича, я бы крикнула: это ложь, больше всего В. И. заботил не Троцкий, а национальный вопрос и нравы, водворившиеся в наших верхах. Вы знаете, что В. И. видел опасность раскола не только в личных свойствах Троцкого, но и в личных свойствах Сталина и других. И потому, что Вы это знаете, ссылки на Ильича были недопустимы, неискренни. Их нельзя было допускать. Они были лицемерны. Лично мне эти ссылки приносили невыносимую муку. Я думала: да стоит ли ему выздоравливать, когда самые близкие товарищи по работе так относятся к нему, так мало считаются с его мнением, так искажают его?» [286]

Считая, что на пленуме уже обозначился раскол, которого так опасался Ленин, Крупская совершенно определённо возлагала вину за это на триумвиров и призывала их отказаться от взятой ими интриганско-раскольнической линии. «А теперь главное,— писала она.— Момент слишком серьёзен, чтобы устраивать раскол и делать для Троцкого психологически невозможной работу. Надо пробовать с ним по-товарищески столковаться. Формально сейчас весь одиум за раскол свален на Троцкого, но именно свален, а по существу дела,— разве Троцкого не довели до этого? Деталей я не знаю, да и не в них дело — из-за деревьев часто не видать леса — а суть дела: надо учитывать Троцкого, как партийную силу, и суметь создать такую ситуацию, где бы эта сила была для партии максимально использована» [287].

XVII

Две дискуссии

Октябрьский пленум не достиг своей главной цели, закреплённой в его постановлении,— запретить проведение общепартийной дискуссии. Очевидно, чувствуя отрицательное отношение партийных масс к сложившемуся внутрипартийному режиму и опасаясь, что события могут выйти из-под её контроля, «тройка» была вынуждена открыть дискуссию о внутрипартийной демократии, представив при этом себя её инициатором.

7 ноября Зиновьев выступил в «Правде» со статьёй «Новые задачи партии», в которой говорилось: «Во внутрипартийной жизни за последнее время наблюдался чрезмерный штиль, местами даже застой… Главная наша беда состоит часто в том, что почти все важнейшие вопросы идут у нас сверху вниз предрешёнными. Это суживает творчество всей массы членов партии, это уменьшает самодеятельность низовых партячеек» [288].

«Правда» предложила развернуть в печати и в партийных организациях «самую широкую дискуссию» по статье Зиновьева и 13 ноября открыла её на своих страницах. Первые выступления в дискуссии никак не предвещали, что она выльется в ожесточённую борьбу. Во всех выступлениях единодушно констатировался нездоровый характер сложившегося внутрипартийного режима.

Так, Бухарин в речи на одном из низовых партийных собраний говорил о бесконечном множестве недостатков, которые привели к полукритическому состоянию партии. Он называл в качестве характерных примеров — назначение райкомами секретарей первичных партийных ячеек, превращение выборов в партийных организациях в выборы в кавычках, формализацию процедуры проведения партийных собраний, начиная с единогласного выбора президиума по заранее подготовленному списку и кончая столь же единогласным принятием заранее подготовленной резолюции. «У нас целый ряд нижних слоёв организации,— продолжал Бухарин,— хватаются за барьеры: „никакой дискуссии!“, „кто против?“ и т. д., и целая система таких приёмов сводит на нет внутрипартийную жизнь. Само собой разумеется, что отсюда идёт громадная волна недовольства. Я привёл несколько примеров из жизни самых низших наших ячеек. То же самое можно заметить в несколько измененной форме и по следующим рядам нашей партийной иерархии» [289].

Ещё более резко ставился вопрос в первых открытых выступлениях участников «группы 46-ти». Так, в статье «О нашем внутрипартийном положении» Преображенский писал, что «вместо курса на коллективную самодеятельность организаций и поднятия уровня всех членов партии в процессе живого участия во всех внутрипартийных решениях, на почве сознания ответственности за каждое из этих решений, был взят курс на хороший аппарат и хорошего партийного чиновника» [290].

Рядовые коммунисты не знали, что одновременно с открытой дискуссией на страницах печати и в партийных организациях шла другая, секретная — внутри Политбюро. 29 ноября оно образовало комиссию в составе Каменева, Сталина и Троцкого, которой было поручено выработать проект резолюции о внутрипартийном положении. Работа этой комиссии шла в атмосфере острых споров между Троцким, с одной стороны, Сталиным и Каменевым, с другой, в обстановке «грубой торговли из-за каждой поправки», как впоследствии признавал Каменев. Характер разногласий между членами комиссии был зафиксирован в документе от 5 декабря, где отмечалось, что Троцкий «считал необходимым гораздо более решительную и категорическую формулировку новых намеченных шагов с целью устранения у партии каких бы то ни было сомнений относительно стремления ЦК действительно воплотить провозглашённое начало в жизнь… С другой стороны, т. т. Каменев и Сталин, расходясь, выражали свою твёрдую уверенность в том, что опасения т. Троцкого необоснованы, ибо Политбюро, а за ним и Центральный Комитет считают необходимым твёрдой рукой, опираясь на партию в целом, провести намеченные мероприятия и действительно обеспечить в партийной жизни принципы партийной демократии снизу доверху» [291].

Этими заверениями Каменева и Сталина объяснялся достигнутый комиссией компромисс, выразившийся в подготовке проекта резолюции «О партстроительстве», которая была единогласно принята 5 декабря на совместном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК и спустя два дня опубликована в «Правде».

Перед голосованием этой резолюции Троцкий сделал заявление о том, что он будет голосовать за неё лишь с серьёзными оговорками. Существо этих оговорок Троцкий изложил в письме членам ЦК от 9 декабря, где говорилось, что основное противоречие резолюции состоит в том, что она изображается как преемственно связанная с решениями октябрьского пленума, который на самом деле был высшим выражением аппаратного бюрократического курса, подлежащего радикальному изменению. Октябрьский пленум осудил те идеи, которые два месяца спустя Политбюро сочло необходимым принять.

Далее Троцкий писал, что «партийный аппарат силою инерции всё ещё идёт по той линии, наиболее ярким выражением которой являются решения октябрьского пленума. Очень многочисленная и влиятельная группировка в аппарате партии (группировка по существу фракционная) не только не хочет поворота к новому курсу, но и будет несомненно оценивать резолюцию ЦК, как маневр, не меняющий по существу партийного курса. Именно поэтому я настаивал на несравненно более ясном, резком и отчётливом осуждении оказёнившихся и обюрократившихся элементов партаппарата» [292].

Особую тревогу Троцкий выражал по поводу чисто формальной позиции остальных членов Политбюро в отношении группировок и фракционных образований. Он подчёркивал, что вскрывшиеся за последнее время в партии фракции и группировки выросли не из злоупотребления режимом рабочей демократии, а, наоборот, в результате действия чисто бюрократического режима. Чтобы подорвать фракционность, надо ударить по бюрократизму.

Принятие резолюции «О партстроительстве» явилось в значительной мере идейной победой Троцкого, поскольку её основные положения повторяли (в несколько смягчённой форме) идеи его письма и «Заявления 46-ти», ещё совсем недавно осуждённые октябрьским пленумом ЦК и ЦКК [293].

В резолюции указывалось на необходимость установления режима рабочей демократии, под которым понималась свобода открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, а также выборность должностных лиц и коллегий снизу доверху. «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов» [294]. В ходе этих процессов неизбежно возникновение эпизодических разногласий. Чтобы они не приводили к созданию фракционных группировок, «требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности» [295].

Отмечая, что X—XII съезды установили ряд неизбежных в условиях нэпа ограничений в применении принципов внутрипартийной демократии, резолюция рекомендовала проверить целесообразность некоторых из этих ограничений, например, утверждения секретарей вышестоящими инстанциями. «Во всяком случае нельзя допускать превращения права утверждения секретарей в фактическое их назначение» [296].

В то время, когда шла подготовка резолюции «О партстроительстве», в ходе открытой дискуссии проявилось стремление некоторых аппаратчиков представить дело таким образом, будто «в области внутрипартийной всё благополучно, никаких „новшеств“ не требуется, да и говорить тут собственно не о чем, разве только о „маленьких недостатках механизма“» [297].

Одновременно на дискуссионных собраниях некоторые члены партии выражали недоумение по поводу того, что рядовым коммунистам остаётся неизвестным содержание писем Троцкого и «группы 46-ти», а также решений октябрьского пленума по этому поводу. В связи с этим возник острый эпизод на собрании партийного актива Краснопресненского района Москвы, где после выступления Сталина ему была подана записка: «Скажите, какое основание имеет слух в среде партийцев о каком-то письме тов. Троцкого? Каково его содержание? Довольно секретов. Сообщите».

Сталин ответил на этот вопрос весьма своеобразно. Сначала он заявил, что «при всём желании» не может сообщить «содержание письма т. Троцкого, имевшего место перед октябрьским пленумом. Есть также письмо 46 товарищей. …О содержании этих двух писем я не имею право сообщить, так как октябрьские пленумы ЦК и ЦКК решили, что сообщать партии о содержании этих писем, о требованиях, которые были там изложены, и о решении пленума ЦК и ЦКК в октябре, не следует» [298]. Однако вслед за этим Сталин дал такую трактовку решений пленума, которая выходила далеко за пределы самых резких формулировок, содержащихся в этих решениях, и представляла сознательную дезинформацию: «На пленуме в октябре стоял вопрос о том, что переходить через известную грань дискуссии — это значит создать фракцию, это значит расколоть правительство. Расколоть правительство — значит погубить Советскую власть… На этом основании пленумы ЦК и ЦКК осудили товарищей» [299].

Получив сообщение об этих высказываниях Сталина, Троцкий 6 декабря направил в Политбюро заявление, в котором подчёркивал, что «тов. Сталин как бы сам решает, что именно можно и чего нельзя сообщать, причём в двух разных местах своей речи по-разному» [300]. На этом основании Троцкий просил скорейшего решения Политбюро по вопросу, имеет ли он право в ответ на получаемые им многочисленные письменные и устные запросы разъяснять членам партии, о чём говорилось в его письме, какую резолюцию вынес октябрьский пленум и как она соотносится с переменой партийного курса, закреплённой в резолюции «О партстроительстве».

Объясняя свой поступок в заявлении, направленном в Политбюро, Сталин прибег к часто применявшемуся им и далее маневру: признав свою ошибку, тут же представил её в качестве собственной заслуги, поступка, направленного на благо партии. «Я признаю,— писал он,— что, сообщив районному собранию Пресни правду о решении пленумов ЦК и ЦКК по вопросу о заявлениях т. Троцкого и 46-ти, я пошёл вразрез с постановлением этих пленумов о секретности решения. Но я был буквально вынужден поступить так под давлением ложных, подрывающих авторитет ЦК и ЦКК, слухов, усиленно распространяемых среди членов партии её недоброжелателями, её разрушителями… Я не вижу других путей защиты ЦК и ЦКК от клеветы и лжи, кроме одного-единственного: сказать правду о решении пленумов ЦК и ЦКК» [301].

В духе заявления Сталина было выдержано и решение Политбюро от 8 декабря, где признавалось, что Сталин нарушил постановление октябрьского пленума о секретности его решений и одновременно поступок Сталина объяснялся «только желанием правильно осветить действительные мотивы пленумов ЦК и ЦКК и тем оздоровить партийную атмосферу в Москве».

На заседании Политбюро, обсуждавшем данную конфликтную ситуацию, Зиновьев передал своим единомышленникам записку:

«Они (Троцкий и его сторонники.— В. Р.) действуют по всем правилам фракционного искусства. Если мы немедленно не создадим своей настоящей архисплочённой фракции — всё пропадёт.

Я предлагаю этот вывод сделать в первую очередь. Я предлагаю завтра (в воскресенье) собраться специально по этому вопросу,— может быть, у Сталина за городом или у меня.

Промедление смерти подобно» [302].

На тексте записки оставили свои пометки с согласием на выполнение этого плана Сталин, Томский, Рыков и Каменев.

Этот «обмен мнениями» свидетельствовал, во-первых, о крайней обеспокоенности большинства Политбюро тем поворотом, который могла принять общепартийная дискуссия после публикации резолюции «О партстроительстве». И, во-вторых, о том, что перед лицом выраженного Троцким стремления ознакомить партию с содержанием своего письма и всех последующих событий в свете опубликованной резолюции ЦК, большинство Политбюро приступило к созданию «своей настоящей архисплочённой фракции», глубоко законспирированной от партии.

XVIII

«Новый курс»

Троцкий не строил иллюзий о том, что его противники, приняв резолюцию «О партстроительстве», откажутся от проведения прежнего аппаратно-бюрократического курса. Поэтому он решил обратиться теперь непосредственно к партии, опираясь на факт единогласного принятия резолюции и созыв партийных совещаний для её обсуждения. В этих целях он написал 8 декабря статью «Новый курс (Письмо к партийным совещаниям)», зачитанную в тот же день на некоторых районных собраниях партийного актива в Москве и тогда же направленную им для публикации в «Правде». В этой статье Троцкий развивал положения своего письма от 8 октября, не упоминая о его существовании (поскольку такое упоминание было запрещено октябрьским пленумом), и акцентировал внимание на тех положениях резолюции ЦК, которые были включены под его давлением.

Основной идеей этой статьи была подчеркнутая самим её названием мысль о серьёзной, глубокой, радикальной перемене курса в сторону партийной демократии как единственно надёжной гарантии против угрожающего роста аппаратного бюрократизма и перерождения партийных верхов. Троцкий недвусмысленно давал понять, что действительная опасность фракционности идёт не от критиков «линии ЦК», а от большинства Политбюро, насаждающего бюрократическую централизацию руководства партией. «Механический централизм,— писал он,— дополняется неизбежно фракционностью, которая есть в одно и то же время злая карикатура на партийную демократию и грозная политическая опасность» [303]. Констатируя чрезмерное усиление аппаратного бюрократизма, Троцкий подчёркивал, что «новый курс, провозглашённый в резолюции ЦК, в том и состоит, что центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, ныне, при новом курсе, должен быть передвинут в сторону активности, критической самодеятельности, самоуправления партии… Кратко задачу можно формулировать так: партия должна подчинить себе свой аппарат…» [304]

Разумеется, эти положения статьи Троцкого должны были вызвать недовольство аппаратчиков, которые не могли не увидеть в них угрозу своей бесконтрольной власти над партией. Особенно раздражало их выдвинутое Троцким требование обновления партийного аппарата «с целью замены оказёнившихся и обюрократившихся свежими элементами, тесно связанными с жизнью коллектива или способными обеспечить такую связь. И прежде всего должны быть устранены с партийных постов те элементы, которые при первом голосе критики, возражения, протеста склонны требовать партбилет на предмет репрессий. Новый курс должен начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали, снизу доверху, что никто не смеет терроризировать партию» [305].

Таким образом, Троцкий восстанавливал и предавал гласности те положения, которые он предлагал включить в резолюцию ЦК и которые были отвергнуты его противниками при её подготовке. Естественно, что сам факт написания статьи ещё более сплотил большинство Политбюро, решившее перейти в ответную, теперь уже публичную атаку против Троцкого.

Бухарин, задержавший публикацию «Письма к партийным совещаниям» на два дня, тем не менее (очевидно, предварительно проконсультировавшись с «тройкой») был вынужден 11 декабря опубликовать его. Уже через день в «Правде» появилась передовая «Наша партия и оппортунизм», в которой статья Троцкого трактовалась как антипартийная платформа. В тот же день Троцкий обратился с письмом в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК, где писал, что передовая «Правды» «явно продиктована… желанием изобразить мою статью как повод для срыва единогласно принятого решения, на почве которого я стою». Поскольку столь ответственная статья центрального органа партии не могла не быть воспринята читателями как выражение мнения Политбюро, Троцкий просил Политбюро «ответить: рассматривало ли оно вопрос о моей статье и давало ли соответственные инструкции „Правде“? …Я не могу ни в каком случае предположить, что „Правда“ или отдельные члены Политбюро действуют в этом исключительно важном вопросе на свой собственный страх и риск» [306].

После этого Бухарин направил членам Политбюро и Президиума ЦКК своё письмо, свидетельствовавшее о том, что он окончательно присоединился к правящей фракции в борьбе против Троцкого. «Писал передовицу „Правды“ я и писал её за свой страх и риск,— заявил Бухарин.— Эта передовица была ответом на письмо тов. Троцкого, и так как у меня не было ни тени сомнений в том, что она выражает линию ЦК, то я её не показывал ни одному из членов ЦК, а, следовательно, и ни одному из членов Политбюро. Быть может, в этом заключалась моя формальная ошибка» [307]. Своё поведение Бухарин объяснял тем, что статья Троцкого вызвала в нём «чувство глубочайшего изумления» и была понята как «объявление войны», что она играла «прямо пагубную роль» и потрясала «основные устои нашей партии».

14 декабря восемь членов и кандидатов в члены Политбюро направили письмо членам и кандидатам ЦК и ЦКК, в котором объявляли статью Троцкого «срывом» принятой резолюции «О партстроительстве». Отвергая трактовку Троцким резолюции ЦК как провозглашения нового курса партии, они писали, что «это преувеличение сознательно употреблено тов. Троцким лишь в тех целях, чтобы подготовить свои дальнейшие удары, направленные против партийного аппарата и против политики центральных учреждений партии» [308]. Далее Троцкий обвинялся в том, что он делает «теоретически неправильное, а практически недопустимое и опасное противопоставление „роли аппарата“ и „самодеятельности партии“», преследует цель «возбуждения ненависти к партаппарату», натравливает «партию против своего аппарата», создаёт атмосферу «сплошного недоверия к партийному аппарату» [309].

Все эти обвинения были немедленно пущены в ход в публичных выступлениях членов Политбюро и их приверженцев. Но возбудить против Троцкого общественное мнение всей партии (а не одних только аппаратчиков) на основании обвинения его в критике партаппарата было невозможно. Поэтому триумвиры поспешили перенести дискуссию в совершенно новую плоскость — от обсуждения путей изменения внутрипартийных отношений к обвинениям Троцкого и поддерживающей его части партии в «уклонах от большевизма». Не желая открыто назвать причины своего недовольства статьёй Троцкого, аппаратчики пошли на подмену предмета спора, подмену разбора аргументов Троцкого ссылками и намёками на его дореволюционные разногласия с Лениным, рецидивом которых якобы и явилась позиция Троцкого в нынешней дискуссии.

Нападки на Троцкого сразу же приняли такой беспрецедентный тон, что в Центральный Комитет пошли многочисленные письма коммунистов с вопросами: не означают ли эти нападки намерение отстранить Троцкого от руководства партией. В ответ на эти письма Политбюро приняло постановление «Против обострения внутрипартийной борьбы», в котором говорилось, что выступление Троцкого было немедленно использовано «оппозицией» для обострения внутрипартийной борьбы и поэтому «не могло не вызвать решительных возражений как со стороны центрального органа партии („Правда“), так и отдельных членов ЦК (статья тов. Сталина). Эти вынужденные возражения в защиту партийной линии злостно истолковываются как желание Политбюро затруднить для тов. Троцкого совместную и дружную работу в руководящих органах партийной и государственной власти» [310].

В упомянутой статье Сталин «обличал» Троцкого в том, что он бывший меньшевик и, следовательно, не имеет права причислять себя к старой гвардии большевиков. Троцкий обвинялся Сталиным и в том, что он «состоит в блоке с демократическими централистами и частью „левых коммунистов“» [311]. Между тем фракция «демократического централизма» была распущена в 1921 году, а бывшие «левые коммунисты», составлявшие в 1918 году примерно половину партии, были представлены среди сторонников Троцкого не в большей степени, чем среди сторонников большинства Политбюро.

Протестуя против переноса дискуссии в плоскость назойливых напоминаний о разногласиях двадцатилетней давности и раскрывая подлинный смысл сознательного смешивания прошлых, давно уже изжитых разногласий с текущими, Преображенский говорил: «…Когда товарищи читают нам лекции по истории нашей партии с 1903 г., которую все старые большевики хорошо знают, читают, чтобы оправдать бюрократизм аппарата в 23 г., то мы говорим: объективно вы работаете в пользу старого курса, в пользу казённого благополучия и той политики, которая отрывала нас от широких рабочих масс» [312].

В борьбе с Троцким триумвират использовал ещё один приём, заключавшийся в намёках насчёт недопустимости «культа вождей», который якобы раздувают по отношению к Троцкому его сторонники. Развенчивая эту, только ещё начавшую проникать в партийную печать легенду, Преображенский раскрывал её подлинный смысл и назначение. «Мы за то,— говорил он,— чтобы партия доросла до того, чтобы решать все вопросы коллективно, минимально пользуясь в этом отношении вождями, поскольку она может обойтись собственными коллективными силами. Мы против этого культа вождей, но мы и против того, чтобы вместо культа одного вождя практиковался культ других вождей, только масштабом поменьше» [313]. Прямо обвиняя триумвиров в том, что они изображают себя единственными «законными» преемниками Ленина ради проведения групповой политики и сохранения собственной власти над партией, Преображенский заявлял: «Когда мы говорим о т. Ленине и роли его в партии, то она была на пользу рабочего класса целиком, а заменить тов. Ленина полностью вы не можете, вы имеете таланта меньше, а самонадеянности во много раз больше» [314].

Парируя упреки в адрес Троцкого за его слова о возможности перерождения старых партийных «вождей», Н. Осинский пояснил смысл этих слов следующим образом: «…Есть целый ряд товарищей, которые берут монополию на ленинизм, и стоит сказать слово против них, как ты всегда окажешься антиленинистом, антимарксистом и т. д. Тов. Троцкий совершенно правильно сказал этим безгрешным апостолам ленинизма, объявившим себя апостолами Ленина, а ленинские слова превратившим в святцы, он им сказал: „никакое апостольство не означает правильности линии“» [315].

В работах зарубежных историков поражение оппозиции 1923 года иногда объясняется болезнью Троцкого, не позволившей ему выступить ни на одном дискуссионном собрании. Такое объяснение нам представляется неправильным уже потому, что оно преувеличивает степень «отключённости» Троцкого от дискуссии. Действительно, в разгар дискуссионной борьбы Троцкий был прикован к постели. «Я твёрдо рассчитывал, что не сегодня завтра смогу принять участие в обсуждении внутрипартийного положения и новых задач. Но заболевание пришло на этот раз более не вовремя, чем когда бы то ни было, и оказалось более длительным, чем предполагали первоначально врачи» [316],— такими словами открывалось «Письмо к партийным совещаниям». Вместе с тем в декабре 1923 года Троцкий выступил ещё с тремя статьями в «Правде», а затем включил эти статьи вместе с несколькими другими новыми работами в брошюру «Новый курс», вышедшую в свет 16 января 1924 года, в день открытия XIII партийной конференции, когда судьба оппозиции была уже предрешена.

Главная причина поражения оппозиции в первой внутрипартийной дискуссии, происходившей без участия Ленина, состояла, на мой взгляд, в том, что Троцкий и его единомышленники решились открыто противопоставить себя триумвирату и поддерживавшей его партийной бюрократии лишь в конце 1923 года, когда процесс аппаратного подбора и расстановки руководящих кадров, происходивший крайне стремительным темпом, привёл к тому, что «аппарат был уже на три четверти подобран для перенесения борьбы в массы» [317].

Однако в конце 1923 года предрешённость исхода дискуссии в силу аппаратного давления и фракционных махинаций большинства Политбюро ещё не была ясна ни одной из противоборствующих сторон. Приверженцы оппозиции после появления «Письма к партийным совещаниям» перешли в наступление, открыто говоря на партийных собраниях и в партийной печати о ненормальности сложившегося внутрипартийного режима и необходимости замены его внутрипартийной демократией.

XIX

Оппозиция и система бюрократического централизма

В ходе дискуссии участники оппозиции не раз возвращались к тому, почему вопрос о внутрипартийной демократии встал с такой остротой в конце 1923 года. В этой связи они подчёркивали, что демократическому развитию внутрипартийной жизни противоречило решение X съезда партии о запрещении фракций и группировок. Объясняя причины принятия этого решения, Т. Сапронов напоминал, что Ленин обосновал своё предложение о запрете фракций критическим положением в стране, сложившимся в начале 1921 года. «Можно ручаться,— говорил Сапронов,— что сейчас в партии не найдется такого пессимиста, который оценил бы теперешнее положение так, как оценивал тогдашнее положение т. Ленин. Советская власть сейчас стоит крепче, чем когда бы то ни было, и если ей грозит опасность, то она заключается не в возможности её свержения, а в возможности её перерождения, если партия не сумеет оживить свой организм и укрепить свои связи с рабочим классом» [318].

Участники оппозиции напоминали, что помимо вынужденного экстремальными обстоятельствами решения о запрещении фракций, X съезд принял и другое решение стратегического характера, направленное на расширение рабочей демократии. Однако после X съезда и особенно во время болезни Ленина режим в партии изменился к худшему — стали преследоваться свободное выражение мнений, свобода критики и идейной борьбы. Начали нарастать бюрократически-авторитарные тенденции, выражавшиеся в невнимании к настроениям партии и рабочих масс, в стремлении аппарата думать и решать за партию, в перенесении им всего внимания на вопросы администрирования, в попытках всякую критику аппаратных методов управления клеймить как проявления фракционности. Для борьбы с инакомыслящими стали практиковаться «аттестационные комиссии», «личные дела с секретным пакетом» и т. д. Аппарат всё более выводил себя из-под контроля рядовых членов партии и партийных организаций.

В результате сложилась определённая система партийного управления — система бюрократического централизма. Констатируя этот факт, И. Стуков говорил: «Всякий режим может быть проводим, конечно, только при том условии, если он воплощается в определённом кадре людей. Режим воспитывался на практике системы бюрократического управления, сложился, вырос определённый тип партийного работника, который в силу такой постановки вопроса управления партией на каждом шагу в повседневной жизни привык противопоставлять себя остальной партийной массе, привык себя рассматривать как опекуна, руководителя, а партийная масса, которой он призван управлять, обязана его слушаться» [319].

Как подчёркивали деятели оппозиции, именно люди такого типа (аппаратчики) оказывали сопротивление новому курсу, провозглашённому в резолюции от 5 декабря, стремились использовать решение X съезда о запрещении фракций для того, чтобы свести на нет постановление того же съезда о рабочей демократии, пытались подменить критику существующего положения дел в партии, критику партийного аппарата разговорами об опасности фракционных группировок и разрушения единства партии. «Только до смерти напуганной новым курсом части партийного аппарата,— говорил в этой связи Т. Сапронов,— может чудиться в происходящей дискуссии угроза раскола… фразы о единстве партии идут со стороны той части партии, которая чувствует себя не в силах действовать путём убеждения, которая за последние годы, пользуясь резолюцией X съезда, объявляла фракцией всякого, кто имел своё мнение, и добивалась в партии „заговора молчания“… В этом смысл того похода против фракций, который предпринят сейчас т. т. Зиновьевым и Каменевым и поддерживается редакцией „Правды“» [320].

В отличие от Троцкого, допускавшего известную двусмысленность в вопросе о группировках в партии, Сапронов, Преображенский, И. Н. Смирнов и другие представители оппозиции отстаивали необходимость допущения легализации группировок, заявляя, что без этого внутрипартийная демократия превращается в «ничего не стоящую бумажку». Они подчёркивали, что без борьбы идейных группировок, неизбежно возникающих в обстановке демократической внутрипартийной дискуссии, не может формулироваться, обсуждаться и проводиться в жизнь правильная политическая линия партии.

«Если в партии,— говорил Преображенский,— образуются идейные группировки, которые хотят убедить партию, что предлагаемые ими меры по хозяйству, финансам, внутрипартийному строительству и т. д. более правильны, более приемлемы, как те, которые предлагает её официальное большинство… то кто же может сказать, что такие группировки недопустимы? Почему недопустимы группировки, которые готовятся к съезду, которые хотят убедить большинство партии по тому или иному вопросу, что вполне предусмотрено нашим уставом» [321]. Партия в лице своих высших органов отвергала и будет отвергать предложения, которые она считает неприемлемыми, но это не должно вести к применению каких-либо репрессий против людей, вносивших такие предложения.

Преображенский подчёркивал, что партии следует как можно скорее отрешиться от сложившегося положения, когда по отношению к коммунистам, оказавшимся в меньшинстве, практикуется система натравливания и запугивания, когда членов образовавшихся в прошлом идейных группировок снимают с партийной работы. Такие приёмы мешают рассасываться временным объединениям членов партии и являются, по существу, «вгонянием их в группировку».