— Они вернутся.

— Но когда? Теперь они могут устроить мне большие не приятности.

— Они всегда возвращались.

— Тогда почему же они убегают, если затем возвращаются?

— Уж такие мы, Чими. Испугаемся и убегаем, а потом поразмыслим и возвращаемся.

— Вот потому меня и ждут огромные неприятности.

— Ничего! Ты молодец, Чими! — Домби хлопнул его по плечу.

— Не ударяй так — больно!.. Почему же они убежали?

— Потому что, как мне кажется, Чими, это было самое страшное наше приключение. С нереальным существом. Даже Лисенок и тот потерял от страха голову…

Чими замахал перед собой покрывалом. Ему было жарко, он устал от напряжения, но до смерти хотел устроить еще какую-нибудь невероятную пакость.

— Они что-то задерживаются, — заметил Чими. — Но мы будем их ждать хоть до самого утра.

В это утро Мокси ненавидел все на свете. Ему были противны трава и деревья, птички и их пенье, роса и солнце, даже солнечное тепло. Хоть он и ненавидел их, но втайне радовался, что видит все это на своем месте, что вот сейчас он встанет и попасется хорошенько на лугу после бессонной ночи. Воспоминания об этой ночи нахлынули на него, но ослик их всячески отгонял, — ему не хотелось вспоминать о том, что произошло, однако сознание того, что он первый из ослов, которому удалось увидеть привидение, не только наполняло его гордостью, но и вызывало отвращение. Да, Мокси испытывал отвращение при мысли, что он — приятель Димби и Домби, но он презирал себя и за то, что дружит с тем, чье имя и упоминать не стоит, с тем, кто хочет все потрогать, увидеть своими глазами, услышать своими ушами, понюхать своим носом. Что же, если так пойдет дальше, этот бездельник в один прекрасный день захочет увидеть, что есть в его собственном сердце.

Но сейчас вопрос в том, как мне встать. А что, если я начну приподыматься, и вдруг снова увижу это?.. Если бы я не был так голоден, то и не подумал бы вставать. Но ничего не поделаешь, раз желудок мой — это первое, что во мне с утра сталкивается с солнцем. Мой желудок — это округлый холм, он — моя сущность, моя индивидуальность.

Но тут на поляне появился Димби. Он подошел поближе и сел в сторонке. В руке у него было надкусанное яблоко. Увидев Димби, Мокси опустил голову и забыл, что надо вставать.

— Ненавижу тебя! — прошептал Димби.

— А я тебя.

— Презираю тебя!.. И Домби! А о том и говорить нечего.

— А ты мне отвратителен, ненавижу тебя и презираю! И Домби! И того! Видеть вас не хочу! Ни сегодня, ни завтра, ни до конца своей жизни.

— Да? Но я тебя все равно ненавижу больше!

— И это ты мне будешь говорить, кто кого ненавидит больше?!

— Да, я. И все-таки я ненавижу тебя сильнее.

— Знаешь, если б у меня не было кое-каких соображений, то я сразу же прогнал бы тебя со своей поляны!.. Что у тебя в руке?

— Если бы я не так ненавидел тебя, то сразу спросил бы, что же это за соображения. Но я не спрошу, потому что ненавижу, презираю тебя… Яблоко.

— А если я скажу тебе, какие у меня соображения, то чтобы ты не думал, будто они другого характера. Так вот я не прогоняю тебя потому, что если придет тот — а я с ним и разговаривать не желаю, — то ты ему скажешь, чтобы он убирался прочь и больше сюда не показывался… И брось это яблоко в направлении моего взгляда. Да и всегда клади его в направлении моего взгляда.

Мокси понял, что больше не в силах лежать — ему ужасно хотелось есть. Да и если он будет медлить — роса вся испарится, а утренняя трава без росы всегда казалась ему сухой соломой.

— Димби, что за слово сказал тот?

— Килигариконди.

— Всю ночь ломал себе голову и никак не мог его вспомнить, — пояснил Мокси, пощипывая траву.

— Я тоже все время думаю о нем, — признался Димби. — А он — ну, кого мы называем тот — умеет вбить нам что-то в голову! Вот и думаю все об этом слове. Увидишь, сам — оно в конце концов окажется очень важным.

— И что же оно значит? — спросил, продолжая пастись, Мокси.

— Он же сказал, что хочет придумать для него подходящее значение.

— А ты все еще держишь яблоко, — заметил Мокси, пощипывая траву.

— Да.

— Не уходи.

— Знаю. Подожду, чтобы сказать тому от твоего имени все, что ты хочешь ему сообщить.

— Где ты взял это яблоко? — спросил Мокси, продолжая пастись.

— Раз ты не хочешь с ним говорить, обо всем скажу от твоего имени я.

— Удается же некоторым постоянно доставать себе где-то яблоки и лакомиться ими, — заметил Мокси, продолжая пастись.

— Если хочешь, — возьми его, — предложил Димби.

— Раз ты сердишься и настаиваешь, я возьму его, — сказал Мокси и перестал щипать траву. — Иначе не взял бы ни за что на свете… А вот Домби меня удивил.

— Оставь, Домби оказался героем. Просто невероятно, но факт.

— А, по-моему, после того, как Лисенок вчера вечером струсил, Домби автоматически превратился…

— Во что превратился?

— Мне неловко это говорить, чтобы ты не подумал, будто я устраиваю заговор.

— Понимаю, понимаю.

— Что понимаешь?

— Домби автоматически превратился в нашего вожака…

— Не знаю, не знаю. Это сказал ты.

— Давно я не видел Лисенка таким испуганным… Теперь будь осторожней — идет Домби.

— Не знаю. Я сержусь на всех вас.

— И я.

Домби подошел к ним и сел в сторонке. Мокси проглотил яблоко и снова принялся пастись на полянке. Димби сорвал травинку, смял ее и стал глядеть на лес, как будто там происходило что-то очень интересное. Домби уставился в землю. Прошла минута. Не поднимая головы, Домби сказал:

— Ну, и трусливы же вы! Испугались, убежали все, оста вили меня одного.

Мокси и Димби промолчали.

Потом, после долгой паузы, раздался голос Мокси:

— Как видишь, я пасусь и не обращаю на тебя внимания. Снова молчание, еще более долгое.

— А я сержусь на всех вас — куда-то убежали и оставили меня одного.

Снова молчание, еще гораздо более долгое. Потом раздался голос Димби:

— Как видишь, с тобой никто не разговаривает.

— И ты автоматически должен замолчать! — настойчиво добавил Мокси.

Молчание. Тишина.

— Килигариконди! — вздохнув, произносит, на конец, Домби, и продолжает: — Это слово мне будто кол вбили в голову и я никак не могу избавиться от него… Ненавижу вас! Всех!.. И тебя, и тебя… И того! И не хочу больше вас видеть ни сегодня, ни завтра, ни до конца своей жизни!.. За, то, что вы удрали и оставили меня одного с глазу на глаз с… не скажу, с кем.

Впервые каждый из этой дружной компании сердился на каждого. Бывало, и не раз, когда они сердились и сердились по глупому — все на Лисенка, — но сейчас каждый сердился на всех остальных.

И тем не менее, каждый из них давал себе обещание, что будет продолжать молчать, если тот появится. Не произнесет ни звука, до тех пор, пока Лисенок не обидится или устыдится и уберется, наконец, восвояси и навсегда — до конца жизни — оставит их в покое, потому что только он один нарушал их спокойную жизнь и втягивал в опасные, рискованные приключения с опасными для жизни последствиями.

Но вот показался Лисенок. Он направлялся к ним. Для большей надежности Мокси повернулся спиной. Лисенок приближался. Димби опустил глаза. Лисенок подходил все ближе. Домби, как и подобает герою-победителю, глядел вверх, на облака. Лисенок поравнялся с ними. Они словно окаменели. Но вместо того, чтобы остановиться и заговорить, Лисенок прошел мимо. Домби отвел взгляд от неба и направил его на хвост удаляющегося приятеля.

Мертвая тишина. Никто не произнес ни звука. Наконец, Мокси не выдержал тягостного молчания и, топнув ногой, крикнул:

— Что же это такое?!

— Он ушел, — сказал Домби.

— Но почему? — недоумевал Мокси.

— Он словно и не заметил нас! — сказал Димби.

— Но почему?! Кто ему дал право пройти мимо друзей и даже не остановиться, — негодовал Мокси. — А, может, его друзья хотят ему что-то сказать!

— Ты прав, Мокси, но он ушел, — сказал Димби.

— Да, его нет, — подчеркнул Домби.

А Мокси вдруг заявил, что в сущности это даже хорошо. В таком случае не будет необходимости говорить ему в глаза обидные слова. Домби согласился с ним и добавил, что молчание лучше всего выражает презрение. Димби согласился с обоими, но добавил, что все же будет лучше, если тот вернется.

— Почему? — поинтересовался Домби.

— Потому что я хотел вылить всю свою злость на него, а теперь придется снова сердиться на вас. Ведь я презираю вас до глубины души — и тебя, Домби, и тебя, Мокси! Потому что вы создаете ему условия для того, чтобы мы тряслись от страха в каких-то заброшенных турбазах.

— Я ненавижу вас еще больше! — поспешил высказаться Мокси. — Когда я пасусь на полянке, вы ежедневно приходите и отвлекаете меня от такого приятного занятия, тогда как другие ослы в это время пасутся и получают удовольствие.

— Я должен сердиться на вас больше всего, — заявил Домби. — Потому что вы оставили меня одного в таком большом разрушенном доме.

— Ну, не такой уж он большой, — заметил Димби.

— Притом — сгоревший, — добавил Мокси.

Разговор этот длился часа три. Около полудня Димби поглядел на свои часы и только хотел было сказать, что уже поздно, как на тропинке снова показался Лисенок. Он приблизился к ним с кротким видом и прошел мимо, даже не замедлив шага. Мокси был настолько изумлен, что перестал щипать траву. Солнце жгло ему спину, и, хотя вблизи была приятная тень, Мокси продолжал стоять, словно врос в землю, пока не услышал голос Димби. Димби выразил свое глубокое удивление тем, что Лисенок прошел мимо них так, словно он проходил мимо кучи камней. А Домби высказал ту же мысль, но употребил вместе слов куча камней другое слово. Он сказал:

— Лисенок прошел мимо нас и не заметил, словно мы не его друзья и вообще люди, а какие-то килигариконди.

Так было раскрыто глубокое значение придуманного вчера слова.

Около часа говорили они о значении этого слова, но затем сменили тему и снова занялись Лисенком. Еще час обменивались они мнениями и взглядами относительно того, который даже не умеет пройти как полагается, мимо своих друзей, а проходит так, словно находится рядом с какими-то килигариконди.

— До конца своей жизни видеть его не хочу! — закричал Мокси. — И даже если буду жить еще дольше, все равно не взгляну на него.

— А я, если у меня будут два ломтя хлеба, намазанные чем-то очень вкусным, а тот на глазах у меня будет умирать от голода, не дам ему ни крошки, — заключил Домби. — Пускай мучится от голода, потому что оставил меня одного в этой огромной пустой турбазе среди ночи… Я обижен и на вас обоих, Димби.

— За что, Домби?

— Да, я обижен и на тебя, и на Мокси, — ведь вы даже не поинтересовались, что происходило со мной вчера ночью после того, как вы оставили меня одного в этой огромной пустой турбазе.

— Запрещаю! — крикнул Мокси. — На этой полянке никто не имеет права говорить о том, что происходило вчера ночью!

— Да и турбаза эта не такая уж огромная, — все же напомнил Димби.

— Кто хочет находиться здесь, должен молчать! — стоял на своем Мокси. — Запрещаю говорить и о том!

Наступило желанное молчанье. Все перебрались в тень, улеглись и сладко заснули. Проснулись они только через два часа, услышав шаги Лисенка. Он снова прошел мимо них, даже не взглянув, словно они вовсе и не были его друзьями или людьми, а были самыми обыкновенными килигариконди.

— Мне все же хотелось бы кое-что отметить, — заявил вдруг Димби, провожая взглядом удалявшийся хвост Лисенка.

— Что тебе хочется отметить? — спросил Домби, которого уже просто начала бить дрожь.

— Калигариконди не мы, а он.

— Что?! — взвизгнул Мокси, который тоже весь трясся.

— Что-то мне подсказывает, что то, что вот уже который раз проходит мимо нас, — вовсе никакой не Лисенок — он ведь не может так вести себя — а самый обыкновенный килигариконд. Но только…

— Что «но только»?

— Но только он принял обличье Лисенка.

Где-то неподалеку подала голос кукушка. Приятели примолкли и принялись считать. Она прокуковала двенадцать раз.