Ба инь, или Сказки колокольчиков

В одном месте зарево было сильнее, и именно туда повернул Кан. Вскоре он оказался перед грядой невысоких холмов, за которыми ярче солнца полыхало пламя и слышался сильный гул, будто сталкивались обшитые кожей огромные камни. Конь вдруг встал, крупная дрожь сотрясала его тело. Кан спешился и осторожно поднялся на холм. Страшное зрелище открылось ему.

Просторная долина, окруженная холмами, была заполнена драконами так, что земли не было видно. Чудовища спали. Но, то один, то другой дракон вдруг принимался ворочаться, тогда его соседи пробуждались, и тут же начиналась короткая яростная схватка. "Они все еще безумны… Мама, мама, прости меня!" — подумал Кан.

Непослушными руками расстегнул он одежду, достал хрустальный сосуд и выдернул пробку. Заклубился туман в сосуде, вырвался наружу облаком и, помедлив, словно в раздумье, стал опускаться в долину, разрастаясь с каждым мгновением. Вот уже вся долина окуталась туманом, и стихли звуки сталкивающихся валунов, обшитых кожей, и погасло огненное зарево.

Кан заткнул пробку и попытался в предрассветном сумраке определить, осталось что-нибудь в сосуде или нет. Тут в совершенно безоблачном небе прогрохотал гром, и почудилось Кану, что это вовсе не гром, а хохот.

Показалось солнце, и под его лучами истаял Дождь Забвения.

Глазам Кана предстало неисчислимое драконье воинство, застывшее в полном молчании. Внезапно все драконы склонили головы, будто благодарили Кана. В следующий миг чудовища поднялись в воздух, и крылья их закрыли небо от горизонта до горизонта. Еще миг, и только блуждающие по степи пепельные смерчи напоминали о том, что было.

Однако, один дракон не улетел. Сужающимися кругами скользил он небу, пока не приземлился рядом с Каном. "Садись мне на шею, — сказал дракон, произнося слова по слогам, как только научившийся читать человек, — Я отнесу тебя домой."

О, этот полет Кан запомнил! Сердце его ликовало и пело. Он только попросил дракона пролететь над императорским лагерем, чтобы люди узнали, что беда миновала. А там уже и так все знали! Радостными криками встретили люди Кана, летящего на драконе. Сам император приказал вынести себя из шатра, чтобы приветствовать избавителя.

Дракон почему-то отказался лететь в деревню Кана, а ссадил его у дальнего горного озера рядом с хижиной старухи Вэй. "Ты всегда будешь у нас желанным гостем," — сказал дракон на прощание и, взмахнув крыльями, отправился на запад, туда, где в великом море живут на островах драконы.

Удивительно, но старуха Вэй словно ничего не слышала — и носа не показала из хижины. Будто к ней на озеро каждый день прибывают люди верхом на драконах. С трудом открыв перекошенную дверь, Кан заглянул в жилище колдуньи. Старуха Вэй лежала, укрывшись шкурами, и глаза ее сверкали безумием. "Ты принес? — прошептала она, — Царь Обезьян дал тебе? Я знаю, что дал! Один глоток! Всего один глоток! У тебя ведь много, я знаю." "Это для Мон-У!" — Кан невольно прижал к телу хрустальный сосуд. "Иначе смерть от меня отвернется, — пробормотала колдунья и слезы потекли по ее щекам, накапливаясь в морщинах. — Всего один глоток Забвения… прошу тебя…"

Старуха вдруг принялась рассказывать о своей жизни и ужас и отвращение наполнили сердце Кана. Стало понятно, почему смерть не торопилась забрать колдунью Вэй, которую все в деревне считали полубезумной, но безобидной знахаркой. "Теперь ты знаешь. Неужели ты не пожалеешь меня? Всего один глоток, даже полглотка…" — старуха больше не плакала, видно и этого утешения она не была достойна.

Кан представил, что он ушел, оставив старуху Вэй, бросил ее помирать вечно, чтобы так и не умереть совсем. Представил веранду своего дома и цветущие персиковые деревья, и Мон-У не в белых траурных одеждах и с распущенными рукавами… Представил и развязал платок.

В третий раз заклубился в сосуде туман и вырвался наружу, во второй раз в безоблачном небе прогрохотал гром, похожий на хохот, и в первый раз за многие-многие годы старуха Вэй улыбнулась счастливой улыбкой.

Хоронить колдунью Кан не стал. Завалил вход в хижину камнями и по узкой тропинке пошел, почти побежал к дому сестры своей матери.

А там никого не было. Разгар дня, все в поле. Кан уже собрался бежать на поле, как заметил сидевшую на полу в самом темном углу девушку необыкновенной красоты. Она тихо раскачивалась взад вперед и глаза ее были пусты.

"Кто ты?" — спросил Кан, но не услышал ответа.

"Кан, сынок, ты вернулся! — раздалось от дверей, — Вот Мон-У обрадуется! Она с моим мужем в поле, а я тут соседке помогала. Их сейчас приведут, я уже послала к ним соседского мальчишку. Дай хоть обниму тебя. Ой, а наряд на тебе какой богатый, прямо императорский! Ну, рассказывай! Или нет, наших подождем. Ой, нет! Я от любопытства лопну!" Тетя тараторила и тормошила Кана, и то обнимала и смеялась, то вдруг принималась вытирать глаза рукавом. "Тетя, погоди, успокойся! — сказал Кан, — Как мама?" "Хорошо. Лучше. Недавно о тебе спрашивала. А где, говорит, Кан, ужин ведь стынет, и Мон куда-то запропал… ой!" Кан вздохнул. "Ничего, тетя, я лекарство принес." "Правда?! Вот хорошо! Да чего они так долго? Пойти навстречу, что ли?" "Я, тетя, пожалуй, пойду, а ты оставайся. А что это за девушка в доме?" "Ох, горе! Она из города. Ее отец наш, деревенский, сапожник Ли, помнишь? Хотя, откуда, тебя еще не было, когда он в город подался. А это дочка его. От городской женщины, — тетя поджала губы, — На город-то драконы напали, а нас Боги-Близнецы уберегли. Всю ее семью сожрали, и отца, и мать, и братишку. Ее одну не тронули, а может не заметили. Такое вот горе. Но это не она рассказала, она и не говорит вовсе. Добрые люди, что ее привели, рассказали. И правильно, что привели, зачем ей теперь в городе оставаться, да и города того почти нет — все драконы пожгли. Слава Богам-Близнецам, что нашу деревню уберегли и драконов прогнали. А девчушку я приютила, будет нам с мужем вместо дочери, своих-то нет… Да и с сестрой моей, твоей матерью, они сдружились. Сядут рядом и молчат…" Тетя совсем расплакалась. Кан неуклюже обнял ее, утешая. Да так и простоял до прихода матери.

Страшно было Кану взглянуть в глаза Мон-У, но пересилил себя, поднял голову. Совсем седой стала Мон-У. И сына она не узнала, мимо прошла. Вынул Кан хрустальный сосуд с последним глотком Дождя Забвения, совсем на донышке колыхался туман, утоляющий любую жажду, утишаюший любую боль, протянул сосуд матери. "Мама, это лекарство. Выпей его." Мон-У обернулась и словно искорка промелькнула в ее навсегда погасших глазах. Взяла она сосуд и скрылась в доме. Кан бросился следом. А Мон-У приблизилась к девушке, и поднесла горлышко сосуда к ее губам. Заклубился негустой туман, вырвался наружу, и словно очнулась девушка: сначала одна слезинка показалась в уголке ее глаза, за ней другая. А Мон-У присела рядом и по волосам гладит, что-то шепчет. "Пойдем, пойдем, — потянула тетя Кана прочь из дома, — Пусть вдвоем побудут. Ты мужчина, для тебя слезы — вода, и я тут тоже лишняя."

А когда Кан женился на дочери сапожника Ли, и родился у них первенец, и к тихой радости Мон-У его назвали Моном, Царь Обезьян так хохотал и дрыгал от смеха ногами, что одна шелковая туфля с алмазной застежкой слетела и, разбив окно, упала с облаков на землю. Где ее кто-то и подобрал. Повезло человеку, что и говорить.

Мост через Белую реку

Когда нынешний наместник императора в провинции Ши собирался в столицу держать первый в жизни экзамен на должность младшего каллиграфа, отец сказал ему:

- Я много думал, сын, какой совет дать тебе перед дальней дорогой, какой совет будет тебе наиболее полезен. И после долгих размышлений выбрал…

"О, сейчас мой ученый отец станет пересказывать изречения бессмертных!" — с тоской поглядывая на ворота, подумал сын.

-…примерно в половине дня пути от столицы, у моста через Белую реку стоял духан Лао. Надеюсь, старик Лао жив и в его духане по-прежнему готовят самую вкусную рыбу в Подлунной. Обязательно остановись там пообедать — таков мой тебе совет.

Отец с сыном расхохотались и обнялись на прощание.

- Только ночевать у Лао не надо, — нежиданно прибавил отец шопотом.

- Почему?

- Не спрашивай. Просто не ночуй у Лао и все.

Если сказка подобна дороге со всеми ее извивами, спусками и подъемами, то сейчас, мой читатель, мы на развилке.

Поедем налево — и сын в точности выполнит наставления отца: к духану Лао прибудет около полудня, вкусно отобедает рыбой и, не задерживаясь, отправится в столицу. Там он успешно сдаст экзамен, а потом трудолюбием и усердием проложит себе дорогу к посту наместника императора в провинции Ши. В положенный срок он возьмет себе в жены девушку из благородной семьи. В положенный срок у них родится сын, который, повзрослев, решит ехать в столицу держать экзамен на должность, и наместник, вспомнив отца, посоветует ему отведать рыбу в духане Лао у моста через Белую реку и ни в коем случае не останавливаться там на ночь…

А если мы с тобой, читатель, выберем другой путь, то будущий наместник императора в провинции Ши увидит огоньки в окнах духана Лао ненастным вечером и что случится дальше — никто не знает… Так куда поворачиваем?.. О, ты улыбаешься! Да, да, я немного слукавил: если сказка и подобна дороге, то это одна-единственная дорога и все развилки на ней обманные.

Тогда прислушайся, читатель. И сквозь завывания ветра и шум дождя до тебя донесется шорох бамбуковых зарослей на берегу Белой реки, и звук шагов одинокого усталого путника, приближающегося к духану старика Лао. Сам ли это будущий наместник императора в провиции Ши, или его сын, или сын его сына, или, может быть, его отец — я не знаю, да и не так это важно, согласен? Призывно светятся окошки духана, ветер доносит аромат жареной рыбы, путник невольно сглатывает слюну и ускоряет шаг. Давай и мы поспешим следом.

Старик Лао приветливо встречает запоздалого путника, усаживает поближе к огню, вручает пиалу горячего чая.

- Сейчас принесу рыбу, — говорит духанщик, — Я как раз собирался ужинать.

Путник окидывает взглядом комнату. Похоже, он тут единственный посетитель и значит Лао собирается отдать ему свой ужин.

- О, не беспокойтесь, — говорит путник, — Кушайте. Я подожду.

- Никакого беспокойства, — успокаивает его Лао, — Гость в дом — радость в дом. Я всегда готовлю на ужин ДВЕ порции: вдруг кто-нибудь придет. У меня и комната для ночлега имеется… Ведь вы останетесь на ночлег?..

- Да, конечно, — отвечает путник, — Куда в такой дождь?

И Лао улыбается и кланяется гостю.

За едой духанщик распрашивал и сам рассказывал.

Изумительно приготовленная рыба просто таяла во рту, путник не уставал восхищаться, а Лао все подкладывал новые куски, да подливал чай. А потом повел гостя по дому: показал ему кухню и кладовые, и балкон над рекой, откуда он ловит рыбу.

- А зачем далеко ходить? — улыбался духанщик, — Река, она везде одинаковая… Так как, вы сказали, зовут вашего дядю?

"Зачем ему это знать? — с легким удивлением подумал путник, но усталость и сытость заглушили сомнения. — Наверное, ему просто поговорить не с кем. Днем только успевай поворачиваться, ведь даже из столицы приезжают отведать его замечательной стряпни, а вечером тут никого не бывает… Интересно, почему отец не советовал оставаться у Лао на ночлег?.." Тут гость зевнул, и духанщик всплеснул руками.

- Что ж это я?! Совсем заболтался. Пойдемте, покажу вашу комнату.

Наутро путник проснулся весь разбитый, кровать только первый взгляд показалась мягкой и удобной. Громко хлопнула входная дверь.

"Куда это Лао пошел?" — подумал путник и, приподнявшись, выглянул в низкое окно. От духана быстрым шагом удалялся человек, но это был не Лао, а кто-то показавшийся путнику смутно знакомым: и одежда на нем была знакомая, и узелок на плече, и прихрамывал он совершенно знакомым образом. "Если бы я не лежал сейчас на кровати, то подумал бы, что вижу себя!" — усмехнулся путник, потирая глаза. Вдруг он замер, как пораженный громом, и с ужасом уставился на свои руки. На свои руки старика с серой дряблой кожей, с опухшими в суставах пальцами, с заскорузлыми желтыми ногтями.

Духанщик Лао оказался колдуном и вором! Пока доверчивый путник спал, он украл не только его одежду, но и тело. "Так вот зачем он выспрашивал! Он теперь будет выдавать себя за меня," — догадался путник и бросился в погоню. О, легко сказать — бросился! Доставшееся юноше тело, тело старика, было способно едва ковылять, но и это не все. Духан словно сговорился со своим хозяином: дверь комнаты не хотела открываться; из стен повылазили сучки, мертвой хваткой цепляющиеся за одежду; циновки, устилающие пол, вдруг начинали скользить под ногами, а половицы разъезжались в стороны или проламывались. Когда же путник все-таки выбрался во двор, похитителя и след простыл, растаял в тумане, окутывающем Белую реку и мост, и берега. Путник пробовал идти наугад, но куда бы он ни шел, рано или поздно, опять утыкался в распахнутые двери духана, а туман все не рассеивался и время словно застыло…

Среди столичной знати, среди торговцев и чиновников умение Лао готовить блюда из рыбы ценилось очень высоко. Многие даже специально посылали слуг, чтобы те привезли к столу запеченую или отварную, тушеную или маринованую, копченую или соленую рыбу от Лао. Но жареную рыбу можно было попробовать лишь в самом духане. Ну, и что? Ездили. Сидели в своих богатых одеждах рядом с простыми дехканами и пастухами, караванщиками и ремесленниками — не чинились. Ведь сам император не считал для себя зазорным при случае пообедать у Лао.

Вот только ночевать в духане никто никогда не оставался, и никто никогда и краем глаза не видел кухню, на которой старик Лао творил свои кулинарные чудеса. "Говорят, он в родстве с колдуньями Вэй, — шептались за спиной, — Оттого и не умирает, оттого и готовит так вкусно. Но колдовство его доброе. Да, доброе… Днем, уж точно."

И никто из сплетников никогда не видел, как каждый вечер старик Лао выходит на балкончик над Белой рекой, чтобы поймать рыбу для ужина НА ДВОИХ. Как он бросает трепещущую рыбу на стол, и острые ножи сами взлетают и разделывают ее, а громадная сковорода сама подхватывает готовые куски и уносит к очагу, а над скворчащей в масле рыбой порхают в танце пряности и приправы. И как сам старик Лао сидит, сгорбившись, на низкой скамье и не отводит глаз от входной двери…

Да, и вот еще. Однажды наместник императора в провинции Ши вместе с супругой и маленьким тогда сыном прибыл с визитом к наместнику провинции Гуаль. И во время застолья жена наместника провинции Ши заметила:

- Вижу, у вас тоже рыбу не едят…

И оба наместника на мгновение замерли, как пораженные громом, и зачем-то посмотрели на свои руки.

Сказка про веник

Ехали дунгане, обронили веник. Полежал веник, полежал, может, подберет кто — не дождался. Вздохнул веник, поднялся с земли и заковылял по дороге на своих ножках-прутиках.

А что ж вы думаете, не бывает такого? Э-э! На свете еще и не такое бывает, просто людям про то знать не положено, да и незачем.

Веник-то не простой был, а веник-джан. Джаны, они разные. Обычно, конечно, злые и пакостливые — грязь она всегда прилипчивее… Э-э! Вы, наверное, и про джанов никогда не слышали? Так я вам и рассказываю.

Все люди, даже если они о том и не подозревают, обладают силой оживлять неживое. Старый чайник, дедушкин сундук, прабабушкин браслет — это уже не просто вещи. За долгие годы, проведенные рядом с людьми, они переняли от них часть жизненной силы и сами стали немного живыми. Да что там чайник! Дом, колодец, приметный камень у дороги и сама дорога — все они могут накапливать в себе жизненную силу, пока однажды… Теперь понятно, кто такие джаны? У каких-то вещей это получается лучше, у каких-то хуже; какие-то вещи и предметы накапливают только добрую силу, какие-то — всякую. Тут заранее ничего не скажешь, надо ждать, пока вещь или предмет не станут джаном.

Во-от, а веник-то был джаном. Его сделали из ивовых прутьев, сломаных в первое летнее полнолуние, а таким веникам сноса нет. К тому же, одна глупая девушка на него заклятие наложила и отваром из целебных трав облила. Бабка у той девушки была знахаркой и немного колдуньей, а девушка — не только глупая, но и ленивая, и хотела, чтобы веник сам дом подметал. Ничего у нее, конечно, не получилось, вернее, получилось, да не то.

Недалеко ушел веник от того места, где его обронили — по человеческим меркам шагов на девять, не больше. А остановился он потому, что уж очень ему дорога не понравилась — грязная. Сразу видно — в запустении хозяйство. И принялся веник дорогу подметать. Влево-вправо, влево-вправо — пыль стеной до самого неба. Работает веник — назад не смотрит. Влево-вправо, влево-вправо. До самого заката трудился, а потом оглянулся — а дороги-то и нет. Смел подчистую. Ровная степь позади. Поудивлялся веник, похрустел веточками, да и прилег отдохнуть.

Шел караван по степи. Верблюды, нагруженные так, что издалека казались мешками с ножками, еле двигались. Погонщики на них уже и не кричали — бестолку. Караван-баши трусил впереди на ишаке и тоже помалкивал. Так потихоньку добрался караван до того места, где дунгане веник обронили, смотрят: а дороги дальше нет. Пусто. Что за беда? Караван-баши чуть не носом землю рыл, под каждый саксаул, под каждую былинку заглядывал — нет дороги, и куда тепрь ехать неизвестно. Погонщики вокруг начальника сгрудились, глупые советы подают — тот еле успевал отмахиваться, словно ишак от мух.

Пробовали идти наугад, по солнцу, но испугались: солнце ведь тоже на месте не стоит. Вернулись к дороге, к тому, что от нее осталось. Купцы, хозяева товара, на караван-баши волками-каскырами смотрят: за что деньги платили?

- Э-э, однако, возвращаться надо, — сказал наконец караван-баши.

- Тут, наверное, какое-то колдовство совершили. Ничего, я другую дорогу знаю, хорошую.

Но пока они возвращались, да другую дорогу выбирали, веник и до нее добрался — такой трудолюбивый. Вскоре в степи вообще ни одной дороги не осталось, все веник смел. Да что дороги! Тушканчик проскачет или змея проползет, наследит — веник тут как тут. Караваны теперь вокруг степи ходили, по горам. "Ничего, что долго, зато по дороге," — говорили купцы.

Закончилась эта история очень просто. Возвращались дунгане оттуда, куда ездили, и увидели веник.

- Ой, это же мой веник! — закричала та самая глупая девочка, и подняла его.

Вы, конечно, воскликнете: а как же это дунгане без дороги ехали? А я вас сам спрошу: зачем дорога, если знаешь, откуда ты и куда хочешь попасть?

История о том, как Рыжий Дервиш приручил взрослого тигра

Однажды Рыжий Дервиш пришёл в город, правитель которого считался одним из лучших охотников в Подлунной. Как раз в тот день, когда был пойман тигр, целый месяц наводивший ужас на всю округу. Тигра заточили в железную клетку и выставили на площади. Он всё ещё не смирился и, грозно рыча, яростно кидался на толстые прутья. Сбежавшиеся отовсюду люди смеялись над зверем и дразнили его.

— Ничтожные! — воскликнул Рыжий Дервиш, увидев эту картину, — Не вы ли ещё недавно прятались вечерами в своих домах и боялись даже нос высунуть за городские ворота с наступлением темноты? А сейчас вы смеётесь и бросаете камни. Тигр не виновен в том, что Боги-Близнецы сотворили его таким. А вы? Чем вы сейчас отличаетесь от трусливых шакалов, пожирателей падали?..

Правитель города услышал гневную речь Рыжего Дервиша и призвал его к себе.

— Про тебя рассказывают, что хитрее ума не найти. Подскажи, что мне делать с пленником. Убивать я его не хочу. Отпустить не могу. А держать в клетке на потеху толпы — мне противно.

— О, мудрейший, — ответил Дервиш, — Тебе надо приручить тигра.

— Приручить взрослого тигра? — правитель расхохотался, — Наверное, лгали мне о твоём уме. Где это видано: приручить взрослого тигра?

— Самое простое дело, — Рыжий Дервиш пожал плечами.

— Простое, говоришь? А сам смог бы?

— Конечно, только…

— А-а! Вот ты и признался! — воскликнул правитель.

— Я хотел сказать, о, быстрейший, что для такого дела требуется не меньше четырёх лун, да ещё не меньше ста баранов. А у меня нет ни того, ни другого.

— А если я дам тебе отару в сто голов с тем условием, что если через четыре луны ты приручишь этого тигра, то сможешь взять в моей сокровищнице столько серебра, сколько поднимет твой ишак?.. Но если ты не справишься, будешь целый год развлекать меня рассказыванием историй и игрой на флейте. Согласен?

Рыжий Дервиш призадумался, а потом улыбнулся и поклонился правителю города:

— Я согласен.

Клетку с беснующимся внутри тигром отвезли за пределы города к юрте Рыжего Дервиша. Туда же пригнали баранов.

— Смотри, не пытайся меня обмануть и сбежать. Всё равно я тебя отыщу и прикажу разрезать тебе пятки и насыпать туда толчёный конский волос!

— Не волнуйся, о, наигрознейший, через четыре луны этот тигр будет смирнее ягнёнка.

В назначенный срок правитель приказал оседлать коня и в сопровождении десятка стражников выехал из города. Рыжий Дервиш дремал под навесом, вяло обмахиваясь веером. Лицо его лоснилось, халат еле запахивался на округлившемся брюшке.

Заметив гостей, Рыжий Дервиш скатился с лежанки в пыль, восклицая:

— Ой, горе мне! Ой, горе!

— Никак ты обманул меня, мерзавец! — рассвирепел правитель, думая, что Рыжий Дервиш не справился с тигром и теперь причитает из страха перед наказанием.

— Как бы я посмел?! Тигра я приручил, да вот ишак мой подох два дня назад…

— Какой ишак?

— Тот самый, которого ты обещал нагрузить серебром, — не моргнув глазом, ответил Рыжий Дервиш и поднялся с земли.

— Не заговаривай мне зубы! Показывай тигра. Если не врёшь, получишь столько золота, сколько сможешь унести.

— Я много смогу… — пробормотал Рыжий Дервиш. — Пойдём, о, щедрейший.

Рыжий Дервиш подвёл правителя к железной клетке. При их приближении из груды тряпья в углу выбралась тощая паршивая собачонка и, виляя всем телом, бросилась навстречу.

— Где мой тигр! — взревел правитель.