Монахиня
Потуплен долу взгляд. Иконное лицо. Вся с ног до головы в смиренном одеянье. На мраморе руки не заблестит кольцо. Уста сомкнутые не разомкнет лобзанье. Святая, строгая, немая красота! Распятая Любовь — венок ее терновый В немую скорбь навек сомкнул уста, Но сладость горечи — на дне души суровой. Нищий
Он стоит у церкви Вознесения В дождь и вёдро, в холод и тепло. На лице его покой смирения, А во взгляде вспыхивает зло. Смотрит он на публику нарядную, На красивых девушек глядит. Вижу я его тревогу жадную, Чую всё, что в сердце он таит… В церкви поп в блестящем облачении Совершает таинство Христа, А у церкви — чую — Вознесения Темное таится преступление, Как давно манящая мечта… Сад Поэтов. Полтава, 1916. Русская (Плясовая)
Над деревней сизый курится дымок, За деревней ал-алеет вечерок, По деревне пролетает ветерок… По деревне пролетает ветерок… Собралися парни, девушки в кружок: Вот выходит в круг удалый пастушок… Вот выходит в круг удалый пастушок, Он заводит свой разгулистыйрожок… Свистнул-гаркнул русский парень-ллясунок… Свистнул-гаркнул русский парень-плясунок: Шапку наземь, руки кольчиком в бочок, Завертелся, закрутился, как волчок… Завертелся, закрутился, как волчок… Поднимает алый девушка платок, Выплывает, как лебедушка, в кружок… Выплывает, как лебедушка, в кружок, — Выбивает дробь живую каблучок… Замирает перелетный ветерок… «Новый Сатирикон». 1916, № 22. Природа
Она зовет меня — и шепотом листов, И ветерка чуть слышным дуновеньем, И гамом птиц, и звоном ручейков, Закатом дня и утра восхожденьем… И звезд мерцанием она зовет меня — Лучами звезд и месяца лучами, Всем трепетом, всей радугой огня, Всей Вечностью за Млечными Путями… Не перестанет звать она из века в век: Владычица — бессмертная Природа — Зачем тебе я — жалкий человек, Идущий в тьму и плачущий у входа?.. <1915> «Вестник Европы». 1917, № 3.
«Когда, закрыв глаза и погружаясь в мрак…»
Когда, закрыв глаза и погружаясь в мрак, — Так прошлое яснее выступает, — Я слышу, разум мне твердит: «Не так, не так…» А сердце все в былом благословляет… Холодный разум мой, жестокий, для тебя Ошибки памятны… ты мне простить не можешь, Что чувством жил я, жизнь мою губя, И совесть ты мою болезненно тревожишь… Но к сердцу обратясь, я вижу свет живой Во тьме прошедшего… и все там сердцу мило, И если б только день вернуть из жизни той, — Наперекор уму, все б сердце повторило. «Вестник Европы». 1917, № 9-12. Сон
Я видел сон мучительный и странный, Что я… что я уже не гражданин, Что воли свет был только сон обманный: Он поманил землей обетованной, И нет его… исчез он… Я один В сырой тюрьме — в унылом каземате Лежу и слышу: где-то часовой За дверью ходит… звуки, словно в вате, Заглушены… Я скрипнул на кровати Железной. Встал. «Я брежу? Что со мной?» — Шепчу впотьмах… Иду к глазку дверному… Прильнул. Смотрю: солдатик со штыком Идет к глазку… такой простой, знакомый… «Товарищ! Друг! Скажи мне, где я? Дома?» — Кричу ему… Товарищ сапогом Ударил в дверь и крикнул зло-сурово: «Я дам тебе товарищ! Прочь отсель! Нам говорить не велено ни слова…» — И заходил по коридору снова… Я лег в тоске на голую постель, — Закрыл лицо дрожащими руками И застонал… нет, горестно завыл… Я сердце жег горячими слезами… А часовой железными шагами Всю ночь, глуша их ватою, ходил… «Новый Сатирикон». 1917, № 31. На высоте
Отчизна! Будущность твою Как рассказать? Великой тайной Ты смотришь в душу, в мысль мою, И трепет <я?> необычайный В душе мятущейся таю… Встречая восходящий день, Как в небе грозовую тучу, И сам расту в сплошную тень, Взбираясь яростно на кручу, Но где предельная ступень? Какая тьма и высота! И сердце замирает жутко. Что здесь? Господь иль пустота? Бесплодно спрашивать рассудка, Когда Сам Бог сомкнул уста. 6 августа 1917 Газета «Русская мысль», 10–16.07.1997, № 4182.
«Давно спустилась ночь, а я сижу у входа…»
Давно спустилась ночь, а я сижу у входа Жилища своего. Мне сладок этот час. Люблю тебя, великая Природа, Безмолвною, в сиянье звездных глаз, С короной месяца, текущего к звездам И серебро роняющего в воды. Тогда я чувствую, что небо — светлый храм, Храм Вечности, Бессмертья и Свободы… И верить я готов, что на земле томясь, В исканьях и тоске по светлому чертогу, Его почую я в последний жизни час, И дух мой, дух отдам не смерти я, а Богу. Печаль мира
Колыхалися сонные травы… цветы аромат источали… Солнце положенный круг по небесной пустыне свершало… И струилися тихие воды… и туманились зыбкие дали… Ночь неслышно сходила на землю, и звездное море сияло… Там, в мире земном и небесном, было все, как всегда, неизменно: Умирали, рождалися люди, боряся за жизнь неустанно… Пели песни поэты-безумцы о счастье любви вдохновенно… Мудрецы же вещали о Боге, о Смерти, о Жизни туманно… И стояло над миром огромное облако мертвой печали И курилось медлительно-дымно и взору земному незримо… И туманилось яркое солнце, и звезды печально дрожали… И рыдали, и воды, и травы в глубокой тоске неслышимо… «Я начинаю видеть все ясней…»
Я начинаю видеть все ясней, Смотрю, как в глубину воды хрустальной — И вижу дно: на дне покой печальный, Как бы гробницу пережитых дней. И образ мой живущий вижу я На дне былого четко отраженным Как бы живым в гробницу погребенным, Узнавшим смерть во глуби бытия. И в душу мир огромный и пустой Глядит не чудом, не живою сказкой, А мертвою и грубо пестрой маской, Что нам на святках кажется живой. 1917 Мансарда. М., 1992.
«Услышь мою молитву, Боже мой…»
Услышь мою молитву, Боже мой, — Не за себя молю, мне ничего не надо, Но даруй мир отчизне дорогой, — Всем даруй мир, мир прочный, мир святой, Как в зной палящий сладкую отраду… Да будет мир достоин всех скорбей Великого подвижника-народа: Останемся друзьями у друзей, И пусть преломится меч вражий у дверей России славной, где горит Свобода… Господи, ответь!
Поет железо, сталь и медь… О, крови музыка слепая, Зачем поешь ты, оглушая, И нас, и небеса, и твердь?.. Кто ослепленный, неразумный, В руках держащий камертон, В порывах ярости безумной, Всем задает кровавый тон? Кто это чудище слепое? Кем рождено в проклятый час? Кто разгадает это злое, Что, ослепляя, душит нас?.. Не звери мы, но словно звери, В слепой безумствуя борьбе, Во что мы божеское верим? Что носим светлого в себе? Мы образ божеский теряем, Все детски-светлое губя, Распяв Христа, мы распинаем Теперь в безумии себя… Что за проклятье тяготеет Над нами?!. Господи, ответь!.. Я слеп и глух… язык немеет… Поет железо, сталь и медь… Россия, бедная Россия!.
Живу в тревожном напряженье. Событий безудержный ход Считает каждое мгновенье, И день идет за целый год… В душе моей то темный ропот, То веры светлый серафим, Но чаще я молитвы шепот Сливаю с ропотом глухим… Россия, бедная Россия, Люблю тебя с больной тоской, Твои мгновенья роковые Сливаю я с моей судьбой!.. Что для меня вся радость жизни, Когда в слезах лицо твое?! Померкнет лик моей отчизны, Померкнет и лицо мое… Твоею радостью я светел И темен горестью твоей: Ты — мать! и сын чтоб не ответил На горе матери своей?! «Жизнь для всех». 1918, № 1. Россия
Убили Мать мою, убили, За что убили Мать мою?! Лежит в крови, в дорожной пыли, В родных степях, в родном краю. Высоко коршуны над нею, А ниже воронье кричит, И я рыдать над ней не смею, Как мне сыновий долг велит. И подойти я к ней не в силах — Я сам упал, лежу в пыли, Лишь ветер на родных могилах Туманом плачет из дали. Зачем печальным тихим звоном Еще монастыри звенят, Зачем с последним горьким стоном Готовят горестный обряд? Быть может, рано, рано, рано! Быть может, мертвая жива! Быть может, с горького бурьяна Ее доносятся слова?! О, развяжите мои руки! Я встать хочу, хочу пойти! Пойти на зов, на крест, на муки И мертвую хочу спасти! Убили Мать мою, убили, За что убили Мать мою?! Лежит в крови, в дорожной пыли, В родных степях, в родном краю. 1918 http://www.rvb.ru/np/publication/01text/01/01chernov.htm
«Замело тебя снегом, Россия…»
Замело тебя снегом, Россия, Запуржило седою пургой, И холодныя ветры степныя Панихиды поют над тобой. Ни пути, ни следа по равнинам, По сугробам безбрежных снегов. Не добраться к родимым святыням, Не услышать родных голосов. Замела, замела, схоронила Всё святое родное пурга. Ты, — слепая жестокая сила, Вы, — как смерть, неживые снега. Замело тебя снегом, Россия, Запуржило седою пургой, И холодныя ветры степныя Панихиды поют над тобой. 1918 http://www.rvb.ru/np/publication/01text/01/01chernov.htm
«Кто плена своего не чует…»
Кто плена своего не чует, Кто не глядит в решетки глаз И о свободе не тоскует В рожденья миг и смертный час? Кто, слыша крик новорожденных, Не содрогается душой За них, невинно обреченных Принять великий плен земной? И кто, хоть раз вися над бездной И видя смерть не издали, Не проклинал свободы звездной Проклятьем пленника земли? 1918 «Я чувствовать устал…»
Я чувствовать устал, Я душу утомил, Измучил душу я Касаньем неустанным Ее тревожных струн. Мне жаль, что я любил Так страстно жизни бред, И так наивен был, Что Вечного искал В мгновенном и обманном. Теперь смотрю в себя И вижу: ничего Нет Вечного во мне! Одни воспоминанья Плывут разрозненно: Дар скудный от всего, Что было таинством Для сердца моего, Бессмертно сладостным, Святым очарованьем. Бесцельно было все! И в этом ужас мой: Я строил вечный храм Из призрачных видений. Сам призрак, бред и сон, Я плачу над собой, Смеюсь и плачу я, Объявши мир пустой Бесцельным трепетом Последних вдохновений. 1919 «Новое литературное обозрение». 1993, № 5.
Россия
Я пойду искать тебя, родимая, Далеко пойду, моя далекая. Ты в безвестность побрела, гонимая, Побрела убого-одинокая. Побрела ты с посохом коряжистым, В лапотках, с сумою-перекидочкой, С сухарем в суме-то, с черство-кряжистым, С сахарком муслистым: два огрызочка. К сумочке посудинка жестяная, Чтоб чайку попить в пути, привязана. Для тебя земля обетованная Далями туманными завешена. Обслезились очи гнойно-пыльные В даль-туман смотреть с утра да до ночи. Но поют тебе ветры ковыльные О великой, о Господней помочи… Я пойду искать тебя, родимая, Далеко пойду, моя далекая. Ты в безвестность побрела, гонимая, Побрела убого-одинокая. 1919 «В этот страшный час, в этот жуткий час…»
Евгению Кропивницкому
В этот страшный час, в этот жуткий час Не подымешь рук, не откроешь глаз: На руках висит стопудовый гнет — Вольный волею богатырь-народ, А глаза, глаза, что смотрели в день, Ослепила ночь, придавила тень. Разгулялася непогодушка, Сиречь — русская воля-волюшка, Ветром-посвистом прокатилася, Как осенний лист закрутилася… И как темный лес, зашумел бурьян, И, клубясь, плывет из ложбин туман… Все смешал-склубил, как метелица, Белым саваном смертно стелется… В этот жуткий час, в этот страшный час Не подымешь рук, не откроешь глаз. Москва, 6 июня 1920 Газета «Русская мысль», 10–16.07.1997, № 4182.
Народу израильскому
Твой лик в тенях, но все черты Лица чеканно-неизменны: В них отблеск вечной красоты, — Резец художника нетленный. Да, есть приниженность к земле: — Не от бессилья иль паденья, Но оттого, что на челе Рубцы кровавого мученья. «Пламя». 1920, № 20. «Не приду к тебе, Господи, снова…»
Не приду к тебе, Господи, снова, Как бывало к тебе приходил. Не найду в сердце тайного слова, — Это чудное слово — забыл. Не горит в сердце детская нежность, — В сердце мука распятой любви. А одежды моей белоснежность — И в грязи, и в слезах, и в крови. Ты ушел от меня в бесконечность, Ты забыл, Ты оставил меня. Не зажжет эта страшная вечность Путеводного в сердце огня. 1920 «Глоток моей жизни…»
Глоток моей жизни, Я знаю — отрава. И каждый мой шаг — Роковая ступень. Любовь и надежда, И гордость, и слава В одну неживую Сплетаются тень. И все мои мысли — Ребяческий лепет, И все мои чувства, Как пена волны, — И муки горенья, И радости трепет — Великой пустыни Миражи и сны. 1920 «Новое литературное обозрение». 1993, № 5.
Листопад
Листопадный гульный ветер. Буреломный шум в ветвях. Рук изломность в взмахах ветел. Плач земли и смертный страх. По разметанным просторам Вздыблись клочья ковыля. Ходит, пьян, по косогорам Дух разбойного жилья… Бесприютный, где ночую? Колокольного села, Как в метелицу глухую, Мне не бьют колокола… Только ветер листопадный Ошалело бьет в набат И, как свежей крови пятна, Листья по ветру летят… И крестов погостных руки Ветер гнет во все концы, Словно, встав, в безумной муке Закрестились мертвецы… <1921>. «Знамя». 1921, № 9. «Я в небесах не вижу Бога…»
Я в небесах не вижу Бога: Там бездна бездн, огонь и тьма; Хаоса вечная тревога, И мысли вечная тюрьма. О, сколько мыслей возлегало Туда — на высоту высот — Хаоса тьму и огнь взрывало И звездный измеряло ход. Но, проникая в бесконечность, Не видело пути конца: За вечностью вставала вечность Без выявления Творца. И в необъятности безликой, В холодной, одинокой тьме, Металось горестно и дико, Как в тесной и глухой тюрьме. <22 марта> 1920 «Ни жизнь, ни смерть, ни забытье…»
Ни жизнь, ни смерть, ни забытье, А сердце хочет жить, Чтобы слепое бытие Сознаньем озарить. Все окна полдень отворил, — Как храм светла тюрьма! Я все глаза души открыл, А в душу хлещет тьма. 7 мая 1921 «О, эта даль! — она обманна…»
Все жду весны давно, давно, Но нет весны в тревожных далях. Е.Кропивницкий
О, эта даль! — она обманна: Ее лазурь и глубина Как будто нам поет: «осанна!» — Но бездна в ней отражена. Иди на даль — она отступит, Иди на свет — потухнет он. Нас тьма, нас смерть, нас бездна крутит Безумным колесом времен. Оно — и солнце завертело, И эти звездные миры. И каждый миг — лишь злое дело Жестокой и слепой игры. Не знаю, было ли начало, Не знаю, будет ли конец, — Но сколько в эту бездну пало Остановившихся сердец! Всем неизбежное паденье, Всех бездна бездной обняла, И нет таких высот спасенья, Где б удержаться жизнь могла. 15 декабря 1922 Мансарда. М., 1992.
«Из вечности зова не слышу…»
Из вечности зова не слышу: Безмолвна небесная высь. Но месяц восходит все выше, Но звезды все так же зажглись. И плачет душа: для кого же — И месяц, и трепет огней?.. Я чувствую, как я ничтожен, — Ничтожен, ненужен, ничей! И гордое слово — «сознанье» — Меня не утешит ничуть… Иду я пустыней молчанья — И горек, и страшен мой путь. 1923 «Новое литературное обозрение». 1993, № 5.
«Я не пойму: звезда, пустыня, море…»
Я не пойму: звезда, пустыня, море, — Что это — разум? Бог? Обман? На этом неразгаданном просторе Бессмыслия блистает океан. Кто нам сказал, что мы отображаем Бессмертное в бессмертном бытии? Что знаем мы, когда ещё не знаем, Что мы? Кто мы? И для чего пришли? Есть страшная железная преграда — Молчание. Нам некому сказать, Что мы идём, куда идти не надо, И знаем то, чего не стоит знать. 1924 http://www.rvb.ru/np/publication/01text/01/01chernov.htm
«Мир необъятный и безмолвный…»
Мир необъятный и безмолвный, Твои я слышу голоса. Но как понять, что ропщут волны, Поют ветра, шумят леса? Косноязычный, нелюдимый, Угрюм и страшен ты в ночах. Твой блеск полночный нестерпимый, Как страшный сон в моих глазах! Горящий ужасом и тайной, Кто ты, от вечности немой? Кто ты, о, друг необычайный? Кто ты, о, враг жестокий мой? 1924 «Я сын земли, я так люблю земное…»
Я сын земли, я так люблю земное. О мать моя, земля, поведай мне, Зачем живу, чем связан я с тобою, Могу ли жить я жизнию иною — <…………………………………… > Ах, ты молчишь, земля моя родная, И странно мне молчание твое. О мать моя, живая неживая, Какая жизнь к тебе влечет глухая, И что в тебе мое, что не мое? 1925 Мансарда. М., 1992.
«Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому…»
Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому, Сквозь мрак, и пустоту, и мысли плен Пришел к себе. Как хорошо: я дома, Среди родных меня приявших стен. Чего искал? Зачем себя покинул? Зачем родной порог переступил? И сердцем я и мыслью мир окинул, — И мир меня бессмысльем подавил. И был один я, жалкий и угрюмый, И было страшно мне сознанье бытия. Но дома я — теперь легко не думать, И просто чувствовать, что мир, что жизнь, то — я. 1925 «Новое литературное обозрение». 1993, № 5.
«Бесконечность, беспредельность…»
Бесконечность, беспредельность, В сердце — ужас и смятенье. Жизнь — великая бесцельность, Мир — плывущее виденье. Я предвижу в отдаленьях, Я предчувствую в веках Жутко-стадное смятенье, Дикий и животный страх. От бесцельности великой, В боль единую слиясь, Род людской безумно-дико Зверем взвоет в страшный час. Мысль, дитя мое родное, Жалкое мое дитя. Видишь — ужас пред тобою, Ужас вся судьба твоя. Бесконечность, беспредельность, В сердце — ужас и смятенье. Жизнь — великая бесцельность, Мир — плывущее виденье. 1926 Мансарда. М., 1992.
«Прости меня, прости меня, Господь…»
Прости меня, прости меня, Господь, Что я в гармонии твоей не понял сладость: Не духом принял я твою земную плоть, Не духом принял я твою земную радость. Я чувственно смотрел, я чувственно алкал, Я слушал чувственно не утончая слуха, Я грубо чувствовал, я грубо постигал, В твою земную плоть не проникая духом. И от земли устав, я так к мирам иным Мечтою уплывал, того не понимая, Что все, что мы зовем и тайным, и земным — Все в духе вечности живет не умирая. 5 августа 1926 «Как будни зимние, притихла жизнь моя…»
Как будни зимние, притихла жизнь моя, И в сердце тишина безмолвна и сурова. Покой! Немой покой! Живу как пленник я В темнице чувств своих, без песен и без слова. Что мне сказать себе? Что мне сказать другим? Все лучшие слова и сказаны и спеты. Давно душа моя живет одним былым, Живет в безмолвии, не требуя ответа. Не в силах я прильнуть к груди родной земли С тем чувством благостным, с тем чувством несказанным, Как в годы юности, когда в душе цвели Любовь и красота цветком благоуханным. В молчанье тягостном проходит день за днем. Живу, день ото дня ничем не отличая… А жизнь огромная, как океан кругом, Шумит, шумит… шумит не умолкая. 23 декабря 1938[3] «Новое литературное обозрение». 1993, № 5.
ИЗ ТЕТРАДЕЙ, ХРАНЯЩИХСЯ В АРХИВЕ БРЕМЕНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Из цикла «Осенние стихи»
«В шуме листьев увядающих…»
В шуме листьев увядающих, В желтой дали сжатых нив, В бледных зорях, тихо тающих, Я ловлю один мотив — Грусти, нежности пленительной, Одинокости немой, Тишины успокоительной, Безнадежности родной. Я к цветку, к листку увядшему, Сам увядший, сердцем льну: Сладко сердцу отзвучавшему Погружаться в тишину… 1913 «Осенних зорь, осенних красок грусть…»
Осенних зорь, осенних красок грусть, Осенняя заря — моя любовь и мука! В тебе печальная, безмолвная разлука Со всем былым, ушедшим в дали… Пусть!.. Я сердцу говорю: пусть миновали дни Весенних зорь… Душа глядит в былое… Но в трепетных стихах я чувство молодое Еще хочу воспеть так ярко… Обмани! О, обмани себя, поэт, стихом, Найди в поэзии и молодость, и силы!.. Растут стихи у холода могилы, Где жизнь давно уснула под крестом. 1914 Из книги «В темном круге»
К космосу
И нет в творении творца И смысла нет в мольбе! Ф. Тютчев
Да… больше нечего сказать! Пылая в бездне несказанной, Зачем слова? К чему взывать? О, кто нас может услыхать В сей бездне горестной и странной! Ответит эхо — и замрет. И день, и ночь — одна могила. Никто нас в мире не спасет, Никто с небес к нам не сойдет. — Безумствуй, огненная сила! Рождай сознанье — мысли взмах, — И с высоты бросай в бесцельность; Испепеляй нас в дым и прах; На нашем пепле и костях Блюди свою слепую цельность. 20 февраля 1927 «Покрыло бескрылие душу мою…»
…И неизвестно, где он. Е. Кропивницкий
Покрыло бескрылие душу мою: Исчахла надежда на помощь Твою; Истаяли слезы в бесплодной мольбе, Все жутче — и злоба, и скорбь о Тебе. Живое в душе исчезает, как дым… И все неживое крадется живым… И падают — солнце и звезды во тьму… Я жив или мертв? — Ничего не пойму! <1925> К Вечернему Богу (Сонет)
День отошел в безмолвие и тени, Намек на свет оставив о себе. Вечерний Бог, моей молитвы пени Не отвергай: я так устал в борьбе! Вечерний Бог, доколь взывать к Тебе! Доколь склонять молитвенно колени Перед Тобой, в тоскующей мольбе? Скажи, — где скрыл небесные ступени Ты к алтарю Своей живой Любви — К последнему прибежищу людскому? Взгляни: я здесь в пыли, в слезах, в крови, — Куда идти созданию земному? Я вижу свет Твоей Любви-зари. Вечерний Бог, откликнись, говори!
