«Если бы можно было…»
Если бы можно было Перелетев столетья, Перелетев могилы, В теле восстать ином. Как прилетают в клети Голуби с вестью к милой, Как прибегают дети С песнями в отчий дом! «Как блеклые стебли, колеблются мысли…»
Как блеклые стебли, колеблются мысли, Колеблются глуби, колеблются выси, Лениво колеблются бледные ветлы, Колеблются блики над заводью светлой, Под ветлами лебедь колеблется белый, Колеблются волны, колеблется тело, Колеблется всё, что покорно простору, И сердце твое заколеблется скоро. «Я боюсь, что яблоневым цветом…»
Я боюсь, что яблоневым цветом, Сиротливой песенкой щегленка, А не летом, не румяным летом, Не осенней паутиной тонкой… Я боюсь, что яблоневым, сочным, Медоносным, розовым и свежим, В час, когда неотразимо нежен Этот мир в сияньи непорочном… Я боюсь, не осенью, не летом, А под всплеск весенних белых клавиш Пряным, сладким яблоневым цветом Ты меня когда-нибудь отравишь. Стена
Порыжевшая от времени стена Возвышается у самого окна, Улыбается, приветствуя лучи, Обнажая желтозубо кирпичи. Вся в морщинах, в черных впадинах она, Письменами давних лет испещрена. И сегодня как-то явственнее след Всех тревог и всех невыплаканных бед. Оттого ль, что эта старая стена Светлой жалости лучом озарена, Оттого ли, что прильнув к морщинам плит, У стены бездумно яблоня грустит. Жемчужина
Нежит жемчужина взор претворенною в радость печалью, Жен озаряет земных матовым блеском любви. Но лучезарней стократ переливы страданья людского, Но ожерелье из слез носит Царица небес. Твоя комната
Уродцы-кактусы танцуют на окне, Смешные скорченные гномы. Широкая софа причалила к стене, — Корабль, в ночную даль влекомый. И фолиантами отягощенный стол, И классики в обложке синей, И Флавий на столе, и лампы ореол, Как солнце над твоей пустыней. Проходит часто здесь веселый караван, Шагают важные верблюды, И смуглые купцы из неоткрытых стран Исполнить рады все причуды. И только иногда проносится самум, Удушливой швыряясь пылью, И кактусы дрожат, и горный слышен шум, И пальмы клонятся в бессильи. «Настоем неба крепким и густым…»
Настоем неба крепким и густым Упился день и стал еще печальней. Как многогранный колокол хрустальный, Оранжерея светится сквозь дым В ней до сих пор затворницей весна Благоухая нежится без неба. День отсинел и, кажется, что не был, И стеклянеет влажно тишина. И в тишине так внятна дробь дождя, Так пряней запах мяты и корицы, И так легко соблазну покориться, Средь орхидей и кактусов бродя. Пусть только миг дано продлиться сну И никогда не будет повторенья, Но видеть вновь то робкое горенье, Той первой встречи первую весну… «Прибоем снов вспененные покровы…»
Прибоем снов вспененные покровы Подушек легких. Жар и полубред. Лежишь, грустишь под тяжестью лиловой Часы стоят. Замешкался рассвет. Все ночь да ночь! Соседка с ундервудом И детский плач за дальнею стеной. Автомобиль случайный с грозным гудом Проносится по пустоши ночной. Нет, не грусти, что двор так мал и тесен! Мир — не квадрат, очерченный окном. В тумане дня и в сумраке земном Такой простор для плача и для песен! Так хорошо почувствовать вблизи Свой смертный час, безветренный и ясный! Но над судьбой душа твоя не властна, И не поднять визгливых жалюзи. «Бессонница… Тревожно бредит дом…»
Бессонница… Тревожно бредит дом. Исходит пес в истошном хриплом вое, Томится ночь под звездным колпаком, И бег часов, как сердца перебои. Трещит мотор, как четкий пулемет. Заполнен сумрак уханьем орудий. Далекий зов… О, кто его поймет! Услышит кто тоскующих о чуде! Сомкни глаза! Забудь телесный вес, Забудь себя, развейся и исчезни В купели звезд, в прозрачной зыбкой бездне! Не подымай с грядущего завес! «Как стекол боль в заплаканный, осенний…»
Как стекол боль в заплаканный, осенний, Дождливый день, как призраков томленье, Как вечного забвения река, Как пламя свеч великого Пятка, Пылающих над скорбной Плащаницей, Как черный сон, что осужденным снится, Как тихий свист летящего копья, Как взмах косы, как смерть — печаль твоя! «Так раскрываются лишь Царские Врата…»
Так раскрываются лишь Царские Врата, Так всходит чаша золотая, Так неустанно от подножия креста Молитвы отлетают стаей… Так с пастбища под колокольный звон стада К вечерней тянутся прохладе. Так с неба падает звезда, Так масло теплится в лампаде… Так из святилища твоих певучих уст Звенит призыв запретных далей. Но разоренный дом как древле слеп и пуст И верен призракам печали… «Думаешь, по улице мы с тобой гуляем…»
Думаешь, по улице мы с тобой гуляем, Пьем, едим, смеемся, спим и в гости ездим! Это заблужденье! И давно мы знаем, Что летим навстречу золотым созвездьям. И, должно быть, вечно мы бы так летели, Если бы не этот запоздалый выстрел, Если б не дробинка, что застряла в теле, Если б не усталость, что пришла так быстро. Помнишь рой свинцовый! Помнишь, как растроясь, От беды скрываясь, вновь расправил крылья И на юг умчался журавлиный пояс! Только мы отстали, изошли в бессильи. Это не улыбка… Это — кровь сочится. Это не беспечность… Это — агония! Это две большие голубые птицы С плачем ниспадают на поля нагие. «Горевать и плакать мало толку…»
Горевать и плакать мало толку И ничем ушедшим не помочь. Но люблю рождественскую елку, Что горит в евангельскую ночь. И во мне такое же пыланье, И в таком же чуждом мне краю Без корней, без соков, без желаний На кресте поверженном стою. «Ничем, ничем, ни призрачной улыбкой…»
Ничем, ничем, ни призрачной улыбкой Развеянных по небу лепестков, Ни приступом беспомощной и зыбкой Мольбы твоей, ни всплеском робких слов, Ни умиленьем, ни любовным жаром, Ни нежностью, расцветшей в сердце старом, Ни рокотом торжественных поэм, Ни солью слез — ничем, ничем, ничем!.. «Последнюю листву заплаканных берез…»
Последнюю листву заплаканных берез Легко мороз Своим хрустальным иссушил дыханьем. Мы станем С тобой такими, как они, — увянем, Такими же мы станем, как листва, И в ночь посыплются истлевшие слова С сухим и устрашающим шуршаньем. «Из опротивевшей норы…»
Из опротивевшей норы, Вдыхая едкий запах гари, Сквозь дождь, туманы и пары, Чтоб где-нибудь в укромном баре — И до рассвета… А потом У опустевших ресторанов, Ища растерянно свой дом И неожиданно воспрянув, В испуге крикнув: О, приди!.. О, Эвридика!.. И кромешный Завидев сумрак впереди, Понуро, горько, безутешно, Забыв достоинство и стыд, Столичным девкам на потеху, Не помня слов, не слыша смеха, Петушьим голосом навзрыд. «С тем горьковатым и сухим…»
С тем горьковатым и сухим, Тревожащим истомой темной, Что расстилается, как дым, Витая над моей огромной, Моей покинутой страной, С протяжной песнью сиротливой, В седую стужу, в лютый зной, Перекликаясь с черной нивой, С тем, что рыдает, как Орфей, О Эвридике вспоминая, С тем ветром родины моей Лети, печаль моя ночная! Элегия («Скоро тронется поезд, и как линии нотной тетради…»)
Скоро тронется поезд, и как линии нотной тетради Телеграфных столбов бесконечно потянется сеть, И послушные думы, расплетая волнистые пряди, Запоют однозвучно только слово одно: Умереть! Говоришь: Невозможно… Но раскаты надмирной печали, Но земные поклоны убегающих в вечность лесов. У заплаканных стекол мы так долго о главном молчали, Проплывающих далей заунывный мы слышали зов. Скоро тронется поезд, загремят, заскрежещут колеса, Заколотится сердце под щемящий раскатистый стук И вдруг судорожно замрет… И не станет ни слов, ни вопроса, И уже безнадежность в этой муке заломленных рук. Элегия («Все о том, что годы, что сребристы…»)
Всё о том, что годы, что сребристы, Вечера, что поздно… Всё о том! Бьются волны в грудь твою, как в пристань, Угрожая штормом и дождем. Всё о том, да всё о том, что в тесном, Деревянном, черном и простом… А потом в огромном, неизвестном, Молчаливом небе… Все о том! И о том, что ночь томится в плаче, И о том, что звезды так бледны, И о том, что в мире все иначе, Что незрячим снятся только сны. «А ведь когда-нибудь, друзья…»
А ведь когда-нибудь, друзья, Как в океан впадают реки, А ведь когда-нибудь и я, И я когда-нибудь навеки! И в звездных сферах бытия, В хрустальных сферах Птолемея, И я когда-нибудь, друзья, Перед Создателем немея… Друзья, друзья, когда-нибудь В Его премудрости бездонной, В пучине черной утонуть Суровым роком осужденный!.. Увы, когда-нибудь и я, Как в океан впадают реки, И я когда-нибудь, друзья, Когда-нибудь и я навеки! «Без упрека… Покорно… Но пойми же — навеки, навеки…»
Без упрека… Покорно… Но пойми же — навеки, навеки!.. И, как облак, растаяв в голубой колыбели зари, Где смежают светила величавые бледные веки, И дрожат их ресницы, и доносится голос: — Умри!.. — Без упрека… Покорно… Как прохладен заоблачный воздух! Как безветренно сердце! И как близок, как близок твой час!.. И текут по ланитам золотые падучие звезды, И скорбит бесконечность в мириадах заплаканных глаз. Ноябрь
1. «И тогда в холодную могилу…»
И тогда в холодную могилу Опустили солнце, и тогда Ветер пел гнусаво и уныло Над хрустальным зеркалом пруда. И тогда, содрав с себя одежды, Охал дуб, молясь за упокой, И, простясь с последнею надеждой, Ввысь грозился старческой рукой. И тогда луна не восходила, И тогда по зябнущим полям, Чуть виясь, из звездного кадила Голубой курился фимиам. 2. «Ни к чему!.. Напрасно!.. Невозможно!..»
Ни к чему!.. Напрасно!.. Невозможно!.. Но душа не хочет этих слов, Этих слез надломленности ложной! И закат по-новому суров. Облака, скрывающие звезды, Скрыть не могут вестников благих. Свод высок, хрустален горный воздух, И прибой торжественен и тих. Как песок в прилива час прекрасный Зыбью строк исчерчена тетрадь. Мир поет. Молитвы не напрасны. И душа не хочет умирать. «Что-то душой забыто…»
Что-то душой забыто, Только не знаю — что, А все, что ей открыто, Все это — не то, не то… Увы!.. Позабыто что-то, Да как догадаться — что! Никто не поймет заботы. Заботы моей, никто! Может быть, ангел нежный Коснулся души во сне… Может быть, ветр прибрежный В дверь постучал ко мне… Может быть, все, что было, Может быть, все, что есть… Вот и ловлю уныло Дрогнувшим сердцем весть. Да, что-то душой забыто, Только не знаю — что, А все, что ей открыто, Все это не то, не то… «Разуверение… На бездыханном лоне…»
Разуверение… На бездыханном лоне Безвольной бабочкой свисают паруса. Слагаются в ладью покорные ладони. В потупленных глазах вечерняя роса. Как долго плыли мы к изменчивой Авроре! Как много призраков в неверной глубине! Но сердце сетует. Его снедает горе По том утерянном, по том ушедшем дне. Увы!.. Поверьте же, что молодость обманна, Что поздней осенью правдивей зреет стих, И есть в Послании седого Иоанна Три слова Вечности. Вы помните ли их!.. ЖАТВА. Третья книга стихов. (Париж, 1953)
Анна Белоцветова. Предисловие
Нежит жемчужина взор претворенною в радость печалью, Жен озаряет земных матовым блеском любви. Но лучезарней стократ переливы страданья людского, Но ожерелье из слез носит Царица Небес. (Из «Шелеста»)
Ушел из жизни большой поэт. «Он пролетал через жизнь», — сказал о нем один критик. Вернее, пролетел. Но пролетел он не как бездушный фейерверк, а — с большим певучим сердцем, отзывавшимся на всю боль нашего разорванного мира. Он пел, как Орфей в преисподней. «Его стихи завораживают», — говорил один знаток русской поэзии, ставя Николая Николаевича в ряд русских классиков. И не он один. Это завораживание поэтическим словом пережили в большей или меньшей мере все слышавшие поэта. Но орфизм его поэзии не был языческим: он рождался из подлинно христианского истока, он был современным в лучшем смысле этого слова и потому звал в будущее. Отсюда поражавшая иных чистота его поэзии. И поэт Божьей милостью сознавал, откуда его Дарование, и не искал для себя славы. В этом — секрет его «шапки-невидимки», в которой он, поэт и философ, прошел по жизни, прошел, уязвленный всеми проблемами времени и вечности. Поэтому и темы его поэзии вечны: Бог, смерть, любовь. Это трезвучие слышно как в изысканнейших формах его поэтического слова, так и в предельной простоте выражения его последних стихов.
Пророческим оказалось стихотворение: «Я боюсь, что яблоновым цветом»: лебединая душа поэта действительно отлетела «не осенью, не летом, А под всплеск весенних белых клавиш», «В час, когда неотразимо нежен Этот мир в сиянье непорочном»…
«В дубовом иль просто сосновом?..»
В дубовом иль просто сосновом? О, сердце, не все ли равно!.. Возможно ль беспомощным словом Объять, что душе суждено, Возможно ли смертным помыслить О том, что случится потом! Возможно ли звезды исчислить, Постичь серафический гром!.. Возможно ли твари ничтожной Вступить на тот огненный путь!.. Одно только сердцу возможно: Пропеть и навеки уснуть. «Грусть, широкая как Волга…»
Грусть, широкая как Волга… Все мы смертны. Ну, так что ж!.. Слишком горестно и долго Все о смерти ты поешь. Посмотри, как над равниной Занимается заря! Посмотри, как журавлиный Пояс кружится, паря! Счастлив будь, как эти птицы! Вместе с ними улети!.. Хорошо порой грустится, Хорошо дремать в пути. Хорошо играть в мажоре, Хорошо любить и сметь. Да, но как же наше горе?.. Да, но как же, как же смерть?.. «Чем я сердце успокою?..»
Чем я сердце успокою? Чем тревогу превозмочь? Смерть стучит мне в грудь клюкою, В грудь клюкою день и ночь. Ты живешь, поешь и дышишь, Но бегут, текут часы. Взмахи маятника слышишь? Слышишь грозный звон косы? Слышишь, слышишь, как стучится Прямо в сердце смерть твоя, Как томится в клетке птица, В прутья крыльями бия? Смерть в твое стучится сердце, Сердце-птица рвется прочь. Распахни пошире дверце! И умчится птица в ночь. «Дух-Орфей, Ты снова в преисподней…»
Дух-Орфей, Ты снова в преисподней, В хороводе призрачных теней. С каждым днем все шире, все свободней Ты поешь в груди моей, Орфей! Для Тебя, о, песнопевец мира, Я раскрыл, как встарь, свою тетрадь. Ты во мне, и плоть моя лишь лира, На которой призван Ты играть. «И прозвучало вдруг: “Восстань!..”»
И прозвучало вдруг: «Восстань!» И всколыхнулся сумрак зыбкий, И Кто-то сжал мою гортань, Как музыкант сжимает скрипку, И заскользили по струне Вдруг чьи-то трепетные пальцы, — И я запел, и стали мне Близки все робкие скитальцы, Все, приведенные судьбой Дрожать и млеть в тисках у Духа, И петь, и чуять под собой Творца внимающее ухо. «Как рыболов в углу своем один…»
Как рыболов в углу своем один, Весь — ожиданье нового улова. Вот, вот всплывет из девственных глубин Огромное, чешуйчатое Слово. Но вещей Рыбы призрак голубой Под зыбью слов неслышно проплывает, И вновь звенит серебряный прибой, И волн печаль утесы омывает. Муза («Снова стихи, голубые, небесные розы…»)
Снова стихи, голубые, небесные розы. Медленно льется ручей полуслов-полузвуков. Грустная муза, соперница трезвенной прозы, Снова поет, в колыбели тоску убаюкав. Сладостны слезы, и с ними душа не боролась. Долго внимала она воркованью свирели. Мерно шумели над нею дремучие ели, Плакал далекий грудной переливчатый голос. Молчание («Молчит Творец. Молчит небесный хор…»)
Молчит Творец. Молчит небесный хор, Молчит судьба. Молчит земной простор, Молчит береза под моим окном. Молчит мой дом, объятый зимним сном. Молчит моя огромная страна. Молчит над ней бездомная луна, А за луной, суровая, как смерть, Всегда молчит насупленная твердь. И ты, и ты, о, грусть моя, и ты, Молчишь и ты во власти немоты, И ты молчишь в покинутом, ночном Пустынном сердце скованном моем!.. Благовест («Звон — сон многоблагодатный…»)
Звон — сон многоблагодатный, Боговдохновенный звон — песнь! Взмахи крыльев уху внятны. Как невероятно! — Он здесь!.. Взмах. Вздет! Все преобразилось, Преосуществилось: Сон, явь! О, воспой Господню милость! Полуоглушенный, звон славь! «Славою обетованного…»
Славою обетованного Купола золотоглавого, Мученическим предстательством Праведников и святителей, Подвигами и молитвами Голубя любвеобильного, Дивными, неизъяснимыми Милостями Богоматери Русь жива! «Так забываются грехи…»
Так забываются грехи, Так изливаются стихи, Так мир поет. Так, озаряя лик земли, Плывут в туманах корабли Благих высот. Пусть все продлилось только миг, Но в этот миг меня настиг Великий смерч. И я увидел очерк рей На ярком золоте морей, И жизнь, и смерть. «Закат. Волна. Толпа. Печаль…»
Закат. Волна. Толпа. Печаль. В багряную скатилось даль Светило скорбное. Оно Кручиной мира пронзено. Печаль. Закат. Волна. Толпа. Она к чудесному слепа. Она к чудесному спиной, Вдыхая жадно мрак земной. Толпа. Печаль. Закат. Волна. О, только бы немного сна В конце тернистого пути! А сердце?.. Сердце взаперти. Волна. Толпа. Печаль. Закат. Последний вздох… Последний взгляд!.. Ушло… Куда же ты, куда?.. И неужели навсегда?.. «Грозди грустно. Гроздь устала…»
Грозди грустно. Гроздь устала. Грозди хочется уснуть… Отчего же нас так мало, И так трудно дышит грудь!.. Гроздь прощально лиловеет, Тяжелея с каждым днем. Предзакатный ветер веет… Скоро, скоро мы уснем. И вино струей шипучей Из амфоры брызнет вдруг. Обреченность или случай — Нас не спросят, милый друг! «Сердце! Ты — как облако над нивой…»
Сердце! Ты — как облако над нивой, Над осенней нивою бесплодной, Как орлиный клекот сиротливый На вершинах горних в час восходный! Сердце! Ты — как колокол набата, На пожар сзывающий тревожно… Все, что мы утратили когда-то… Все, что оказалось невозможным… Сердце! Над пустынным пепелищем Ты грустишь о чуде воскресенья, Всем слепым, покинутым и нищим Ты твердишь, что в гибели спасенье!.. «Ветер гуляет по миру…»
Ветер гуляет по миру, Кружится ветер вокруг, Ветер безродный и сирый, Горестный ветер разлук… Ветер, вздымающий волны, Ветер, взвивающий прах, Ветер, томления полный, С вестью о дальних мирах… Ветер, внимающий жадно Песням мирской суеты, Ветер, как ты, безотрадный, Ветер, бездомный, как ты… Бессонница в поезде («—Кто стучит мне в грудь…»)
— Кто стучит мне в грудь так глухо? — Смерть старуха, смерть старуха. — — Кто стоит в дверях на страже? — — Все она же! Все она же! — — Кто глядит в окно так злобно? — — Мрак загробный, мрак загробный! — — Но ведь Бог сильнее рока! — — Он далеко! Он далеко! — — Он зовет к высокой цели! — — Неужели? Неужели? — — Парус гонит ветр небесный… — — Что ж так душно? Что ж так тесно? — — Ах, дождусь ли я рассвета!.. — Нет ответа! Нет ответа!.. — Лакримоза («Как пронзает печалью улыбка твоя, Лакримоза!..»)
Как пронзает печалью улыбка твоя, Лакримоза! Ты как мленье свечи пред бесстрастием мертвенных статуй, Как взыванье воздетых к Распятию глаз, как мороза Голубое дыханье, как все, что не знает возврата! Лакримоза! Ты как сладостно влажный, обласканный зорями воздух, Олеандровый, розовый воздух чужого заката Там, в далекой романской Кампанье, увы, Лакримоза, У немых катакомб, где останки любивших когда-то… Лакримоза! Ты как стон клавесина под лаской забытой кантаты, Ты как тленьем задетая, бледная, поздняя роза, Ты как слезы на блеклых ее лепестках, Лакримоза, Как роса на ресницах Любимой в час горькой утраты… «Сладостный новый Голос…»
Сладостный новый Голос В сердце родится вскоре, Голос как полный колос, Голос как в небе зори, Как золотой пшеницы Шорох на ниве черной, Голос как голубица Вскоре сойдет на зерна, Зерна высот стооких, Зерна любви воскресной. Только в сердцах жестоких Будет темно и тесно. Вскоре в тиши родится, Как голубое Слово, Как голубица-птица, Голос любви… «О всезабвении, о том, чего поэту…»
О всезабвении, о том, чего поэту Вовек не выплакать, о вздохе между строк… Все погрузимся мы в безропотную Лету, И все утешимся, кто в скорби одинок. Напрасно вороны слетаются к могилам. Напрасно каркают: «О смерти не забудь!» Весенним вечером на кладбище унылом Печаль бессмертия пронзает сладко грудь. Да, все забудется, и будет все напрасно, Не станет времени поплакать над тобой. Ты юной горлинкой, ты горлинкой бесстрастной Светло заплещешься в купели голубой. «О, как вместить…»
О, как вместить В одной судьбе любовь свою! Хотел бы жить Я много раз в земном краю, Чтоб много раз Встречать в скитаниях земных Светила глаз Таких единственно родных. Всегда дышать Одним дыханием с тобой, Всегда вкушать Твой воздух млечно-голубой! С тобой, с тобой Делить познанья горький плод, В веков прибой, Под всплеск летейских черных вод. Свой труд земной Тебе, Царица, подарить! Пребудь со мной, Пока времен творится нить! «Быть певцом Синая…»
Быть певцом Синая, Быть певцом Суда, Словом заклиная Грозные года. В темной преисподней, С верой в благодать Милости Господней Молча ожидать, Чтоб в мирской пустыне, Страждя до конца, Вестию о Сыне Пробуждать сердца. Быть певцом Синая, Быть певцом Суда, Петь о чуде, зная, Как близка беда.
