Записки о Голландии 1815 года

Третий мой хозяин, полковник национальной гвардии С. Жакоб, бывший также подполковником Наполеонова почетного легиона, и в котором моя счастливая судьба подарила мне любезного друга, приятнейшего товарища и умного человека, доставлял мне несказанное удовольствие, разделяя прогулки мои. С утра до вечера я бродил по ярмарке; усердие С. Жакоба не отставало от моего любопытства; мы вмешивались во всякую толпу, вслушивались в новости, или подходили к красавице, торгующей перчатками, снурочками, ленточками. Я покупал ненужную ленточку к часам, или лишнюю пару перчаток, дабы иметь удовольствие поговорить с нею, или потрепать ее по румяной щечке. Устав, садились мы у дверей какого-нибудь клуба (в каждый почти я был введен моим хозяином), – и тут являлись пред нами фигляры и музыканты показывать за несколько копеек искусство свое. Веселье изображалось на всех лицах, и оно было непритворное. Кто веселится, не имея определенного врвмени своему веселью, никогда не чувствует настоящего удовольствия, наполняющего сердца тех, которые целые месяцы трудятся для приобретения в год двух недель веселых.

Это народный праздник; и хотя дела на бирже продолжаются, но прочее все отложено; весь город с утра до вечера живет на улице – и хладнокровные голландцы, можно сказать, во всей силе слов веселятся на ярмарке.

Театр открыт каждый день: французские и голландские спектакли даются попеременно. В шесть часов идешь в театр, в 9 представление кончится и воксалы уже готовы на перемену удовольствия. Обширный сад иллюминирован по всем дорожкам, деревьям; огненные и цветочные гирлянды висят на воздухе; музыка гремит во всех углах сада; в беседках, в залах, на нарочно устроенных под открытым небом площадках танцуют; маленькие театры забавляют своими фарсами.

Однако на одном из сих театров я видел представление, которое возмутило мои чувства: жид представлял чрезвычайно сходственно Бонапарта и, подражая его телодвижениям и голосу, рассказывал о своих великих предприятиях, собирался исполнять оные; но толпа мальчишек, одетых во французские мундиры, после рабского повиновения отказывались слушать его, начинали издеваться и шутить над ним самым непристойным образом. Ненависть голландцев к французам и Наполеону заставляла их смеяться этим фарсам, но шутки сии низки. Лежачего не бьют, говорит наша пословица, а голландцы давно отвыкли от сражений – и не знают сего правила.

В два часа все утихает на улицах и в воксадах, один только стук деревянной щелкушки в руках ночного стража (Klaber-man) нарушает мертвую тишину, царствующую в городе.

К осени все загородные жители съезжаются и частные увеселения принимают начало; между мещанством и купечеством начинаются вечера и балы – вокладчину. Некоторые, и особенно дворяне, живут открытым образом, но число их невелико. Однако ж, они имеют также, как и везде, лакомый стол, прихотливых супруг, щегольские экипажи, званых и незваных объедал и живут, как говорится, умеючи, но у них, также, как и везде, дружелюбие, искренности и веселость потеряны: место оных заступают холодная учтивость, застольная острота – и скука. Часто за сими обедами предлагали мне смешные вопросы: как мы пишем, как одеваются женщины наши; даже, есть ли у нас воскресенье? – Странно, что все европейцы имеют особенные понятия о нас, русских, с тою разницею, что одни думают страннее других. Иные удивлялись чистоте выговора нашего и приятности наречия, воображая прежде, что русский язык есть не что иное как варварское лепетанье. Мы, русские, знаем даже, что в Гишпании едят Оллу-потриду и пляшут саробанду, что турки запирают жен своих, что караибы убивают отцов, что голландцы скупы и хорошо солят сельдей, что французы скоры и легкомысленны, – а каждый из европейцев глядит на нас до сих пор как на чудо: голландец удивляется, что у нас нет такой бороды, как у казаков, по коим он судил о целой нации; француз думает сделать вам чрезвычайную учтивость, сказав, что вы похожи на француза, а, кажется, оружие русских довольно показало характер и обычаи наши всей Европе.

Забава молодых людей состоит в охоте; летом Маас, окруженный болотистыми берегами и травою, поросшею выше человека, изобилует всякой дичиною. Осенью травят зайцов. Удивительное множество уток заставило некогда Вольтера в досаде на голландских книгопродавцев при отъезде его в Англию оказать: Adieu canaux, adieu canards, adieu canailles [15] , но ему отвечал некто; «Les canaux et les canards sont restés; la canaille est partie seulement» [16]

Письмо 8. Роттердам

Скажу нечто и о простом народе, но только мимоходом; к сожалению, я не знаю языка голландского, и потому не могу войти в подробности их жизни.

Увеселения народные просты и невинны; толпы молодых мужчин, женщин, ребят ходят по улицам и распевают песни, но пьянства и убийства не видал я ни однажды во все продолжение пятимесячного пребывания нашего в Голландии, несмотря на то, что в каждом почти доме шинки изобилуют джином, дешевым продуктом здешним. Есть, впрочем, род кулачных драк, увеселяющих чернь, особенно во время ярмарок: двое бойцов раздеваются до пояса, в каждый сжатый кулак, между пальцев снаружи всовывают по штиверу, истершемуся в листок от употребления и так начинают сражение. Здесь искусстве состоит не в том, чтоб наносить удары, но чтоб окровавить, исцарапать сколь можно более своего противника и тем принудить его к сдаче.

Одежда простого народа состоит из куртки, коротких штанов, деревянных башмаков и широкой шляпы; женщины убирают головы странным образом: полоса червонного золота в три пальца шириною огибает затылок и выходит вперед ушей завитками; уши обременены огромными серьгами того же металла; шея украшена несколькими цепочками также из золота. Странную противоположность составляет все сие убранство с коротенькими, не много ниже колен юбками и деревянными башмаками.

Между простым народом ведется еще обычай держать в домах кубышки, имеющие одно только отверстие, в которое опускаются деньги каждым членом семейства по произволу от избытка. Крайняя нужда заставляет разбивать кубышку и находить в ней посильное вспоможение. Оные обыкновенно или становятся в углу или вешают их на сенях, и каждый посторонний посетитель может невозбранно класть туда, что ему угодно.

Наши матросы весьма скоро подружились с добрыми голландцами, и можно было удивляться их разговорам. Бог знает на каком языке, который, однако же, был понятен тем и другим. Сначала русские, не привыкнув к обычаям радушных своих хозяев, сердились очень, что сии хотели их кормить травою, давали мало хлеба и оделяли так ими называемым дырявым сыром, оставляя для себя тот, который плотнее. Но когда мы растолковали, что спаржа и другие травы суть лакомства, коими хотели их подчивать, как любезных гостей – они помирились, но все лучше желали какой-нибудь похлебки и больше хлеба, нежели картофеля и зелени. Что же до сыру, то они никак не могли убедиться, чтоб сыр с дырочками был лучше плотного, которого, по словам их, один фунт стоил двух.

Здесь мало употребляют хлеба; картофель заступает большею частию место оного, и потому хлеб вообще нехорош, особенно ржаной, который пекут из худо перемолотой ржи.

Съестные припасы все дешевы чрезвычайно. В трактире за общим столом за 48 штиверов можно иметь обед, из четырех блюд состоящий, десерт из стольких же разборов плодов и полбутылки вина. За два гульдена можно иметь ночлег, чай поутру и вечеру, и обед.

Такая дешевизна и промышленность народная суть единственные причины, что здесь нет бедных, даже в городах нет нищих, иногда встречающихся за городом, да и там мальадтки и девочки, отправляющие это ремесло, просят милостыню более из шалости, нежели из нужды. Очень забавны эти толпы мальчиков: ежели им дадите две или три дойты, они отстанут, не сказав спасибо, если же откажете, они преследуют вас полверсты, превознося до небес щедрость, хваля великодушие и прося бога о ниспослании вам здоровья и долголетней жизни.

Простой народ чрезвычайно любопытен. Сначала несколько дней бегали за нами толпами, чтоб разглядеть хорошенько русских, – и теперь, когда уже прошло несколько месяцев нашему пребыванию, они окружают того из нас, кто остановится на улице.

Нравственность народная до сих пор мало уклонилась от законов целомудрия, честности и праводушия. Введенный французами разврат гнездится, как необходимое зло, в двух или в трех улицах. Правительство принужденным нашлось дозволить для своих гостей лучше небольшое количество жертв разврата, нежели запрещением оного развить соблазн повсюду. Ранние женитьбы, строгие законы противу соблазнителей и соблазненных, а более всего деятельная жизнь, которою здесь каждый обязан и природная флегма делают весьма редкими проступки сего рода.

Воровство и другие пороки чрезвычайно редки по тем же причинам. Важные преступления наказываются ссылкою в колонии, но здесь нет бедных, нет нищих – судопроизводство коротко – тюрьмы не образуют злодеев, и оттого здесь мало сих важных преступлений.

Казалось бы, несчастиям должно было опустошить Голландию, но, напротив того, оные удвоили ее население. Каждое неприятное происшествие, усиливая терпение голландцев, умножало их промышленность и сим самым увеличивало размножение народное. Притом же кроткая терпимость и строгие законы, обеспечивающие граждан в своих правах, привлекали сюда беспрерывно новых поселенцев. Нантский эдикт Людвига XIV противу гугенотов [17] прибавил к сей земле знатную часть поселения. Пространство 1164 квадр. миль, несмотря на нездоровый климат, обитаемо 5 126 400 жителей, и потому превосходит население всех в Европе государств. Однено же, сырой воздух, дым турфу и каменных угольев, делая голландцев флегматиками, заставляет их стариться прежде времени. Вы видите множество молодых стариков, безволосых, беззубых, кривых, хромоногих, горбатых от действия климата, переменчивого и непостоянного. К сим естественным причинам присоединяются и случайные от построения домов, в коих вообще покои, детям назначенные, располагаются вверху. Дети, за коими присмотр не велик по недостаточной услуге, бегая часто по крутым и узеньким лестницам, часто падают и ушибаются – и остаются на всю жизнь уродами.

Странная одежда большой части голландцев, держащихся еще старины, множество несчастных, обиженных природою и случаем, и особенный характер делают землю сию совершенно страною оригиналов.

Мужчины вообще в молодости красивы собою, но малорослы и бессильны; редко вы увидите высокого человека. Бледный цвет лица и преждевременная старость встречают вас повсюду. Однако же, воздержание и трудолюбие продолжают жизнь, предохраняя от болезней. Примеры долголетнего существования здесь нередки. Женщины статны, вообще хороши собою; но я не видал в Голландии ни хороших рук, ни ног, ни зубов, главного преимущества красоты.

Из простого народа набирается регулярное войско, из граждан составляется временное ополчение, называемое национальною гвардиею, для предупреждения по городам беспокойств в военное время.

Забавно видеть такое ополчение: полковники и солдаты, оставляя фрунт, превращаются вдруг в табачных и чайных продавцев, спорят между собою на бирже и повелевают друг другом на сборном месте.

Вест-Индия истребляет много регулярного войска. Желтые лихорадки, невоздержность и худой присмотр заставляют комплектовать каждое пятилетие посылаемые туда полки. Возвращаются оттуда весьма немногие; но желание прибыли, хорошее жалованье и, как рассказывают, свобода – приманивают туда беспрестанно новых охотников. При нас возвратился один из бывших там полков и не мог похвалиться ни своею дисциплиною, ни нравственностию.

Здесь все употреблено, дабы облегчить участь солдата. В отечестве совсем он не заботится ни о содержании, ни об одежде. Город дает ему первое изобильно, казна второе даже с избытком. Офицеры обеспечены также насчет содержания совершенно. Служба солдата продолжается только десять лет.

Голландцы столько тщеславятся участием 18-ти тысяч своего войска в сражении под Ватерлоо, что едва не называют себя избавителями Европы. Принц Фридрих, начальствовавший войсками, был ранен в левое плечо.

Письмо 9. Дельфт

На сих днях мы трое были в Амстердаме. Дилижансы и пакетботы отправляются туда беспрерывно; однако же, мы предпочли взять особенную коляску, дабы более воспользоваться кратковременным позволением нашего путешествия, и лучше видеть окрестности.

Выехав из Дельфтских ворот и миновав прекрасные предместия, многочисленные фабрики и загородные домы, очутились мы на равнине, на которой, как на плане, рисовались маленькие городки, деревеньки, местечки, соединенные между собою каналами, по коим под парусами и лошадьми тянулись бесчисленные суда. Все промежутки усеяны были скотом, пасшимся на тучных пажитях. Дорога бежала по высокой насыпи и потому глаз мог обнимать весьма обширное пространство. По обе стороны дороги целыми стенами стоял турф и отражал свое изображение в ямах, из коих достают оный. Болтливый почтальон, разумевший по-французски, объяснил нам, как делается турф. Режут дерн в сих болотистых ямах, рассекают плитками, сушат и обжигают, ибо без сего предварительного действия он не годится к употреблению. Это благодетельное вещество греет всю безлесную Голландию, где вязанка хворосту стоит гульдена и более. Долго надобно разжигать турф; долго, пока не пройдет пламень и дым, пахнет оный очень дурно; зато после плитка горит часов шесть без всякого уже запаха. Ямы зарастают опять чрез два года, и трудолюбивые голландцы, невзирая на притеснения их мачехи – природы, не имеют недостатка в тепле. Угля каменного здесь много, но турф употребительнее.

На море, в отдалении нескольких миль от сей земли, случается часто при ветрах, дующих с берега, чувствовать сильный турфяной запах.

Скот, оставляемый на день без присмотра, к вечеру загоняется домой, Прежде падения росы, которая здесь так сильна, что ввечеру ложится густым слоем тумана и промачивает насквозь одежду. Действие оной вредно как для людей, так и для скота, выгоняемого на паству – не прежде утра оная поднимется. Странно видеть за городом росу сию – идучи по дороге, видишь одни головы у встречающихся с тобою, даже не видать иногда собственных ног.

На пастбищах поставлены китовые ребра, около которых скотина трется для защищения себя от насекомых. Во многих селениях есть ворота, сделанные из челюстей и ребер китовых, кои суть памятники ловли, процветавшей некогда у голландцев и подорванной англичанами. Сельдяной промысел, который прежде первые имели право производить у самых берегов Англии, остался единственным, коего властители морей перебить у голландцев не могут.

Ветряные мельницы около плотин находятся в беспрестанном движении и, так как голландцы механике мельниц обязаны своим существованием, то оные, можно сказать, устроены превосходно. Сделанные в прежние времена обращаются на своем основании. Другие же, в новейшие времена поставленные, неподвижны, кроме мельничной головы с крыльями и шестернею, цепляющею за матичное колесо. Многие мельницы крыты соломою сверху донизу, точно так, как кроют в Эстляндии корчмы, и солома, таким образом положенная, держится по нескольку сот лет. На одной мельнице я видел надпись: Anno [18] 1682, которая, возбудив мое любопытство, заставила меня спросить хозяев, была ли хотя однажды перестроена или возобновлена мельница? По ответу я должен был удивляться крепости постройки и прочности соломенной покрышки, ибо с самого построения мельница не требовала никаких поправок, кроме необходимых перемен в механизме.

Таким образом, выходя беспрестанно из коляски, расспрашивая и любопытствуя, – мы доехали до Дельфта.

Я не сказал бы ни слова о нашем здесь завтраке, ежели бы он не был тесно связан с достопамятностями сего города: Дельфт славится белым хлебом – и действительно – я нигде и никогда не едал лучшего. Хлеб сей запрещают вывозить из Дельфта, и для того на нем есть штемпель города.

Дельфт построен еще в 1075 году герцогом Готфридом Лотарингским [19] и отправляет значительную торговлю по Маасу; здания оного красивы, пороховой и литейный заводы с отменной высоты стенами, висящими над большим каналом, имеют нечто важное. Проезжая Дельфт в воскресенье, не могу ничего сказать об артиллерийском и инженерном училищах, кроме того, что виденный нами физический кабинет богат машинами и моделями. Знаменитой фаянсовой фабрики также не видали, но зато посетили соборную церковь, в коей поклонились праху Вильгельма Нассау, принца Оранского, освободителя Голландии. Сей великий человек был тех твердых характеров, кои воспламеняются препятствиями. Скитаясь по Германии и набирая войско, не мог никого более вооружить против гонителей отечества, кроме протестантов, но, чтоб согласить их, надлежало самому быть тем же: и он, рожденный лютеранином, крещенный Карлом V, коего он был любимцем, в римско-католическую веру, по необходимости сделался протестантом. Разбитый и торжествующий попеременно, он занимает провинцию за провинцией и объявляется, наконец, штатгалтером от народа, быв прежде оным от короля Гишпании. Семь провинций соединяются Утрехтским союзом [20] и наносят страх Филиппу. Посылаются новые губернаторы, новые штатгалтеры – и славный Александр Фарнезе [21] , герцог Пармский, начинает войну с Вильгельмом, оценив голову сего последнего по приказанию Филиппа, как бунтовщика и государственного преступника, в 25 000 талеров.

Уведомленный Вильгельм велит сказать Филиппу, что он мог бы поступить сам подобно ему, но презирает столь подлое мщение, и только от меча и правого дела надеется своей безопасности.

Убийцы стекаются со всех сторон отмщевать Филиппа. Испанец Николо Сальцедо и итальянец Франческо База ищут его смерти, но оба пойманы, и один, в Париже разорванный четырьмя лошадьми, другой от самоубийства, оканчивают дни свои. Испанец Жориньи ранит его из пистолета и, наконец, Балтазар Жёрард, уроженец Франшкомте, убивает его в Дельфте, в глазах супруги, лишившейся также подкупленным убийством первого мужа, равно как и отца своего, адмирала Колиньи [22] . Однако ж убийство совершено было не из жадности к корысти, обещанной Филиппом, но по внушению фанатизма. Жерард [23] клялся, что был руководим верою и вдохновением.

Вильгельм умер как герой. Последние слова его были: «Боже, в руки твои предаю дух мой и народ мой!»

Памятник сделан из черного мрамора, на коем под богатым навесом лежит белое мраморное изображение Вильгельма в полном вооружении тех времен.

Здесь также погребен знаменитый Гуго Гроций [24] , которым славилась Голландия, и который, подобно всем великим талантам, был преследуем при жизни, почтен по смерти; дважды изгнан из отечества и принят в других государствах с почестями. Франции и Швеции он посвятил службу свою; Гишпания, Дания и Польша искали его дружбы. Наскучив, наконец, жизнию вдали от родины, отправляется он из Швеции морем, но, застигнутый бурею, на дороге к Ростоку умирает, благословляя отечество. Прах его перевезен сюда уже из Ростока.

Осужденный на вечное заточение в замке Левенштейне, он был избавлен чудесным образом своею супругою, которая, подвергая жизнь свою опасности, вынесла его из замка в сундуке с книгами.

Будучи глубокомысленным ученым, истинным философом, мудрым политиком и соединяя в себе все качества славнейшего министра и благомыслящего гражданина, мог ли он не возбуждать зависти?

Мавзолей прост, но память великого мужа украшает оный.

Высокие окна церкви расписаны историческими происшествиями из революции. Искусство живописи по стеклу, потерянное в наши времена, видно в сей церкви во всем совершенстве. Краски, втравленные в стекло, не изменились, живы и рисунок чрезвычайно хорош: фигуры сделаны во весь рост, жаль только, что переплет окончин пересекает их бесчисленными квадратами.

Высокие своды, мрачность огромной готической церкви, гул шагов, памятники великих мужей и великих событий внушали какой-то благоговейный ужас. Той мысли, тому понятию, какое мы созидаем в душе нашей о величии бога, приличествуют сии исполинские храмы, в коих человек невольно чувствует ничтожность свою.

Письмо 10. Гага

Выехав в полдень из Дельфта, в 2 часа мы были уже в Гаге, старинном наследии графов голландских, нынешней резиденции короля.

Город сей расположен за приморским валом при Норд-Зее совершенно по новейшему плану; нет готических строений; улицы широки и прямы; каналы не крестят города; площади часты и правильны – и даже жители не имеют на себе отпечатка голландской оригинальности, отличающей народ сей от других народов.

Королевский дворец невелик, и даже я воображал более о богатстве и великолепии оного. Может быть, долгое отсутствие хозяев было тому причиною. При нем один только минц-кабинет и собрание редкостей натуральной истории заслуживают некоторое внимание. Из дворца можно пройти в залу Генеральных Штатов, которая при нас отделывалась по новейшему вкусу. Дом Штатов старинной архитектуры и украшен многими картинами голландской школы и истории, между коими я заметил одну только, Рембрантовой работы, величины чрезвычайной, известную под названием Голландской стражи. Тридцать шесть фигур во весь рост изображают происшествие из революции и освещены двойным светом луны и факелов. Эффект удивителен, но Рембрант не был историческим живописцем – он сделал только тридцать шесть верных портретов – а не картину.

В сих-то домах две власти попеременно одерживали верх одна над другою. Республика желала удержать свободу; тут штатгалтеры искали неограниченной власти. Но защита самых жарчайших патриотов не помогла, и республика преклонила колена перед самодержавием. Голландцы бедные, коих единственным сокровищем была свобода, действовали сильно противу Филиппа, но когда богатство привязало их к сей жизни, когда страх потеряния вольности разделялся со страхом потери богатств, – они слабо защищали права свои, действовали нерешительно, и властолюбивый, предприимчивый дух одного человека превозмог медлительность многих.

Вот славные северные ворота, ведущие во дворец, чрез кои самовластие вступило в Голландию.

Я вам расскажу, каким образом: правление народное состояло тогда из представителей провинций; представители избирались из депутатов городских, сии же назначались из депутатов малых городков и деревень и состояли из низших классов народа.

Штатгалтеры должны были заседать во всех трех собраниях, дабы сила народная везде равновесила единовластию. Но когда последнее преступило границу, когда штатгалтеры начали домогаться самодержавия, им надлежало иметь постоянную подпору, надлежало восходить до первоначальных источников противоречащей власти – искать приверженности народной. И как могли они полагаться на высших членов правления, переменяемых периодически, тогда как народ оставался тот же и усиливал или ослаблял управление выбором представителей?

Следственно, все было употреблено для обольщения буйной черни. Многие благомыслящие граждане сделались жертвами своей приверженности к республике. Народ, стоглавое, но слепое чудовище, растерзал де Виттов [25] и других граждан и готов был на всякое новое злодеяние.

Вильгельм V не опускал из рук сего способа к поддержанию власти своей, и лаская народу, оскорбляя граждан, готовил рабство республике. Показываясь во всем блеске самодержавца, требовал исключительных прав его, заменил гербы республики своими, наконец, запретил въезд в северные дворцовые ворота прочим гражданам, предоставляя оные одному себе. Умы были в волнении; штатгалтер, поджигаемый английскую политикою в лице посланного Гарриса, более и более показывал пренебрежения к гражданам – но патриоты еще не решались, а меры были необходимы – как одно неожиданное приключение решило судьбу штатгалтера и республики.

Гизелер, молодой, пылкий человек и жарчайший патриот, решился пожертвовать жизнию своею за отечество и возбудить нерешительность республиканцев. Едва не убитый в одной из своих прогулок злобною чернию, он не устрашился верной смерти и отважился 17 марта 1787 въехать в штатгалтерские ворота, в коих неистовствующий народ бросился на его карету толпами, и уже Гизелер висел над глубоким рвом, чрез который по мосту должно было проезжать в ворота – как отряд конницы выхватил его из челюстей смерти.

Смятение сделалось всеобщим; нельзя было долее допускать штатгалтерской власти. Гизелер приобрел доверенность патриотов – и штатгалтер был унижен и отрешен.

Но Фридрих Вильгельм III, король Прусский, коего сестра была штатгалтеровою супругою, возбужденный также политикою английскою, вступился за обиду, нанесенную голландцами его родственнику, – двинул войска свои – и завоеванная республика пала снова под стопы Вильгельма V.

Увеселительный королевский замок, называемый Схевенинг, лежит на берегу моря, в трех верстах от Гаги. Плоское местоположение за валом украшено по возможности, сад расположен со вкусом. Загородное публичное гулянье состоит из трех или четырех каштановых и липовых аллей довольной длины, по коим вдруг и пешие и конные прогуливаются. Примыкающий к сему гулянью лесок носит имя зверинца, но это дворянин, которому титла достались по наследству.

Мы пробежали библиотеку, заглянули на пушечный двор, прошли мимо театра и поехали далее.

Мне не нравится Гага. Это эстамп с картины фламандской школы, вставленный в красивые рамы. Он не имеет ни красок, ни живописи своего оригинала.

Письмо 11. Гарлем

Нет земли, столь обильной происшествиями историческими, характерностию народа и достойными внимания путешественников предметами, как Голландия. Каждый уголок действовал и оставил по себе или разительные черты для воспоминаний, или памятники наук и художеств. То и другое приятно; первое, действуя на воображение наше, заставляет благоговеть к последнему. С каким удовольствием ищешь, рассматриваешь достойное любопытства в тех стенах, кои оснащены какими-нибудь важными деяниями народными! Гарлем также наводнялся кровию граждан и противников их свободы: Филипповы войска преследовали здесь укрывавшихся республиканцев. Когда гишпанцы, осаждавшие Гарлем, перекинули в оный голову одного из пленников голландских, гарлемцы в тот же час выбросили одиннадцать голов гишпанских с надписью: десять голов в заплату долгу и одиннадцатая для проценту.

Гарлем известен всем любителям естественной истории. Все знают, что в нем есть прекрасные цветы, что гарлемские капли славятся всеобщим употреблением во многих болезнях, но редкие, думаю, слышали, что Гарлем был отцом распространения наук в Европе. Уроженец оного, Лаврентий Кистер [26] , первый изобрел искусство книгопечатания, вырезывая на досках целые страницы. Иоанн Гуттенберг был только последователем Кистера, изобретши после него подвижные буквы.

Ботанический сад достоин всякого внимания; библиотека многочисленна, анатомические кабинеты весьма занимательны; органы соборной церкви огромны, 8000 органных трубок, из коих средняя в 40 футов вышиною, весьма удивительны, – но для меня всего любопытнее был дом Лаврентия Кистера.

Счастливая мысль озаряет одного человека, но действие оной простирается в бесконечность. Так камень, брошенный в тихую воду, упадает на одну точку и, распространяя круги около оной далее и далее – наконец, заставляет двигаться всю стихию. – Благословление памяти Кистеровой!

Видали ль вы когда-нибудь золотых рыбок, которых сажают у нас за редкость в прозрачный хрусталь и веселятся блеском их прекрасной пурпурно-золотой чешуйки? Здесь, в Голландии, а особливо в Гарлеме этими рыбками наполнены целые пруды. Голландцы вообще любят всех животных; у каждого есть особенно любимое – и на прогулках вы увидите почти каждого с собачкою на ленточке или на шнурке из предосторожности. За городом во всех каналах плавают лебеди, содержимые на государственном иждивении. Птица сия почитается у них священною, равно как и аисты, которых гнезда вы увидите по деревням почти на каждой трубе. Убить аиста или лебедя значит совершить государственное преступление.

Дорога от Гарлема до Амстердама была весьма скучна для нас. На каждой станции мы останавливались, чтоб платить подорожные деньги или давать кучерам не на водку, но на хлеб лошадям, который они дают им с солью.

Солнце уже село, луна едва светила сквозь облака, туман проницал нас, дремавших под усыпительное колебание коляски, но стук колес под сводами ворот и гром цепей подъемной решетки пробудили нас: мы приехали в Амстердам.

Письмо 12. Амстердам

Целый день посвятили мы любопытству; ходили по городу, осматривали достойное примечания и, наконец, взбежали на самый верх башни, поставленной на ратуше, бывшей некогда дворцом Людовиковым. Величественная панорама открылась тогда взорам нашим, и мы увидели то в целом, что осматривали порознь. Обширный Амстердам, более 20 верст в окружности, разделялся высокою плотиною надвое: одна половина стояла на земле, другая на море. Публичные здания гордо возвышали свои верхи; там залив Зюдерзейский с обширною гаванью, в коей тысячи кораблей меняли свои товары; здесь великолепная биржа, загроможденная всесветными произведениями, тут адмиралтейство, в котором устройство, превосходство магазинов и удобство работ удивительны. В оном один корабль спущен на воду; два корабля и четыре фрегата заложены; маленькая яхта на старинный образец голландский отделывается для государя нашего. В сих магазинах хранятся модели батарей, некогда предположенных Наполеоном для высадки своих десантов в Англию. Оные совершенно имеют фигуру полевых редутов с полиссадами и амбразурами и довольно обширным пространством для помещения значительного количества войск. Так желание владычества ослепляло Наполеона! Он предполагал, что море не смеет ничего сделать противу честолюбивых замыслов неумеренного счастия, не думал, что одна минута может истребить все бесчисленные жертвы необдуманного предприятия.

Медленность работы в сем адмиралтействе вознаграждается удобством оной: один человек ворочает огромные дубовые брусья, подымает великие тяжести.

Здесь открывается заднею своею стеною один арсенал, – там другой, третий – всех шесть. Их много числом, но мало в них вооружения. Вот дом Ост-Индийской Компании; тут большая госпиталь; эта и несколько других содержатся на государственном иждивении: чистота удивительна, присмотр отличный, и больные за малую плату лечатся очень хорошо. В правой стороне простирается жидовская слобода, подверженная доселе старинным законам, запираемая с вечернею и отворяемая с утреннею зарею, нечиста, неопрятна, потому что жиды здесь в презрении. Народ сей со всем несчастием, поражающим оный уже близ 2000 лет, не изменил своего характера, будучи рассеян по всему свету. В Гишпании, в Турции, в России вы найдете еврея с теми же привычками, пороками, страстями. Терпимость вер доселе еще не совершенно примиряет нас с евреями.

Вот банк Амстердамский, учрежденный в 1609 году; четыре флигеля примыкают к нему, каждый окружен пристройками. Было время, когда главный корпус не вмещал сокровищ государственных, и для того эти многочисленныя пристройки лепятся около банка. Но сокровища уже не существуют; они или пожрали сами себя, или послужили жертвою обману, или сделались добычею хищничества.

Голландцы, притесненные Гишпаниею с суши и моря, завели свои флоты; соперничество с одной стороны, желание мщения с другой искали друг друга на всех морях и, мало-помалу, завоевания и приобретения Гишпании и Португалии перешли в руки деятельных, неутомимых голландцев, поддерживаемых умеренностию и мудрым правительством. Наконец, богатства всего света полились в недра Голландии. Процветающая торговля, покровительствуемая сильными флотами, сделала Голландию всесветным магазином. Амстердамский банк возрос до той степени богатства, что перестал принимать капиталы или не платил уже процентов, и народное богатство, возрастая беспрерывно, не имея способов к обращению, превратилось в роскошь. Серебро, золото начали изменяться на тысячи видов: домашняя посуда, туалеты, кровати, шины на колесах, даже лошадиные подковы делались из сих драгоценных металлов; и Голландия была волшебною страною, какою описывают нам в сказках царство феи Морганы.

Это был maximum ее величия. Отсюда она начала склоняться к своему падению по общим законам природы.

Республика пала от излишества богатств своих и от политики. Первое было причиною, второе действием зависти англичан.

Разберем сперва политические причины.

Желание самодержавия было всегдашним камнем преткновения слабости человеческой. Штатгалтеры Голландии были также люди, и потому могли ль они довольствоваться ограниченным своим состоянием? Ревностные патриоты, видя возвышающуюся власть, уничтожали штатгалтерство и снова учреждали оное, когда того требовали нужды республики.

Республиканцы любили отечество, штатгалтеры имели друзей, и потому государство необходимо должно было разделиться на две партии.

Англичане, не могшие равнодушно смотреть на счастие своей соперницы, всеми мерами старались поселить раздор между обеими сторонами. Зная, что для утверждения неограниченной власти нужны войска, они поддерживали штатгалтеров, дабы с умножением войск ослабить флоты Голландии. В сем случае они пользовались двойною выгодою: первая, что флоты, вредные для них, приходили в упадок, а вторая, что с увеличением сухопутной силы Англия больше могла иметь действия на враждебную ей Францию.

От Франции также не могли укрыться хитрые замыслы английской политики. Она всячески поддерживала республиканцев, и Голландия, в сих смятениях не могшая обойтись без штатгалтера, сделалась полем междоусобных браней и кровопролитий; вовлеченная в частые войны то с Франциею, то с Англиею, слабела и истощалась; и, наконец, принужденная интригами последней к раздору с Пруссиею, пала и тем открыла Англии полное владычество над морями.

Теперь следуют причины интереса, шедшие рядом с политическими переворотами.

Связи штатгалтеров с Англиею, возрастающая торговля сей державы и желание выгод заставили голландцев обратить туда свои капиталы, остававшиеся без движения в отечестве. Амстердамский банк не давал никогда более полупроцента. Англия давала два, другие давали более. Франция, Австрия, Польша занимали деньги – и богатства Голландии потекли быстрым потоком вон из государства. Англия, получив силу, отняла у голландцев китовую ловлю, заключила сельдяной их промысел в тесные пределы, овладела колониями в Индиях и, подорвав тем самым все отрасли торговли, обанкрутилась сама. Французская революция, польская война также дешево расквитались долгами своими, – и, наконец, Наполеон овладел самим банком Амстердамским.

Так исчезло богатство государственное, но Наполеону скоро недостало сокровищ ограбленного банка. На все вещи, сделанные из золота и серебра, наложена была пошлина; позволение иметь вещь из сих металлов стоило того же, что она сама, и так голландцы решились снова переделывать вещи на деньги. Но тем удобнее было перевести оные в руки Наполеоновы: бесчисленные контрибуции доставляли к тому способ и, наконец, континентальная система, война с Англиею, монополия Наполеона, сделавшегося откупщиком табаку, главного продукта Голландии, довершили упадок торговли, а следственно и благосостояния государственного.

При Наполеоне позволено было иметь серебряную ложку и вилку беспошлинно, но за серебряный черен на ноже надобно было платить деньги. Бесчисленные шпионы наблюдали, чтобы никто не смел искрошить сам себе на трубку табаку, и малейшее подозрение стоило состояния несчастливцу, оное возбудившему. Однако же, сколько ни высасывал Бонапарте Голландию в продолжение 20 лет, богатство народное не совсем истощилось.

Там вдали, к нагорной стороне, вокруг города изгибаются высокие валы; красивые каштаны осеняют бульвары, на них расположенные, и пестрые толпы жителей весело расхаживают. Между раскинутыми палатками, где ярмарка, за коей мы сюда вслед приехали, купцы раскладывают свои товары. Какая противуположность удовольствия с ужасными орудиями смерти, по зубчатому валу часто размещенными! Не для того ли везде прогулки бывают на городских валах, чтоб ознакомить жителей с собственною защитою – исподволь приучить к мысли о войне?

Сии-то валы окружались неоднократно водою, затоплявшею окрестности Амстердама, от них-то испанцы при Филиппе и французы при Людовике XIV отступили со стыдом, не могши перелететь за оные чрез воду, подобно голубям, которых осажденные посылали с нужными известиями.

Но эти же валы, те же наводнения и все предосторожности не спасли Амстердама от французов, которые в 1794 году, несмотря на затопленные поля, сопутствуемые счастием и жестокою зимою, впервые там бывшею, вошли по льду в Амстердам.

Внизу башни, на фронтоне ратуши, стоит Атлант, держащий на своих плечах шар земной – эмблема гордой республики! Некогда шар сей обращался около своей оси, показывал течение времени – теперь он стоит неподвижно, – теперь время показывает на нем течение свое.

Я не скажу ничего о бесчисленных фабриках, об академиях, училищах, институтах, ни даже об этом доме, назначенном для воспитания 4000 детей, – я пробежал весь город в несколько часов.

Бедны те путешественники, коим назначен короткий срок путешествия – им не остается тогда ничего более, кроме панорамы!

Однако мы видели в Амстердаме более, нежели двое англичан, живущих с нами в одном трактире и приехавших туда из любопытства уже близ полутора месяца.

Мы сошли вниз.

Ратуша сия воздвигнута из прекрасного мрамора и украшена многими статуями и барельефами. В верхнем этаже расположены редкости, восковые анатомические препараты, дорогие картины и минц-кабинет. В последнем я видел две медали, обратившие мое внимание: первая сделана была в 1672 году на смерть двух братьев, Иоанна и Корнилия де Виттов, из которых старший убедил голландцев уничтожить штатгалтерство во время малолетства Вильгельма III и тем заслужил благодарность народную, но когда Людовик XIV внес войну и опустошения за наследство испанское [27] в сердце Голландии, когда принуждены были восстановить Вильгельма III, – де Витты были преданы казни от того же самого народа, который незадолго называл их защитниками отечества. Они изображены на медали привешенными за ноги к позорному столбу. Другая медаль есть не что иное, как талер голландский, выбитый Вильгельмом III в 1677 году в унижение патриотов. Обыкновенно на талерах изображается рыцарь с пуком стрел и поднятым кверху мечом: на этом же талере рыцарь изображен с мечом, опущенным книзу. Голландцы старались истребить все талеры и только минц-кабинеты сохраняют их.

Во втором этаже сверху жилые покои; в третьем присутственные места; в нижнем службы; в погребах кладовые. Здание утверждено на 13 тысячах свай. Весь Амстердам есть единственный город, построенный в Голландии на сваях; вы видите домы и улицы и не воображаете, что под ногами вашими бездна.

Насчет таковой постройки города учреждена особенная комиссия, свидетельствующая каждые три месяца сваи под всем городом, под всеми домами. Негодные заменяются новыми, но если каким-либо случаем повреждение оных может быть опасно дому, комиссия предупреждает хозяев и жильцов и, заставляя их заблаговременно выбираться, вспомоществует перестройке дома суммами из кассы, при комиссии имеющейся. Для сего с оценки дома платится некоторое положенное количество, равно как и в страховую контору. Здесь страхуют домы от огня и воды.

Несмотря на то, что Амстердам погружен, так сказать, в воду – здесь нуждаются водою. Амстель, протекающий по одной только половине города, стоящей за плотиною, и который можно назвать более ручьем, нежели рекою, ниже моря, и не протекает. Воды его стоячи, нездоровы и смешаны с соленою, проницающую сквозь искусственные берега водою; в прочих каналах морская вода также горька и, застаиваясь, причиняет смрадный запах, несмотря на густые деревья, посаженные по берегам и много способствующие к очищению воздуха. От сего водяной откуп один из богатейших торговых компаний в городе. Воду привозят издалека и продают дорого. На крышке каждого дома сделаны хранилища для дождевой воды, которой ни одна капля не упадает даром, но иногда целые месяцы нет дождя, одной росы недостаточно для хранилищ – тогда компания торжествует.