Помоги проекту - поделись книгой:
— Это я, что же вы не узнаете старых товарищей? Нехорошо, очень нехорошо! А я приехал прощаться с друзьями. Завтра уезжаю на родину…
Победоносцев вздохнул. Он давно со страхом ждал этой минуты, но теперь, когда стало ясно, что разлука с Быковым неизбежна, вдруг загрустил.
— Жаль, очень жаль расставаться с вами. Знаете ли, страшно думать, что все бывает в жизни только однажды, и никогда больше не повторятся наши встречи на аэродроме, первые мои прыжки по летному полю, вечера в кафе… И потом, если придется снова вернуться сюда, невольно будешь смотреть на свое прошлое как на пережитое в чьей-то чужой и непонятной жизни…
— Напрасно вы так много философствуете. Впрочем, в вашем возрасте подобные рассуждения еще простительны… А я к вам по делу…
— Пожалуйста…
— Сегодня вечером вместе поедем в Париж. Получив первый приз на трех состязаниях, я заработал на машину. Хочу купить здесь какой-нибудь аэроплан подешевле и нанять на полгода механика. Вы мне поможете? У вас, судя по прошлому разу, рука легкая!
— С удовольствием поеду.
В ресторане они увидели мсье Риго. Он сидел за столиком с высокой женщиной, черноволосой, с круглыми совиными глазами.
— Уезжаю, — сказал Быков, — прощайте, мсье Риго.
— Как, — притворно огорчился профессор, — уже уезжаете? Надеюсь, мы останемся друзьями. А мсье Ай-да-да?.. Но вы-то, мсье Победоносцев, не отчаивайтесь… Скоро начнем полеты.
— Кстати, — сказал он через несколько минут, подходя к столу, за которым сидели Быков и Победоносцев, — я хотел познакомить вас с моей женой. Познакомьтесь, — моя жена, русские летчики…
Мадам Риго надменно улыбнулась и, свистя, — у нее не было передних зубов, — промямлила что-то. Мсье Риго вдруг прослезился.
— Как мне жаль расставаться с вами… Если только смогу, я обязательно приеду, мсье Быков, провожать вас.
Вечером Быков и Победоносцев на омнибусе уехали из Мурмелона. Селение уже спало. На небе не было ни облачка. Дул сильный ветер. Крупные яркие звезды мерцали в высоте. Победоносцев смотрел вверх, и все его радовало — и сквозное небо, и крупные звезды, и неуловимое розоватое сияние луны. Ему хотелось ни о чем не думать, ничего не вспоминать и только видеть высокое, манящее небо.
— Когда, наконец, люди смогут летать и ночью? — спросил он Быкова.
Поздно ночью они приехали в Париж.
На следующее утро, в девятом часу, не выспавшись и не отдохнув с дороги, отправились на авиационный завод. Быков был задумчив и сосредоточен. Победоносцев тоже старался молчать.
На заводе Быков повеселел и начал подшучивать над Победоносцевым, растиравшим грудь кулаком левой руки.
— Простуда? Чахотка? Может быть, грустите?
— Да нет, что вы… Просто волнуюсь…
Они долго ходили по заводу. В громадном зале с высокими настежь распахнутыми окнами на рамах для крыльев висела прорезиненная материя. Рабочие, скорчившиеся над рамами, были похожи издали на портных. Высокий господин в щегольском костюме подошел к Быкову, поздоровался с ним как со старым знакомым и предупредительно сказал:
— Пожалуйста, мсье Быков, ваш аэроплан в соседнем зале…
— Откуда вы знаете меня? Ведь мы, кажется, не знакомы…
— Я должен знать вас. Фамилии русских летчиков уже стали знамениты во Франции.
Они вошли в большой зал со сводчатым потолком и выщербленным каменным полом. Вдоль стены ровным рядом были расставлены новые монопланы и бипланы.
— Вот, — подходя к крайнему аэроплану, сказал высокий господин. — Эту машину мы приготовили для вас.
Быков снял пиджак и начал ощупывать, чуть не на зуб пробовать, каждую часть аэроплана. Он осматривал молча, сосредоточенно и покрытый материей деревянный остов крыла, и винт, и руль глубины, и шасси.
Минут через двадцать он снова надел пиджак и пошел к выходу.
— Куда вы? — спросил высокий господин.
— Скоро вернусь, мне надо заехать за механиком — на «митинг», который рядом с вашим заводом.
— Я вас буду ждать…
На «митинге» — так назывались места пробных полетов — было скучно и малолюдно. Почти все аэропланы стояли в ангарах, и только какой-то неопытный авиатор тщетно старался подняться в воздух на стареньком «бреге», должно быть, уже порядком пострадавшем в воздушных передрягах.
Возле ангара стояли механики. Победоносцев чуть не заплакал, глядя на раскачивающийся в разные стороны аэроплан: как это напоминало его собственные неприятности… Быков подошел к веселой группе. Механики обратили внимание на молчаливого авиатора, и тот, который стоял к нему ближе других, маленький худощавый горбоносый южанин и синем берете, громко спросил Быкова:
— Чего ждете вы? Кто вам нужен? Мы не привыкли к молчаливым людям на митинге. Вы — авиатор?
— Да, авиатор, и хочу выбрать из вас одного, который согласился бы поехать в Россию на полгода.
— В Россию? — Механики обступили Быкова. — Но если уезжать далеко, то уж лучше на юг — там жарко, а у вас такие морозы.
— А сколько вы будете платить нам?
Худощавый подошел к Быкову и, приподнявшись на цыпочках, обнял его за плечи.
— Вы очень богаты?
— Нет. Я — бывший железнодорожный телеграфист, а теперь стал авиатором. И условия мои такие: все, что заработаем, — честно делим пополам.
— Все кошки хороши в темноте, вдруг отозвался худощавый. — Я потому спрашиваю вас, — снова обратился он к Быкову, — что мне опротивело служить богатым импресарио… и кроме того, только час назад меня уволил мой хозяин…
— Что же, тогда поедемте со мной в Россию…
— Может быть, и поеду, — сказал худощавый. — Мне хочется повидать Россию, ее города, долины, реки… Меня зовут Делье. Я буду вам полезен. Я хороший механик, не правда ли? — спросил он у стоявших рядом французов.
— А ведь я вас видел недавно, — сказал Быков. — Мы ходили с приятелем в кинематограф и встретили вас там.
— А я вас не запомнил, — чистосердечно признался механик. — Хотя, говоря по правде, почти каждый день хожу смотреть новые картины… Мне синема еще не успел наскучить. И он почему-то напоминает мне авиацию — та же быстрота, те же темпы…
— Помните, выступал тогда певец в берете, а вы подпевали ему, — я, правда, не все слова разобрал…
Делье захохотал.
— Теперь вспоминаю, мы вас тоже заметили и почему-то решили сразу, что вы оба — русские…
— А что вы знаете о России?
— К сожалению, очень мало. Знаем только, что у русских нужно учиться делать революцию. Мы помним тысяча девятьсот пятый год… И я сам недавно на большом собрании видел Ленина…
Победоносцева удивили веселые мастеровые люди. Он подошел к ним поближе.
— А вы? — спросил у него худощавый. — Вы кого ищете?
— Это мой приятель, — ответил Быков. — Хорошо, я беру вас с собой в Россию. Но имейте в виду, — он посмотрел на часы и заторопился, — ваша новая служба начинается через тридцать минут…
Делье побежал в ангар. Минут через десять он вернулся с маленьким саквояжем в руке.
— Я готов. Жениться я еще не успел, имущества у меня никакого нет, кроме этого саквояжа, и раздумывать долго я не привык, когда принимаю в жизни серьезные решения. К тому же вы кажетесь мне хорошим человеком… Когда мы едем в Россию? А вас, — обращаясь к остальным механикам, он ударил себя по груди, — я попрошу хорошо встретить меня, когда я вернусь из России.
Быков торопился. Делье, припрыгивая, шел за ним.
— Летая на аэроплане, я разучился ходить пешком, — сказал он. — Куда мы идем?
— На завод, покупать аэроплан.
Высокий господин, как и прежде, медленно прогуливался по залу.
Быков подошел к нему:
— Вот мой механик! Я только что нанял его. Он едет со мной в Россию.
Делье сразу же полез под аэроплан, долго возился там, бормотал что-то сквозь зубы, потом занялся мотором, стал неожиданно серьезным и молча, словно священнодействуя, рассматривал клапаны.
— Вы проверили аэроплан? — спросил Делье.
— Да.
— Нашли в нем недостатки?
— Недостатки? По-моему, недостатков в нем нет. Аэроплан совершенно новый…
— А мотор?
— Но послушайте, Делье, я ведь затем вас и привел, чтобы вы разобрались в моторе…
Высокий господин, медленно и осторожно шевеля пальцами, внимательно следил за Делье.
— Вы чуть не увезли в Россию старый мотор. Он, должно быть, уже много раз работал. Смотрите, клапаны только слегка подчищены. Они обгорели, кажется.
— Не может быть, наша фирма никогда не торгует старыми моторами. Нам странно слышать подобное обвинение от француза.
— Разные бывают французы. Да вы лучше посмотрите на клапаны…
Высокий господин побагровел от злости.
— Великолепный мотор. Впрочем, если вы настаиваете, я прикажу его переменить…
Он вышел из зала, чуть пригибая плечи.
— Нет, каков, — горячился Делье, — каков!.. Подумайте только: поставив старый мотор, выгадывает несколько сот франков и одновременно заставляет нас рисковать жизнью!
— Подлые дельцы! — сказал Победоносцев. — А вы скажите, много ли в авиации настоящих героев?
— Героев?.. Герои, конечно, есть. Есть и мученики, но и среди героев я знаю некоторых, рискующих жизнью только из-за денег.
— Но ведь жизнь дороже…
— Многие становятся азартными игроками. Хозяин в такой игре рискует только деньгами, а ставка летчика — жизнь…
В последние недели многое по-новому понял Победоносцев, и все-таки каждый раз, когда он видел ложь и хитрость в отношениях между людьми, он никак не мог примириться с мыслью о том, что среди летчиков, ежедневно рискующих жизнью и смело бороздящих просторы неба, есть люди, которые могут так равнодушно относиться к главному в своем высоком призвании.
— Летчики должны стать другими, — сказал он Быкову, — каждый должен стать лучше…
— Вы о самоусовершенствовании по методу толстовцев думаете? Тщетная мечта, ни к чему дельному она не приведет…
— Я шире говорю, о человеческом характере вообще…
— Истина в другом: надо людей принимать такими, какие они есть…
— И прощать им плохое?
— Вот уж прощать ничего не надо. Надо делать людей другими… помогать им расти… Я замечаю, как вы с Тентенниковым сейчас живете, — прежней дружбы у вас нет. Он над ними посмеивается, потому что вы не такой удачливый, как он, и ему на радостях, после первых успехов, кажется, что теперь он на самые первые места в мире выйдет. Душа у него широкая — потому и надежды большие. Но вот пообломает его жизнь, увидит он, что тяжело теперь рабочему человеку приходится, если он может рассчитывать только на свой труд, — и от нынешнего зазнайства в нашем волжском богатыре ничего не останется. И самому ему стыдно станет тогда, что над вами посмеивался и нос задирал…
Победоносцев хотел было возразить Быкову, но летчик вынул из кармана часы и озабоченно покачал головой:
— Заговорились мы, а ведь нам нужно еще успеть к Загорскому. У него собираются сегодня. Я прощаюсь пока с вами, Делье, а вечером буду ждать в гостинице. Кончайте свои домашние дела, помните, завтра мы уезжаем. Надо подготовить аэроплан к перевозке…
— Я вас завтра пойду провожать… — сказал Победоносцев.
— Нет, нет, не надо! У меня уж очень много будет хлопот перед отъездом. А вот на Руси, как приедете, сразу меня отыщите. Рад буду…
Они наняли автомобиль и через двадцать минут уже подымались по лестнице в номер Загорского.
Тентенников пришел к Загорскому рано и сразу же затеял жестокий спор с хозяином. Медленно, неслышно ступая по ковру, Загорский ходил из угла в угол и тихим, спокойным голосом опровергал спорщика. Хоботов сидел в стороне и курил.
Поздоровавшись с новыми гостями, Загорский продолжал прерванный их приходом спор с Тентенниковым.
— Заводов авиационных у нас пока нет, придется жить на покупном, а как тут приходится покупать, я бы мог вам порассказать. Здешние авиационные промышленники боятся, что мы сумеем в России строить свои самолеты. Они хотят, чтобы мы зависели от западных авиационных заводчиков. Без работ русских ученых самолеты не могли бы подыматься в воздух. Первый самолет в мире создал питерский офицер Можайский. Но как замалчивает русские изобретения мировая пресса, — порой читаешь и кулаками со злости машешь…
— Я так понимаю… — сказал Тентенников. Он сидел на самом краешке стула и искоса поглядывал на Загорского. — Я так понимаю, что как только заведем авиационные заводы, сразу немецкие промышленники станут акции скупать.
— Не понимаю, о чем мы спорим! — воскликнул Загорский. — Ведь и я о том же говорю.
Поделиться книгой: