Сталин против партии. Разгадка гибели вождя

«И Сталин делает вполне закономерный вывод, что здравомыслящий вождь нации с подобным багажом на верное поражение и гибель собственных солдат не пошлет. Это может сделать только безрассудный авантюрист, и забота Сталина заключалась лишь в том, чтобы узнать, не относится ли Гитлер к подобной категории людей. К сожалению, Сталину не посчастливилось лично познакомиться с Гитлером. В противном случае он быстро бы раскусил своего визави. Однако судить о нраве соперника приходилось по делам, кинохронике и впечатлениям тех, кому повезло встречаться с основателем Третьего рейха (например, Молотова). Увы, кинокадры и беседы с очевидцами оказались плохим подспорьем. По крайней мере, опираясь на них, было трудно высказаться о потенциальном противнике окончательно и однозначно. Зато дела немецкого канцлера говорили сами за себя: от обретения власти 30 января 1933 года до разгрома Франции 22 июня 1940 года — сплошная цепь удач и триумфов, что вроде бы невозможно без ежедневной и кропотливой работы головой, без навыков неплохого психолога, умеющего предугадывать реакцию оппонентов. Следовательно, неблагоприятные отзывы о лидере национал-социалистов и образ из кинорепортажей — результат великолепной актерской игры. Отсюда — три вывода: Гитлер — политик трезвый и расчетливый, без тщательной подготовки на СССР не нападет; сосредоточение войск на наших границах — отвлекающий маневр, адресованный англичанам; мы можем спокойно завершать развертывание армий второго эшелона и в день «X» нанести превентивный удар по немцам.

Вот почему Сталин не вывел приграничные дивизии на оборонительные рубежи, продолжал, маскируя под учебу в летних полевых лагерях, подтягивать к границе резервы и категорически не верил предостережениям о надвигающейся опасности вторжения, намеченного на 22 июня 1941 года. Сталин в те дни думал о будущем, о той более серьезной опасности, нависшей над СССР, чем германское нашествие, которую никто, кроме него, не видел и не хотел видеть. Потому он не мог и не имел права отказаться от своего плана без веских на то оснований. Оснований же таких не было и до четырех часов утра 22 июня 1941 года не появилось.

Только на рассвете рокового воскресенья, когда самолеты люфтваффе принялись бомбить советские города, и немецкие танки, преодолевая разрозненное беспорядочное сопротивление Красной Армии, понеслись к Минску, Иосиф Виссарионович понял, что ошибся. Что Гитлер никакой не политический гений, а безрассудный авантюрист, которому просто фантастически везло до сих пор или за которого до июня 1940 года аналитическую работу выполнял кто-то другой. И не будь у Сталина более коварного врага, чем «коллективное руководство», миллионы красноармейцев давно рассредоточились бы по укрепрайонам и на новой и на старой границах, и в июне-июле без особого напряжения отразили бы первый натиск врага»[71].

Полторы недели Сталин хранил молчание, уклоняясь от публичных выступлений. Он пережил сильное потрясение, поняв, что трагически ошибся в своих расчетах. Положение усугубила болезнь горла — обострение хронической ангины, которой он страдал всю свою жизнь. Два или три дня он не появлялся в Кремле из-за болезни, что вызвало всевозможные кривотолки о том, что вождь впал в прострацию, уклоняется от исполнения своих обязанностей. Поползли слухи, что в Кремле произошел государственный переворот, что Сталин убит и т. п. страшилки. До сегодняшнего дня появляются публикации, с разных точек зрения объясняющих поведение вождя в первые 10 дней после начала войны[72].

Сталин осознавал, что: «… теперь СССР, практически обречен, даже если страна оправится от страшного удара и ценой колоссальных жертв одержит верх над Германией, завершив войну в Берлине, в скором времени она столкнется с еще более суровым и тяжелым испытанием. После его смерти коллегии сотворят свое черное дело, и в какой-то момент вполне благополучная жизнь населения вдруг начнет ухудшаться. Это будет прямым следствием того, что когда-то масса второстепенных проблем не удостоилась внимания трех высших партийных инстанций, разрешилась стихией и, значит, не самым лучшим образом. Стечением лет к прежним изъянам прибавятся новые, затем еще, и так узелок за узелком стянутся в огромный клубок, который уже никто не сможет распутать, разве что разрубить. Однажды он и заявит о себе внезапным возникновением какой-либо серьезной проблемы. Спустя некоторое время обнаружится другой сбой, потом произойдет третий, четвертый, пятый… Напряжение в обществе будет нарастать, как снежный ком, и в конечном итоге оно с гневом обрушится на непосредственное «бездарное» руководство, заседающее в верховной коллегии — Политбюро. Раскол на сторонников и противников немедленного переизбрания руководителей породят конфликт, который, быстро преодолев рамки дискуссии, сорвется в бездну ожесточенных вооруженных столкновений. Гражданская война подстегнет процесс суверенизации регионов. Финал трагедии легко прогнозируем: страна либо распадется на мелкие самостоятельные республики, либо ценой большой крови заново соберется безжалостной диктаторской рукой в единое целое. И не важно, какой из двух вариантов возобладает. Интереснее иное: какая форма правления утвердится в конгломерате независимых республик или в авторитарном государстве, возглавляемом харизматической личностью? Если опять коллегиальный, а не монархический, то самоубийственный механизм включится в очередной раз, чтобы через какое-то время катастрофа повторилась…»’

Итак, вторая попытка обуздать дьявольское наваждение, преследующее Советскую власть — фантом «коллегиального руководства» страной, потерпела крах. Обе попытки, не избавив советских граждан от опасности, лишь трагически углубили их мытарства. «Миллионы репрессированных, вот-вот пополнят миллионы жертв военного лихолетья. Как еще бороться с проклятой системой, он в те тяжелые дни не ведал. При всем том Сталин понимал, что для подвергшегося агрессии извне государства коллегиального типа управления единственная надежда на спасение — наличие в нем харизматического вождя. Только вокруг такого лидера народ сможет сплотиться для отпора врагу. И вождем этим в данный критический момент был он. Значит, ему и брать на себя ответственность за ведение тяжелой войны, оказавшейся столь страшной во многом и по его вине. 3 июля 1941 года Сталин выступил по радио со знаменитой речью, призвав нацию решительно сопротивляться вероломному врагу, объединившись «вокруг партии Ленина-Сталина, вокруг советского правительства». Следовательно, в ближайшие годы проблема ликвидации коллективного руководства приоритетной уже не будет»[73].

Глава 6

ГОТОВИЛ ЛИ И. В. СТАЛИН ПРЕЕМНИКОВ?

Великая Отечественная война отсрочила возобновление борьбы с ненавистной системой «коллективного руководства», тем более что с самого ее начала власть вождя стала абсолютной. Сталин, оставаясь главой партии, стал еще и председателем Совнаркома, председателем Государственного Комитета Обороны (ГКО), министром обороны и Верховным Главнокомандующим — короче говоря, абсолютным диктатором. Как в Древнем Риме, в годину тяжких испытаний Сенат выдвигал диктатора на роль спасителя государства, так и «коллективное руководство» выдвинуло Сталина в качестве спасителя отечества, подчинившись всецело воле диктатора. По окончании войны на несколько лет диктаторские полномочия Сталина оставались незыблемыми по двум причинам. Во-первых, несмотря на то, что вместо молниеносной наступательной кампании война стала тяжким испытанием для всего советского народа, тем не менее, Сталин вышел из нее победителем, приобретя статус международно-признанного полководца. Дополнительная харизма генералиссимуса позволила диктатору с неограниченными властными полномочиями мобилизовать партию, весь советский народ на восстановление разрушенного войной народного хозяйства. Во-вторых, разгоревшаяся после окончания Второй мировой войны «холодная война», начало которой положило «рождение» в Соединенных Штатах атомной бомбы, успешное испытание которой состоялось в Лос-Аламосе 17 июля 1945 года, отняла у Сталина еще шесть лет. Только весной 1951 года, после того как СССР обзавелся собственной атомной бомбой (29 августа 1949 г.) и в ходе Корейского конфликта (1950–1951 годы), показавшего абсурдность размахивания «ядер-ной» дубинкой со стороны США, воинствующий пыл американского президента Трумэна был охлажден и Сталин нако-нец-то смог вернуться к решению главной проблемы.

Все эти десять лет, после краха второй попытки обуздать непокорного «коллективного руководителя» в 1941 году, Сталин ни на минуту не забывал об этой проблеме, тем более, что годы страшной войны — это еще и время, когда к вождю медленно, но верно подкрадывалась старость и одолевали многочисленные недуги. Косвенно о том, что эта проблема постоянно довлела над вождем, можно судить по такому эпизоду военного времени, о котором вспоминала Светлана Аллилуева. В конце октября 1941 года она ненадолго приехала из Куйбышева в Москву повидаться с отцом и, между делом, рассказала ему, что в Куйбышеве организовали специальную школу для эвакуированных детей. «Отец вдруг поднял на меня быстрые глаза, как он делал всегда, когда что-либо его задевало: «Как? Специальную школу? — я видела, что он приходит постепенно в ярость. — Ах, вы! — он искал слова поприличнее, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай!»[74].

Эта вспышка гнева на «проклятую касту», как нельзя более ярко высветила непримиримую позицию вождя по ее уничтожению. Что планировал осуществить Сталин на этот раз после двух неудачных попыток сокрушить монстра: демократическим путем и с помощью армии, то есть путем демократических (альтернативных) выборов и освободительной миссии в Европе? Понятно, что из этих двух неудачных попыток можно было извлечь и положительные уроки, то есть в качестве «оружия» использовать некий симбиоз демократических и авторитарных подходов. С одной стороны, Сталин, как Верховный Главнокомандующий имел теперь неоспоримый авторитет в армии, а, с другой стороны, качественно изменился состав партийной элиты. Это уже была не монолитная каста большевиков ленинского призыва, которая «не поступилась принципами» даже под страхом смерти. Репрессии 30-х годов выбили большинство старых революционеров, время и война серьезно «почистили» ряды оставшихся адептов коллегиальности. На их места в большинстве случаев пришли «советские господа»— новая «элита» со своими спецдомами, спецшколами, спецмагазинами, специальными лечебными учреждениями и т. п. Жизненные устремления новой элиты решительно отличались от идеалов большевиков 30-х годов, правивших бал в органах коллективного руководства. Е. Прудникова заметила: «Если до войны аппаратчики хотели непременно вести страну по своему, вымечтанно-му в русских ссылках и европейских кофейнях пути, то после войны их вполне устроила бы возможность оседлать страну и ехать в том направлении, в котором она сама движется. Но ехать, а не идти пешком. И тогда между Сталиным и партией появилась возможность диалога»[75].

Мысль, безусловно, верная, но только лишь с небольшим добавлением, что Сталин решил договариваться с партийной элитой о добровольной сдаче позиций, но договариваться… с позиции силы. Добиться нужных результатов на переговорах гораздо легче тому, у кого лежит камень за пазухой, либо дубинка в руке, спрятанная за спиной, а еще лучше — пистолет.

Все это у Сталина в послевоенные годы имелось в избытке: во-первых, — полководец, генералиссимус, за спиной которого армия, закаленная в боях и боготворящая своего Верховного Главнокомандующего.

Правда, с Г.К. Жуковым, из которого Сталин всю войну, как мог, лепил образ будущего «Бертье», получалась осечка. «Первый» маршал Победы сам себя возомнил великим полководцем — вторым Бонапартом и его пришлось для начала отправить командовать Одесским военным округом. Надо полагать легко отделался, поскольку ему были предъявлены серьезные обвинения и оргвыводы могли быть куда более серьезными. В ходе следствия по делу Главного маршала авиации Н.Н. Воронова, последний под пытками «признался», что он состоял в антиправительственном заговоре вместе с Жуковым. Арестованный в мае 1946 года генерал-лейтенант Крюков тоже показал, что он вместе с Жуковым участвовал в антиправительственном заговоре, а также рассказал о присвоении Жуковым трофейного имущества в больших размерах. Так закрутилось дело «о заговоре Жукова». Жуков со дня на день ждал ареста. И Сталин действительно дал команду начальнику своей личной службы контрразведки А. Джу-ге произвести арест маршала, но тот уговорил его не делать этого, поскольку никакого «заговора Жукова» в природе не существовало. Сталин ограничился разбором «отдельных недостатков» национального героя на расширенном заседании Политбюро ЦК ВКП(б), на которое были приглашены все маршалы, в том числе маршалы родов войск.

Открывая заседание, тов. Сталин сказал, что к нему поступило много жалоб на Жукова, который унижает человеческое достоинство подчиненных. В то же время Жуков так зазнался, что заявляет, что все важные операции Великой Отечественной войны разработаны, якобы, им одним лично. В то время как присутствовавшим хорошо известно, что они результат коллективного разума Ставки Верховного Главнокомандующего. Поскольку присутствующие здесь маршалы заявляют, что работать с Жуковым не могут, ЦК ВКП(б) хотел бы знать Ваше мнение, как поступить с товарищем Жуковым.

Присутствовавшие резко критиковали Жукова, в то же время просили ЦК ВКП(б) учесть большие заслуги его в Великой Отечественной войне. Жуков ничего внятного в свое оправдание сказать не смог, чем лишний раз подтвердил справедливость критики в свой адрес.

Расширенное заседание Политбюро ЦК ВКП(б) единодушно поддержало предложение об освобождении Жукова от должности заместителя Наркома обороны и командующего Сухопутными войсками.

Необходимо отдать должное А. Джуге, который, по существу, спас Жукова от неминуемой расправы, хотя начальник сталинской контрразведки был неважного мнения о «полководческих» заслугах маршала. Он, например, считал, что Жуков виновен в огромных и неоправданных человеческих жертвах. За один месяц (с 5.12.1941 года по 7.01.1942 года) Западный фронт под командованием Жукова потерял более 260 тыс. человек. В 1945 году в ходе подготовки Висло-Одер-ской операции Жукову создали огромное преимущество перед противником: в 4 раза в живой силе, в 6 раз — в танках, в 7 раз — в орудиях, в 8 раз — в авиации. Однако потери составили 194 тысячи человек. Особенно Джуга вменял в вину Жукову около 400 тысяч человеческих жизней, которыми Жуков пожертвовал в последние дни войны в ходе Берлинской операции, чтобы войти в историю в качестве полководца, захватившего «фашистское логово».

Серьезный конфликт со Сталиным произошел, по свидетельству самого Джуги, в 1945 году, перед награждением Жукова третьей Золотой Звездой Героя Советского Союза. Выслушав все доводы Джуги против награждения, Сталин их не принял и подписал указ. Однако, когда Сталин предложил Джуге арестовать Жукова, после «разбора полетов» маршала Победы на заседании Высшего Военного Совета, проходившего под председательством Сталина 1 июня 1946 года, Джуга сказал:

— Поздно, товарищ Сталин, Вы сделали его национальным героем. Народ это не поймет[76].

Надо подчеркнуть, что и у Сталина отпала необходимость «использовать» Жукова в роли Л. Бертье. Не в пример Наполеону, он теперь имел сам бесспорную харизму Великого полководца, так что на роль представителя армии в переговорах с высшей партийной элитой о добровольной сдаче позиций «коллегиальности», вполне сгодился другой маршал, правда, не боевой, а «паркетный» — Николай Александрович Булганин. Именно по этой причине Булганин, который по выражению Сталина «сидит на коне, как начальник Военторга», взметнулся на самую вершину карьерной лестницы военно-

служащего, будучи во время войны всего лишь членом Военного совета фронта, то есть «партийным подсматривающим» за командующим фронтом.

Таким образом, в качестве «переговорщиков» по добровольной сдаче позиций коллегиальности, была сформирована вполне компетентная «четверка» представителей пар-тийно-государственного Олимпа: Маленков, Берия, Хрущев и Булганин. Переговоры ведутся в тиши Ближней дачи, без протоколов, под видом застольных посиделок, на которые не допускаются даже такие долголетние участники подобных совещаний, как Молотов, Микоян, Каганович, Ворошилов, которые уже «списаны» Сталиным в «партийный архив».

О чем секретничали со Сталиным члены «четверки»? Исследователи до сегодняшнего дня спорят друг с другом по поводу повестки этих совещаний. Наиболее «ходовая» версия — Сталин, будучи больным, отошедшим от активной государственной деятельности «выбирал» себе преемника, предчувствуя свой скорый ухода в мир иной. Наиболее глубоко эта версия проработана в сочинениях Е. Прудниковой, которая пришла к однозначному выводу, что Сталин готовил в качестве своего преемника Лаврентия Павловича Берию. Этой же точки зрения придерживается и другой почитатель Берии Сергей Кремлев[77].

Согласно этой версии, Берии должен был достаться пост главы объединенного министерства (МВД и МГБ), чтобы навести «порядок» в запущенных министрами Игнатьевым и Кругловым делах этих ведомств. Подобно тому, как в конце 1938 года он был призван искоренить «ежовщину», так и в марте 1953 года он назначался, чтобы расчистить «авгиевы конюшни» «игнатиевщины». На этот период главой правительства должен стать Маленков, а его первым заместителем все тот же Берия. Сразу поручить пост Председателя правительства Берии не позволяла его национальность — страна, якобы, не «выдержит» правление еще одного грузина. А вот по прошествии какого-то времени, когда Берия в полную силу проявит свои организаторские способности, он должен еще при жизни Сталина выйти из тени Маленкова и полностью взять власть в свои руки. А куда девать самого Сталина? Он, по мнению С. Кремлева, должен возглавить парламент страны, то есть законодательный орган — Верховный Совет СССР и под своим патронажем «вырастить» достойного преемника. То, что события по передаче власти планировались именно таким образом, подтверждает, якобы, процедура перехода власти в руки соратников Сталина (где-то за несколько часов до смерти), а также фактическое управление страной Берией в течение отведенных ему после смерти Сталина 112 дней. Булганин должен занять пост министра обороны, а Хрущеву доставался Секретариат ЦК ВКП(б) — вот о чем и совещались члены «четверки» со Сталиным вплоть до 28 февраля 1953 года включительно.

Все вроде бы сходится, однако существовал список из 213 элитных персон, подлежащих ликвидации, подготовленный сталинской службой безопасности и врученный ему 12 октября 1952 года. Возглавляли этот список Маленков, Берия, Хрущев и Микоян, но Сталин тогда полагал, что осуществлять акцию по ликвидации «заговорщиков» пока преждевременно. Чтобы «вычислить», когда же это будет «своевременно», нужно хотя бы фрагментарно ознакомиться с аргументацией начальника сталинской контрразведки Александра Джуги по обвинению элиты партноменклатуры страны в неких тяжких грехах и сопоставить ее (аргументацию) с собственными планами Сталина по нанесению третьего, сокрушающего удара по коллегиальности — самому опасному врагу, с которым вождь боролся на протяжении 30 лет.

В отношении Л.П. Берии у сталинской службы контрразведки были серьезные подозрения о наличии у него грехов молодости. Во время секретного обыска в служебном кабинете Берии в Москве в середине 1938 года, был обнаружен документ, подтверждающий его службу в мусаватистской контрразведке. В этом документе говорится: «Зачислить Берия Л.П. агентом по наружному наблюдению с месячным окладом в 800 рублей». На папке, в которой находился документ, рукой Берия написано: «Передал мне тов. Багиров 1.XI.1939 г.»[78]

Однако, когда А. Джуга доложил об этом Сталину, тот сказал: «Нам это известно. Но Орджоникидзе и Микоян утверждают, что Берия в мусаватистской контрразведке работал по заданию подпольной организации большевиков. Письменно подтвердили это и в заявлениях в комиссию партийного контроля»[79].

Тем не менее, А. Джуга продолжал подозревать Берию в том, что тот является законспирированным агентом английской разведки, поскольку в смутные годы Гражданской войны мусаватистская контрразведка являлась ее филиалом. Серго Орджоникидзе по вполне понятным причинам подтвердить алиби Берии не мог, а Микояну А. Джуга не доверял, поскольку тот тоже был «на крючке» у Сталина, который частенько иронизировал над «27-м бакинским комиссаром». Подозрения у Джуги вызывал еще и тот факт, что Берия испытывал панический, буквально животный страх перед Сталиным. Достаточно было Сталину сурово взглянуть на Лаврентия Павловича и резко высказать ему свое неудовольствие, чтобы вызвать у Берии ужас. Так, В. Жухрай вспоминает, что в 1950 году Берия явился на прием к Сталину в новом дорогом костюме, что выглядело контрастно по отношению к Сталину, в гардеробе которого после его смерти обнаружили только два костюма, один из которых был парусиновый. Да и у других членов Политбюро также не было принято выделяться обновками. Сталин внимательно осмотрел Берию и сказал: «Хорошо живете, товарищ Берия». Берия смертельно побледнел. На следующий прием Берия появился в явно старом и дешевом костюме[80].

А. Джуга был убежден, что подобное поведение Берии вызвано тем, что Сталин все прекрасно знал о мусаватистском прошлом Берии, но ценил его организаторские способности и своей службе безопасности велел неустанно следить за поведением Берии. Джуга также ценил организаторский талант Берии, но сам факт службы в мусаватистской контрразведке вызывали у него подозрения, что британские спецслужбы не упустят возможность, используя компрометирующие материалы, держать под своим контролем столь важную фигуру сталинского окружения. На профессиональном жаргоне контрразведчиков подобная категория агентов именовалась «консервы». Задание было одно: в нужный момент организовать государственный переворот, не обязательно вооруженный, с целью прихода к власти сил, подконтрольных западным государствам и способных повернуть страну с социалистического пути развития.

Постоянно наталкиваясь на нежелание Сталина расстаться с Берией, которого он ценил за уникальные организационные способности, умение организовать работу ученых, прежде всего, по разработке атомной и водородной бомб, сталинская контрразведка делала все возможное для того, чтобы предотвратить негативные последствия враждебной деятельности Берии. Дело дошло до того, что А. Джуга пытался ликвидировать Берию самостоятельно, разработав операцию, имитирующую его самоубийство. Операция сорвалась. Узнав об этом, Сталин приказал вызвать к нему ее организатора. В. Жухрай вспоминал:

— Как ты посмел без моего разрешения, — гневно заговорил Сталин, — решиться на ликвидацию Берии, да еще таким бандитским способом? Неужели ты действительно не понимаешь, что членов Политбюро нельзя ликвидировать без суда, да еще на основании только подозрений? Ведь у тебя нет ни одного веского факта, который подтверждал бы измену Берии. Разве ты забыл, что именно под руководством Берии создана атомная бомба?

— Под вашим руководством, товарищ Сталин, — возразил Джуга.

— Не имеет значения, — продолжал Сталин, — все равно вклад Берии в создание атомной бомбы очень большой. Если Берия действительно виноват, его будет судить Военная коллегия Верховного суда.

И, не желая выслушивать оправданий и возражений Джу-ги, сделавшего было попытку что-то еще сказать, Сталин закончил:

— Одним словом, я отстраняю тебя от работы, не показывайся мне на глаза, но из Москвы не отлучайся[81].

Тем не менее, когда в середине 1951 года начало раскручиваться «Мингрельское дело», на очередном донесении сталинской контрразведки о возможной причастности Берии к заговору грузинских сепаратистов, Сталин оставил такую резолюцию: «Товарищ Джуга! Ищите большого мингрела». И Джуга активно «искал», но не найдя прямых улик причастности Берии к «Мингрельскому делу», он категорически требовал арестовать Берию, как затаившегося английского шпиона. На очередном донесении Джуги Сталин наложил резолюцию: «Арестовывать Берию, поскольку он успешно работает над созданием водородной бомбы, пока что преждевременно, продолжайте его разрабатывать, не спускайте с него глаз…»[82]

Таким образом, Сталин, активно используя несомненный организаторский талант Лаврентия Павловича, создал ему условия работы, аналогичные тем условиям, в которых трудилась многочисленная когорта ученых и конструкторов в так называемых «шарашках», где создавались шедевры боевой техники и вооружений, и откуда не могла просочиться секретная информация. Так что Сталин не мог допустить даже мысли, чтобы оставить «наследником дел своих» Берию, требовавшего постоянного контроля со стороны его секретной службы безопасности. Да и последовавшие после смерти Сталина события подтвердили опасения Сталина, что нельзя оставлять без постоянного контроля деятельность Берии. Он оказался одним из самых активных разрушителей управленческой структуры, созданной Сталиным для борьбы с коллегиальностью, воссоздавая Политбюро в прежнем варианте и выдвигая на пост главы правительства Г.М. Маленкова.

А его бурную деятельность в течение 112 дней многие исследователи расценивают как предтечу горбачевской перестройки. В частности, об этом писал и сын Л.П. Берии Серго Берия.

Мог ли стать преемником Сталина Георгий Максимилианович Маленков, фамилия которого значится на первом месте в «списке 213-ти»? После войны Маленков был снят с поста второго секретаря ЦК ВКП(б) и направлен в длительную командировку в Казахстан. Дело в том, что А. Джуга доложил Сталину, что при негласной проверке кабинета Берии в конце марта 1947 года служба сталинской контрразведки обнаружила в одном из сейфов рукописное заявление бывшего Наркома НКВД СССР Ежова, полученное Берией при допросе Ежова в Сухановской тюрьме. В этом заявлении Ежов утверждает, что Маленков враг, скрытый троцкист— агент Нью-Йоркского антисоветского центра. Это заявление Ежова от тов. Сталина утаили. По резолюции Сталина Маленков с этого момента находился в активной разработке секретной службы контрразведки.

Вопреки резким протестам генерала Джуги в 1948 году Маленков возвращен Сталиным из фактической ссылки в Казахстан и назначен вновь секретарем ЦК ВКП(б) и руководителем Оргбюро ЦК ВКП(б), отвечающего за кадровую политику, а вскоре получил право подписи за товарища Сталина.

Джута со свойственной ему резкостью говорил Сталину, что вновь назначая Маленкова в ЦК партии, он совершает большую ошибку. «Этот дворянчик, — говорил Джуга о Маленкове, — скрытый антисоветчик и я верю, как утверждал Ежов на допросе его в Сухановской тюрьме, что он агент иностранной разведки. Эта старая баба Маланья, — так Джуга презрительно называл Маленкова, — еще себя покажет»[83].

Все приватные разговоры между членами Политбюро прослушивались личной службой контрразведки Сталина. В частности, Джуга докладывал Сталину о следующих разговорах.

Между Л.П. Берией и Н.С. Хрущевым от 12 декабря 1949.

Берия: «Слушай — Маленков безвольный человек. Вообще козел, но может внезапно прыгнуть, если его не придержать. Поэтому я его и держу, хожу с ним»

Между Хрущевым и Маленковым от 18 октября 1952 года.

Хрущев: «Удивляюсь, неужели ты не видишь и не понимаешь, как Берия относится к тебе? Ты думаешь, что он тебя уважает? По-моему, он издевается над тобой»

Маленков (после долгого молчания): «Да, я вижу, но что я могу поделать»[84].

Сталин и сам был не высокого мнения об организаторских способностях Маленкова, называя его «писарем». «Резолюцию он напишет быстро, не всегда сам, но сорганизует людей. На какие-нибудь самостоятельные мысли и самостоятельную инициативу он неспособен». И после этого стоит ли говорить о том, что именно по инициативе Сталина Маленков вознесся на вершину руководящего Олимпа после его смерти? Что именно такой «расклад» руководящих должностей обсуждался на совещаниях «четверки» на сталинской даче в конце 1952 — начале 1953 года? Нет, там обсуждались совсем другие вопросы.

Что-либо говорить о претензиях других членов «четверки» (Булганин, Хрущев) на правопреемство просто несерьезно.

А вот тандем Н.А. Вознесенского и А.А. Кузнецова в качестве преемников рассматривался Сталиным очень серьезно. Он высоко ценил организаторские способности и волевые качества руководителя Госплана СССР Николая Александровича Вознесенского и Секретаря ЦК ВКП(б) Алексея Александровича Кузнецова, организаторские способности которого особенно ярко проявились в дни блокады Ленинграда, партийной организацией которого он руководил.

Но вот в июле 1949 года служба сталинской контрразведки докладывает вождю, что в Ленинграде сложилась крепко спаянная между собой группа, в которую входят партийные и советские руководители Ленинграда: Попков, Капустин, Лазутин, Гурко, Закржевская и Михеев. В Москве им покровительствуют и всячески их поддерживают выходцы из Ленинградской партийной организации Вознесенский, Кузнецов и Родионов. На квартире Попкова, по случаю открытия в Ленинграде Всесоюзной торговой ярмарки, было застолье, на котором помимо вышеуказанных лиц присутствовали также приехавшие из Москвы Вознесенский, Кузнецов и Родионов. Сталину зачитали выдержки из записанных разговоров участников банкета (Лавров)[85].

Попков, находившийся в сильной стадии опьянения: «В последнее время товарищ Сталин, судя по всему, очень плохо себя чувствует. Похоже, что в скором времени он, по состоянию здоровья, отойдет от дел. Надо бы подумать, кого будем выдвигать ему на замену.

Капустин: «А чего тут долго думать? У нас есть готовый председатель Совета Министров СССР — наш дорогой Николай Алексеевич Вознесенский».

Попков: «Правильно говоришь. И кандидатура на пост Генерального секретаря ЦК ВКП(б) среди нас тоже есть. Предлагаю тост за будущего председателя Совета Министров Советского Союза Николая Алексеевича Вознесенского и будущего генерального секретаря ЦК ВКП(б), нашего дорогого и любимого Алексея Александровича Кузнецова».

Сталин: И что же Вознесенский и Кузнецов?

Лавров: Промолчали, товарищ Сталин, но за предложенный тост выпили».

Лавров: Продолжает читать.

Попков: «Я давно хочу сказать об одной исторической несправедливости: почему нет Коммунистической партии РСФСР? Во всех республиках коммунистические партии есть, а в Российской Советской Федеративной Социалистической Республике нет. Почему такая несправедливость?»

Кузнецов: «Конечно, это неправильно. Тем более и кандидатура на пост первого секретаря ЦК компартии РСФСР у нас в лице товарища Попкова есть. Да и пора уже давно объявить столицей РСФСР город Ленина».

Вознесенский: «Надо будет выйти с таким предложением на Политбюро».

Сталин: По-видимому, хотят вытащить основу из-под союзного правительства.

Джуга: Пока это всего-навсего пьяная болтовня.

Сталин: Не перебивай, вечная твоя манера — слушаешь только себя. Запомни, все заговоры в России начинались именно с «невинной» пьяной болтовни.

Лавров: Самое неприятное, что ленинградские руководители нанесли большой экономический урон стране.

Сталин: О каком уроне вы говорите?

Лавров: На торговой ярмарке, которую Попков и Лазутин устроили в Ленинграде. Из-за низкой покупательной способности покупателей не сумели своевременно продать продовольственные товары, свезенные в Ленинград со всей страны. Продукты испортились и оказались непригодными к употреблению. И это в условиях, когда в стране так остро стоит продовольственная проблема. Нанесенный ущерб исчислялся астрономической суммой более чем в 4 миллиарда рублей.

Сталин: Кто, без моего ведома, разрешил ярмарку?

Лавров: Проведение ярмарки разрешил Вознесенский, а непосредственную ее организацию возглавил заместитель министра торговли Крутиков.

Сталин: Немедленно обоих в тюрьму. (Подходит к телефону, снимает трубку). Товарищ Поскребышев, вызовите завтра ко мне в кремлевский кабинет к двум часам дня Вознесенского»[86].

На следующий день, ровно в два часа Вознесенский вошел в кремлевский кабинет Сталина.

Не здороваясь, Сталин спросил:

— Что у вас произошло в Ленинграде?

По тому, как побледнел от его вопроса Вознесенский, Сталин, понял, что сведения, полученные от Лаврова и Джу-ги, были как всегда верными. После некоторого замешательства Вознесенский попытался скрыть правду, уйти от прямого ответа на вопрос Сталина и этим погубил себя.

— По-моему, все в порядке, товарищ Сталин, — сказал он.

— В порядке? — переспросил Сталин. — Четырехмиллиардный ущерб, который вы нанесли стране, называете порядком? И потом, как вы осмелились в Госплане без моего на то разрешения снизить план промышленного производства на первый квартал 1949 года? — И, не дав Вознесенскому ответить, приказал: — Кладите на стол партийный билет, он к вам попал случайно. На работу можете больше не выходить, считайте себя под домашним арестом!»[87].

Так началась раскрутка «Ленинградского дела». После ухода Вознесенского Сталин приказал арестовать заместителя министра торговли Крутикова. 23 июля 1949 года был арестован второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) по стандартному обвинению в шпионаже в пользу Англии. Шесть дней Капустина в следственной части МГБ СССР по особо важным делам подвергали активному допросу, в ходе которого он не только признал факт его вербовки английской разведкой в Лондоне, но и дал показания, что в Ленинграде сложилась антисоветская, антипартийная группа во главе с членом Политбюро ЦК ВКП(б), заместителем Председателя Совета Министров СССР Вознесенским, секретарем ЦК ВКП(б) Кузнецовым, которому поручено по линии ЦК наблюдение за органами государственной безопасности, председателем Совета Министров РСФСР Родионовым и первым секретарем Ленинградского обкома и горкома партии Попковым. Что в эту группу помимо его, Капустина, входят: второй секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Турко, председатель Ленгорисполкома Лазутин, заведующая орготделом Ленинградского обкома партии Закржевская. Всего с этой группой в той или иной степени связаны, твердо ее поддерживая, более 75 человек из среды ленинградского партийного актива.

Через некоторое время лица, названные Капустиным как руководители и наиболее активные участники этой группы, были арестованы по обвинению в государственной измене и заговорщической деятельности.

29—30 сентября 1950 г. Военная коллегия Верховного Суда СССР в открытом судебном заседании рассмотрела уголовное дело по обвинению Кузнецова, Попкова, Вознесенского, Капустина, Лазутина, Родионова, Турко, Закржевской, Михеева.

В ходе судебного заседания обвиняемые свою вину признали полностью.

Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила Кузнецова, Попкова, Вознесенского, Капустина, Лазутина и Родионова к расстрелу.

По распоряжению Сталина Маленков, Берия и Булганин допросили Вознесенского и пришли к выводу, что он виновен в предъявленных ему обвинениях. В подписанной ими докладной записке на имя Сталина говорится:

«Товарищ Сталин! По Вашему указанию Вознесенского допросили и считаем, что он виновен».

После того, как т. Сталин лично, в присутствии Абакумова, передопросил Вознесенского и Кузнецова и они полностью признали свою вину, приговор был приведен в исполнение.

Обвиняемый Турко был осужден на 15 лет тюремного заключения, Закржевская и Михеев — на 10 лет.

Всего по «Ленинградскому делу» Особым совещанием МГБ СССР было осуждено 175 человек. С 1949 по 1952 год в связи с «Ленинградским делом» были сняты со своих постов более двух тысяч руководящих работников.

Таким образом, используя методы, отработанные при «чистке партии» в 1935–1937 годах, Сталин разгромил наиболее последовательную в борьбе с режимом сталинской диктатуры Ленинградскую партийную организацию. Высшей руководящей партийной элите страны был преподан наглядный урок о том, что ожидает упорствующих в сохранении системы коллективного руководства.

После завершения двух кровавых дел («Мингрельского» и «Ленинградского»), Сталин приступил к переговорному процессу по процедуре сдачи своих позиций защитниками коллегиальности «мирным путем».

И тут же Сталин решил, что бесполезно искать своих будущих преемников среди высшей партийной элиты, которая окончательно разложилась, несмотря на показушную с их стороны преданность делу Ленина — Сталина.

Нужно было искать иные пути, среди которых Сталин прорабатывал вариант наследственной коммуномонархии, как это имеет место, например, в Северной Корее. После разгрома Ленинградской партийно-советской руководящей элиты у него состоялся разговор с Александром Джугой, во время которого он сообщил о своем намерении рассматривать Джугу в качестве преемника и своей готовности приступить к официальному введению Джуги во власть. Сталин рассказал о своем намерении уйти на покой, поскольку состояние его здоровья стало критическим, и усталость препятствовала нормальной работе. Сталин обосновал свой выбор не только тем обстоятельством, что Джуга через сеть стратегической разведки и контрразведки контролировал всю систему государственной безопасности, военные, партийные и хозяйственные органы, но, постоянно находясь рядом со Сталиным, фактически осуществлял ряд функций по оперативному управлению страной, отработав навыки, необходимые главе государства. Джуга отказался рассматривать такую возможность. (По информации В. Жухрая, распространенной им в СМИ, А. Джуга, равно как и его заместитель Ю.М. Марков были внебрачными сыновьями И. В. Сталина. — А.К.)

Свое решение Сталин сформулировал в приказном порядке: «Готовься принимать управление страной. Я тяжело болен. Я не читаю бумаг, я не встречаюсь с людьми». В этот период у Джуги начались отношения с женщиной, которая в дальнейшем стала его женой до самой своей смерти, которую он искренне любил и которая принесла нечто незнакомое в его суровую жизнь. Да и просто сказывалась общая усталость. Джуга ответил резким отказом: «Товарищ Сталин, я больше десяти лет не знаю другой жизни, кроме работы. Я хочу немного пожить как нормальный человек». Отказ, по-видимому, был шокирующим для Сталина. Окаменев лицом, он сказал Джуге: «Коммунист ты липовый. А еще говоришь, что служишь народу. Иди»[88].

С этого момента отношения между Сталиным и Джугой охладели, встречи стали очень редкими. Джуга в основном все материалы направлял Сталину в письменной форме, но редко получал указания.

В период работы XIX съезда ВКП(б), когда Сталин окончательно сделал свой выбор относительно преемников, он фактически уволил А. Джугу и Ю. Маркова, подписав 12 октября 1952 года распоряжение об отправке их в 3-месячный отпуск. Предчувствуя большие перемены, которые последуют после смерти Сталина, А. Джуга воспользовался предложением Э. Ходжи и нелегально, вместе с молодой женой, перебрался в Албанию. Так закончилась карьера 39-летнего генерал-полковника, руководителя грозной сталинской службы контрразведки и несостоявшегося преемника Сталина, обладавшего ярко выраженными диктаторскими способностями.

Но к этому времени Сталин подобрал уже «второй тандем» в качестве своих преемников. Впервые о том, что Сталин готовил на пост Председателя Совета Министров СССР Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко, сообщил в своих мемуарах И. Бенедиктов, свыше двадцати лет проработавший наркомом, а затем министром сельского хозяйства в кабинете, возглавляемом И.В. Сталиным. О предстоящем назначении П. Пономаренко на пост Предсовмина, который Сталин собирался оставить, заявив об этом участникам первого Пленума ЦК КПСС, сформированного на XIX съезде ВКП(б), И. Бенедиктов писал: «… Сталин вскоре достойного, с его точки зрения, преемника, по крайней мере, на один из высших постов, подобрал. Я имею в виду Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко, бывшего первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии, который во время войны возглавлял штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. Обладая твердым и самостоятельным характером, Пантелеймон Кондратьевич одновременно был коллективистом и демократом до мозга костей, умел располагать к себе, организовывать дружную работу широкого круга людей. Сталин, видимо, учитывал и то, что Пономаренко не входил в его ближайшее окружение, имел собственную позицию и никогда не старался переложить ответственность на чужие плечи.

Документ о назначении П.К. Пономаренко Председателем Совета Министров СССР был завизирован уже несколькими членами Политбюро, и только смерть Сталина помешала выполнению его воли. Став Первым секретарем ЦК, Хрущев, который, естественно, был в курсе всего, предпринял необходимые шаги с тем, чтобы отодвинуть Пономаренко подальше— сначала в Казахстан, затем, в 1955 году, на дипломатическую работу, послом в Польшу, а потом в Нидерланды. Впрочем, и здесь он работал недолго — опасного «конкурента» быстренько препроводили на пенсию, весьма скромную и без причитавшихся ему льгот за государственную службу. Человек простой, скромный и непритязательный в личной жизни, обремененный заботами о родных и близких, он в буквальном смысле влачил полунищенское существование, когда, наконец, после отставки Хрущева друзья, обратившись в ЦК, добились достойного обеспечения его старости»[89].

Благодаря стараниям Н.С. Хрущева, П.К. Пономаренко менее чем за десять лет сошел с политической арены, был всеми забыт и ныне редко кто может вспомнить имя этого выдающегося государственного деятеля Советского Союза. В настоящее время имя П.К. Пономаренко постепенно возвращается из политического небытия, появились статьи и книги, повествующие о жизни и деятельности этого замечательного человека. Первый шаг в этом направлении сделал А.И. Лукьянов, долго работавший с архивом Сталина и другими материалами Общего отдела ЦК КПСС и пришедший к следующему выводу: «К этому человеку Сталин присматривался давно, как бы сберегая его на будущее…Решение о назначении Пономаренко Председателем Совета Министров уже было согласовано с большинством членов тогдашнего партийного руководства, и только неожиданная смерть Сталина помешала выполнить его волю»[90].

Недавно опубликовано интересное исследование историка Владимира Доброва, вышедшее в серии «Загадка 37 года»', которое на наш взгляд, устраняет еще один исторический пробел эпохи Сталина.

«Изучив немало исторических, публицистических работ, архивных материалов, мемуаров, побеседовав с множеством людей, работавших в органах государственной и партийной власти, автор дает развернутую картину положения, сложившегося в стране в последние годы правления Сталина». Доказывает, что Сталин готовил себе преемника. Уже первая часть книги В. Доброва звучит интригующе: «Кому Сталин хотел доверить страну. Знакомьтесь: преемник Сталина». Таковым, по мнению автора, должен был стать Пантелеймон Кондратье-вич Пономаренко. Сейчас нередко звучит мнение, что Сталин настолько не хотел расставаться с властью, что не думал даже о своей смене, не подготовил её. Автор показывает: смена готовилась. И не в тепличных условиях режима наибольшего благоприятствования и опеки, а в борьбе, под ударами, без афиширования планов и намерений»[91]. Полностью солидаризуясь с мнением редакции газеты «Завтра», так высоко оценивший вклад историка В. Доброва в развенчание еще одного исторического мифа о деятельности И.В. Сталина, мы приводим ниже некоторые фрагменты о жизни и деятельности П.К. Пономаренко, заимствованные из его книги, а также из вышеуказанного сочинения историка Ю. Емельянова.

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко родился в 1902 году на хуторе Шелковском Кубанской области. В 1932 году окончил Московский институт инженеров транспорта (МИИТ). Затем занимал различные управленческие посты. С июня 1938 года до 1948 года был первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Одновременно с мая 1942 года по март 1944 года был начальником Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования. В 1944–1948 годах Председатель СНК (затем Совета Министров) Белоруссии. В 1948–1952 годах был секретарем ЦК ВКП(б), одновременно занимая пост министра заготовок СССР. На октябрьском Пленуме ЦК КПСС избирается членом Президиума ЦК и Секретарем ЦК КПСС. С 1953 по 1956 год кандидат в члены Президиума ЦК КПСС, являясь одновременно министром культуры (1953–1954 г.г.) и заместителем Председателя СМ СССР (1952–1953 г.г.). С 1954 года Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. С 1955 по 1962 год на дипломатической, а затем преподавательской работе. Умер П.К. Пономаренко в 1984 году.

Впервые Сталин услышал фамилию Пономаренко на одном из предвоенных совещаний в ЦК партии, в аппарате которого в то время работал выпускник МИИТа. На совещании наряду с другими вопросами обсуждался и утверждался список научной и учебной литературы, которую предстояло выпустить в ближайшие годы. Она издавалась массовым тиражом и требовала немалых бюджетных средств, которые надо было экономить, учитывая начавшийся разворот всей хозяйственной, общественной и научной жизни в сторону подготовки к надвигавшейся войне. Совещание вел заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК партии Маленков, но в Президиуме сидел Сталин, который, не теряя время, просматривал списки книг и учебников, которые предстояло резко сократить. Впрочем, все вопросы, видимо, были проработаны и согласованы ранее с теми же учеными, специалистами и сотрудниками цековского аппарата, которые сидели в зале. Когда речь зашла о списке учебников для университетов и институтов технического профиля, Маленков, скорее для проформы, задал вопрос: «Есть ли возражения по этому списку?» — готовясь уже перейти к следующим документам.

— Есть, товарищ Маленков. Здесь нет очень важного учебника по металлургии, а это лучшее учебное пособие в настоящее время. Без него трудно будет вести полноценную подготовку инженеров.