Справа и слева, по обеим сторонам этой чудовищной скалы, с ревом низвергались огромные водопады, назначение которых нетрудно было понять. Они приводили в действие мастерские, расположенные внизу, в долине.
— Мы не применяем каменного угля, — заметил по этому поводу наш чичероне. — Нашу главную двигательную силу составляет «белый уголь» ледников. В одной только долине Арфактьеры, которую вы видите под собою на глубине двухсот метров, гидроэлектрические машины, служащие для сооружения аэрокаров, производства газов и масел, подъема лифтов и площадок, передачи двигательной силы на расстояние, развивают 296 000 лошадиных сил.
Продолжая беседовать, мы вошли в галерею и, по приглашению офицера, спустились в небольшое подземелье, освещенное электрической лампой. Отсюда подъемная площадка быстро перенеслась на сотню метров вверх в просторную залу, из которой открывался вид на далекую панораму Альп. Из залы мы вышли на обширную полукруглую эспланаду, сплошь уставленную какими-то странными аппаратами продолговатой формы. Я вопросительно взглянул на нашего спутника.
— Это наш главный секрет, — сказал молодой офицер. — Наш первый крылатый полк — две тысячи четыреста летунов, набранных среди альпийских охотников, саперов, даже моряков. Все хорошо знакомы с практической механиков и обязались пятилетней службой. Нам удалось, наконец, решить долго не дававшуюся в руки задачу — обеспечить путем сочетания вертикального и горизонтального винтов и необычайно чувствительного передаточного механизма такую свободу, точность и быстроту движений, что человек в этом аппарате без преувеличения может быть назван человеком-птицей; всякое нарушение равновесия исправляется, всякое изменение положения и направления осуществляется почти автоматически. Сейчас вы увидите этот аппарат в действии.
По знаку офицера двое солдат поместились в аппарат, который почти в то же мгновение поднялся на незначительную высоту и с головокружительной быстротой ринулся в зиявшую под нашими ногами пропасть. Я похолодел и невольно закрыл на мгновение глаза, но жужжание мотора заставило меня открыть их. Аппарат уже поднялся, направляясь к противоположной стороне пропасти. Еще ряд эволюции в воздухе, которые я могу сравнить только с зигзагами и кругами ласточки, и аппарат плавно опустился в двух милях от нас.
Мы продолжали смотреть, то поднимаясь, то опускаясь по лестницам или при помощи быстрых моторов, проходя по галереям, минуя склады различных химических продуктов, осматривая мастерские и не уставая делать отметки, пользуясь объяснениями нашего любезного спутника. К восьми часам мы сделали прогулку в два-три километра в этом рабочем улье, порою оглушаемые шумом каскадов, приводивших в действие огромные турбины, грохотом машин, стуком огромных моторов…
Но мне хотелось ознакомиться поближе с одним из тех воздушных кораблей, помещение которых мы видели снаружи. Это не встретило затруднений. Несколько мгновений в клетке лифта — и мы очутились вверху, на лестнице грота, в котором адмиральский аэрокар «Монгольфье», в полной боевой готовности, дожидался приказа об отлете. С площадки, на которой мы стояли, он показался мне величиной с хороший парижский дом. Он слегка покачивался на привязи в тоннеле вышиной футов в сорок.
На балконе перед нишей этого левиафана стояла группа офицеров главного штаба, которым наш спутник представил нас. Предупрежденные аэрадмиралом Рапо о нашем посещении, они приняли нас очень любезно.
Здесь мы расстались с г. Реальмоном, который должен был вернуться к своему крылатому полку, подготовлявшемуся к отлету. Майор Драпье, с которым он познакомил нас, охотно согласился дать нам необходимые объяснения и мы приступили к детальному осмотру аэрокара.
Признаюсь, у меня мороз продирал по коже при виде бомбометов, пулеметов и других истребительных орудий, которыми была снабжена огромная гондола этого гиганта. Вместимость его составляла семьдесят тысяч кубических метров, подъемная сила достигала девяноста тонн; он имел двести метров длины при двадцати восьми метрах в поперечнике. Два мотора по полторы тысячи сил каждый сообщали ему скорость более ста километров в час, которую легко выносила необычайно упругая и прочная, непроницаемая оболочка, пропитанная составом, формула которого сохранялась в тайне. Балласта не было — его заменял остроумно приспособленный аппарат для быстрого охлаждения газа; в несколько мгновений он мог превращать в твердое состояние часть водорода, заключенного в оболочке, и с такою же быстротою возвращать его в газообразное состояние. Таким образом, подъем или опускание регулировались без всякой потери газа, что, в связи с почти абсолютной непроницаемостью оболочки, давало аэрокару возможность проводить в воздухе не часы, а дни и недели.
— Это наше преимущество над враждебными эскадрами, — заметил майор, — так как секрет нашего изобретения, кажется, еще никому не удалось пронюхать…
Он еще не успел окончить фразу, как страшный взрыв потряс стены туннеля, пробуждая бесчисленное эхо в ущельях гор; аэрокар дрогнул на своих канатах; снаружи послышались крики.
Мы ринулись на балкон. Офицеры наклонились над пропастью, отыскивая место взрыва. Не знаю, почему я направил свой бинокль ввысь, к ясному небу. Быть может, смутное воспоминание о вчерашней катастрофе, стоившей жизни моему бедному Вангу, руководило мною. Но я искал не напрасно…
— Майор! — крикнул я, — Майор! Господа! Там, вверху — смотрите!… За тысячу метров отсюда… или больше… смотрите сами! Крейсер! Иностранный крейсер! Сейчас он скроется в облаках… Вот, опять показался.
Майор направил бинокль в ту точку, на которую я указывал рукой.
— Верно, чтоб ему… — выругался он. — Крейсер… небольшой… странной формы… Без сомнения, немецкий разведчик, пустивший в нас разрывной снаряд. Ах, каналья! Теперь улепетывает к северу, прикрываясь облаками. А мы киснем здесь на привязи… Чего же дожидается аэрадмирал?
Тем временем один из офицеров бросился к мегафону за справкой. Спустя несколько мгновений вибрирующая пластинка ответила:
— Граната брошена сверху в лабораторию химиков. Произошел взрыв. Убитых человек пятьдесят, раненых более сотни. Аэрадмирал требует всех офицеров в Зал Совета.
Офицеры поспешили исполнить это распоряжение, а мы спустились вниз и постарались разузнать подробности катастрофы. Оказалось, что граната, пущенная сверху, пробила броню склада, в котором помещалось несколько тонн эфира, бензина, серной кислоты и других реактивов. Все это взлетело на воздух. Мы прошли к месту катастрофы. Там уже кипела работа, производившаяся в полном порядке. Разрывали обломки, тушили пламя, мертвых относили в особое помещение, раненых в госпиталь.
Лужи крови, разорванные, истерзанные, обожженные тела, стоны раненых, вопли заживо сгоравших жертв, еще не освобожденных из-под обломков — все это произвело на меня гнетущее впечатление. Всего сутки — и столько жертв: объятая пламенем Гаага, крейсер английского посланника, погибший со всем экипажем, кроме трех человек, смерть Ванга, теперешняя катастрофа…
— Истребительная война! — пробормотал я…
— Да, — заметил стоявший подле меня солдат, указывая на изорванные трупы, — как подумаешь, что завтра или послезавтра будешь в таком же виде, то щекотно станет…
— Ну, — возразил я, — не всех же убивают на войне.
— Э, сударь, этим прежде можно было утешаться. В старину, точно: на войну ходили и домой возвращались. А теперь, кто пойдет, тот там и останется. Вот увидите сами.
Больно уж хорошо убивать научились… Ну, да к тому и готовились: теперь уж пятиться нечего!
События как будто решились подтвердить это угрюмое пророчество солдата.
Несмотря на суматоху, вопли раненых, крики рабочих, я явственно расслышал какой-то странный глухой гул, донесшийся, по-видимому, издалека, и почти в ту же минуту почувствовал, что земля дрогнула под моими ногами.
В течение нескольких минут никто не мог объяснить, в чем дело. Наконец, я столкнулся с поручиком Дэвисом, который был в свите аэрадмирала, явившегося осмотреть место катастрофы.
— Сейчас сообщили с сейсмографа, — ответил он на мои расспросы, — что стрелки аппаратов указывают несильный подземный толчок в пятистах километрах от Монблана.
— Землетрясение? — изумился я.
— Нет, по характеру толчка видно, что происхождение его иное. Инженеры предполагают взрыв в какой-нибудь первоклассной крепости. Скоро мы узнаем, в чем дело.
Действительно, спустя минут десять, он сообщил нам грустную новость, полученную по линии подземной связи.
— Просто непостижимо, — сказал он. — Город Бельфор взлетел на воздух — без всякой видимой причины; без всякого нападения… Две трети домов разрушены, уцелевшие — в огне, число жертв колоссально. В форте Миотт, господствующем над городом, получена наглая телеграмма из Майнца: — «Разгадку тайны ищите в земле, поглубже. Привет, Todten Fabrik!»
— Todten Fabrik! — повторил Пижон. — «Фабрика трупов» — это прозвище было дано Бельфору в войну 1870–71 г. пруссаками за героическую стодневную защиту от гарнизона, большая часть которого погибла в бою или от лишений… Несомненно, они взорвали его теперь, но как?
Вскоре это выяснилось. Из дальнейших депеш, полученных через Париж по беспроволочному телеграфу, мы узнали, что на глубине ста метров под Бельфором обнаружена подземная галерея, проведенная с востока, очевидно, из какого-нибудь немецкого форта. Разумеется, она была подготовлена заранее, еще в мирное время: сверлящие машины, приводимые в действие на расстоянии, при посредстве электрических волн, вероятно, не один месяц продолжали свою кротовую работу. Огромный заряд плутонита, сильнейшего из взрывчатых веществ последней фабрикации, сделал свое дело.
Но отмщение было близко.
В двенадцать часов последовала отправка полка «летунов»; несколько позднее, в два часа после завтрака, к которому любезно пригласили нас аэрадмирал Рапо, должна была тронуться в путь эскадра из ста пятидесяти аэрокаров.
Мы воспользовались оставшимся временем для сообщения в «2000 год» обо всем нами виденном в арсенале. На центральной станции, заведующий, предупрежденный аэрадмиралом, соединил нас непосредственно с редакцией, и мы протелефонировали столбца четыре — разумеется, сообщая лишь самое существенное. Пижон даже успел передать ряд фотографий, снятых им в течение осмотра.
Покончив с этим делом, мы отправились завтракать. Завтрак был подан на большом белом столе, без скатерти и приборов. Перед каждым из приглашенных (всех было сто пятьдесят четыре человека — командиры аэрокаров, Рапо, Том Дэвис и мы с Пижоном) стояла тарелка с несколькими круглыми лепешечками разных цветов. Этот способ «концентрированного» питания только еще начал входить в употребление. Лепешечки или таблетки называли «бертлотками» — по имени знаменитого химика Бертло, основателя химического синтеза, который еще в те времена предвидел этот результат успехов химии. Каждая таблетка содержала в концентрированной форме порцию какого-нибудь кушанья. Таким образом, не более как в две минуты я успел проглотить порцию бифштекса, рагу из кролика, фазана и ананас в качестве десерта; все вполне удовлетворительного качества. Концентрированные вина также были очень хороши; таблетка быстро таяла во рту и впечатление почти не отличалось от того, которое производит стакан бордо или лафита.
— Как же, однако, Рапо провозгласит тост? — шепнул мне Пижон. — Без тоста не обойдешься, а бокалов нет; не лепешку же поднимать?…
Но адмирал как будто подслушал слова моего помощника. Он обнажил и поднял вверх короткую шпагу, которую офицеры воздушной армии носили у пояса. Его жест был как бы сигналом. Полтораста клинков сверкнули в воздухе; наступила гробовая тишина.
— Товарищи! — сказал адмирал громким, звучным голосом. — Не бокал, а меч поднимаем мы сегодня в честь нашей матери Республики! Этим мечом, символом беспощадной войны, которая начинается, которая уже началась, мы уничтожим противника. Без сомнения, кампания, участниками и жертвами которой мы явимся — вы, господа, и я — будет свирепая, неумолимая, дикая до такой степени, что народы уже не захотят в будущем возобновлять ее. Пожелаем, чтобы так было, чтобы человечество отказалось, наконец, от безумной страсти к резне! Но поклянемся, что заносчивый враг, кошмар Европы, ненавистник свободы и мира, кующий иго народам, не встретит с нашей стороны ничего, кроме опустошения, пожара и смерти! Поклянемся отдать нашу жизнь, чтобы обеспечить победу за Францией и ее союзниками! Я не обещаю вам лавров, наград, радостного возвращения — я, обреченный, веду на смерть вас, обреченных, чтобы дать нашей родине возможность установить вечный мир человечества. Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!
Я думал, что зала обрушится от оглушительных криков.
Когда все успокоились, аэрадмирал отдал приказ об отлете.
Зала мгновенно опустела: офицеры поспешили к лифтам, чтобы подняться к своим кораблям.
Загремели сигналы: сирены, трубы, свистки будили эхо, перекатывавшиеся в горах.
Мы вышли из залы последними, вместе с Рапо и Дэвисом.
— Досадно, что нам нельзя отправиться вместе с вами — вздохнул Пижон.
— Почему же нет, — ответил аэрадмирал. — Я не могу вам сказать, куда мы направляемся — это пока тайна; но ничего не имею против вашего присутствия при наших эволюциях, при наших битвах… Предупреждаю только, что вам придется испытывать довольно сильные впечатления. Но вы, конечно, знали, на что идете, принимая на себя обязанности военных корреспондентов.
Разумеется, я не мог упустить такого случая. Аэрадмирал разрешил мне отправиться на «Монгольфье», флагманском аэрокаре; Пижон поместился на «Сантос Дюмоне», в обществе Томаса Дэвиса.
«Монгольфье» должен был тронуться в путь последним, чтобы занять потом место во главе этой небесной армады. Таким образом, мне удалось видеть отправку флота. По данному сигналу — пушечному выстрелу — все аэрокары, большие и малые, за исключением флагмана, разом, с математическою правильностью, ринулись в пространство с оглушительным шумом моторов.
Точно стая исполинских летучих рыб, крылатых китов, фантастических акул, вылетавших из глубоких пучин в воздушные пространства!
Это была поистине фантастическая, ни с чем не сравнимая картина.
Как легко, уверенно, стройно маневрировали они перед нашими глазами! Только теперь, когда я видел перед собой целый флот воздушных судов, я мог оценить успехи, сделанные аэронавтикой за такой сравнительно короткий промежуток времени.
Но свисток, возвещавший об отлете адмиральского аэрокара, вернул меня к действительности. Мы вошли в гондолу — и, минуту спустя, «Монгольфье» плавно вылетел из своего туннеля. Поднявшись на высоту двухсот метров над самым высоким пиком арсенала, г. Драпье дал полный ход и, через несколько мгновений, адмиральский корабль стал во главе флота, выстроившегося огромным полукругом в полной боевой готовности.
III. СЕЯТЕЛИ УЖАСА
По сигналу флагами с адмиральского аэрокара, флот выстроился в следующем порядке. Впереди пять маленьких крейсеров, в шестнадцать тысяч кубических метров каждый; за ними десять больших судов, выстроенных двумя параллельными рядами; по бокам десять судов средней величины, тоже двумя рядами. Затем снова пять маленьких крейсеров, и так далее.
Всего было шесть групп по двадцать пять различных боевых единиц в каждой. Каждый аэрокар держался в пятидесяти метрах расстояния от остальных.
Я разговаривал с офицером, г. Равиньяком, сидевшим рядом со мною.
По его предположению, нам предстояло иметь дело с немецкой воздушной эскадрой.
— Как же будет происходить сражение, если мы встретимся с нею? — спросил я. — Артиллерийский бой невозможен, орудий нет на аэрокарах ни у нас, ни у них, конечно…
— Ну, разумеется. В воздухе иная тактика, чем на земле. Главное условие победы — держаться выше противника. Сверху мы можем метать в него разрывные снаряды, даже просто бросать; сила тяжести заменит силу пороха.
— Но ведь и противник постарается сделать то же.
— Конечно. Вопрос в том, кто заберется выше, дальше от земной поверхности. Тот, кому удастся держаться все время над своим противником, тот и одолеет.
Среди разговора я случайно глянул за борт, и похолодел от ужаса. Густая струя черного дыма выходила из нижней части нашего аэрокара. Пожар — стало быть взрыв и падение с высоты в две тысячи метров… Мой ужас усилился, когда я заметил такие же клубы дыма, выбивавшиеся из-под ближайшего к нам аэрокара, «Сантос Дюмона».
Я повернулся к своему соседу и указал ему пальцем на дым, тщетно пытаясь произнести хоть слово. Но он засмеялся.
— Не тревожьтесь, сударь, это военный прием, исполняемый нашими судами по сигналу флагмана. Аэрадмирал, очевидно, не желает, чтобы нас видели снизу. Ввиду этого каждый аэрокар выпускает клубы дыма — при помощи известных вам химических продуктов. Посмотрите, земли уже не видно, под нами непроницаемое темное облако. Если немцы и заметят его над своими головами, то вряд ли догадаются, какую грозу несет их отечеству эта черная туча.
Солнце село. Ясное, небо над нами было усеяно звездами. Холод давал себя знать на этой высоте. Я нахлобучил меховую шапку, застегнул плотнее шубу, закутался в одеяло и растянулся на скамье. Утомленный событиями дня, я скоро заснул под жужжанье моторов.
Я спал, как убитый, и должно быть долго. По крайней мере, яркие лучи солнца заставили меня зажмуриться, когда я проснулся, разбуженный взрывом голосов радостными воплями, что вырвались из тысячи глоток толпы озверевших людей.
Опомнившись, я огляделся кругом и увидел наш воздушный флот, выстроенный правильным кругом.
Затем я взглянул на землю — под нашими ногами раскинулся большой город: дома, фабрики, церкви…
— Где мы? — спросил я у аэрадмирала, который стоял подле меня на корме «Монгольфье».
— Над Мюнхеном, в Баварии. Я схватился за бинокль:
— Да-да, узнаю. Вот Изар, обе пинакотеки, глиптотека Какие дивные произведения скульптуры и живописи там собраны, адмирал! А собор! А церковь св. Бонифация… А какое пиво! Роскошь! Что же мы тут будем делать?
— Вы не догадываетесь? Посмотрите на построение нашего флота и обратите внимание на солдат. Что они делают?
— Стоят вдоль бортов и держат в руках… Боже мой! Неужели они хотят бросать в город бомбы?
— Бомбы? Нет, это зажигательные ракеты. Вы увидите, как запылает город. Сначала на периферии, потом мы образуем еще круг ближе к центру, и, наконец, третий в центре.
Всего бросим восемнадцать тысяч ракет. Восемнадцать тысяч очагов пожара! Затем полетим в Франкфурт и там повторим то же.
— Адмирал, вы шутите?! Это невозможно… Мирные города… Ведь это же отрицание международного права, издевательство над всеми постановлениями конгрессов!..
Адмирал засмеялся каким-то дьявольским смехом.
— Кажется, вы своими глазами видели, к чему привели постановления ваших конгрессов. Вспомните пожар Гааги, вспомните Бельфор, гибель которого подготовлялась в мирное время… Ужас — вот единственное средство современной войны. Кто сумеет терроризировать противника, тот победит, Это система нашего противника, ради нее он истощал силы народа на чудовищные вооружения, вынуждая и другие государства готовиться к развязке. Чтоб не стать жертвой этой системы, нам остается сделать врага ее жертвой…
В это мгновение красный флаг взвился на носу «Монгольфье» сигнал ужасного пожара.
Шесть тысяч шнурков были перерезаны разом — и шесть тысяч зажигательных снарядов полетели в злополучный город.
Наступила гробовая тишина. На нашей высоте — более километра — нельзя было расслышать городского гула.
Немного погодя до нас долетел треск разрывающихся снарядов, как будто отдаленный залп из ружей. Мне казалось, словно воздух наполнялся дикими, отчаянными воплями, стонами, проклятиями, — но, конечно, это была лишь мгновенная галлюцинация: человеческих голосов я не мог слышать на такой высоте. Потом мы увидели столбы дыма, кольцом охватившие город, и языки пламени; тем временем флот построился тесным кругом, повторился прежний сигнал — и еще шесть тысяч снарядов последовали за первыми; то же повторилось в третий раз.
Потом флот вытянулся в линию и медленно направился к северу. «Монгольфье» шел последним.
Мюнхен пылал. Огромный город превращался в колоссальный костер. Я видел сквозь клубы дыма, как пламя охватывало великолепные здания, церкви, музеи. Я думал о чудесах искусства, о сокровищах, наполненных творчеством многих веков, невозвратно погибших. Конечно, нечего было и думать о борьбе с пожаром. Я различал в бинокль фигуры людей, метавшихся по улицам в тщетных попытках выбраться из огненной сферы…
Но вскоре густое черное облако дыма заволокло город и я уже ничего не мог разглядеть.
«Монгольфье» снова поместился во главе флота, выстроившегося в прежнем порядке, так что я находился всего в ста метрах от «Сантос Дюмона» и мог обменяться впечатлениями с Пижоном и поручиком Девисом при помощи беспроволочного телефона.
На расстоянии нескольких километров от Мюнхена мы заметили вспомогательные военные поезда, мчавшиеся к баварской столице.
— Недалеко уйдут эти поезда, — заметил аэрадмирал. — Как это король баварский, союзник «непобедимой» Пруссии, рискует их пускать, когда воздушная эскадра гуляет над его страной?
— Да может быть, король баварский уже сжарился в своем дворце, — возразил я.
— О, нет! Эти господа только объявляют войны, а не несут на себе их последствий. Будьте покойны — король баварский благодушествует в каком-нибудь безопасном месте, пока на головы его подданных сыплются зажигательные снаряды… Надо, однако, расправиться с этими поездами.
Этой расправой занялся отряд небольших аэрокаров, отделившихся от эскадры. Разрывные снаряды делали свое дело. Локомотивы взлетали на воздух, вагоны пылали, огромные поезда скатывались с высокой насыпи…
— Где бы могла быть немецкая эскадра? — задумчиво проговорил Рапо, когда дело истребления кончилось и мы направились дальше.
Поделиться книгой: