Бойся Кошек

Прямо под нами у края стены мы заметили темное пятно — это была большая черная кошка, безмятежно развалившаяся на солнце. Вокруг нее весело резвился крошечный черный комочек — ее котенок. Мамаша то приподнимала кончик хвоста, помахивая им как игрушкой перед носом дитя, то слегка отталкивала его лапой, словно поощряя к продолжению игры. Видимо, желая поддержать их забаву, Хэтчисон поднял с земли внушительных размеров камень и прицелился, явно намереваясь бросить его вниз.

— Смотрите, — сказал он, — сейчас я брошу рядом с ними этот булыжник — пусть погадают, откуда он свалился.

— Только осторожно, — на всякий случай проговорила моя жена, — не задеть бы маленького.

— Уж если кто и промахнется, мадам, то только не я. У меня меткий глаз. И вообще я нежен и ласков как цветущая вишня. Обидеть беспомощное существо для меня — все равно что снять скальп с головы младенца. Не беспокойтесь, я брошу достаточно далеко от них.

Он перегнулся через край парапета, вытянул руку на полную длину и разжал пальцы.

Вероятно, есть на свете какая-то неведомая сила, меняющая и искажающая наше представление о размерах вещей и расстоянии между ними, а может, дело было просто в том, что стена оказалась не вполне отвесной — во всяком случае через несколько мгновений камень с глухим стуком, донесшимся до нас сквозь слой тугого жаркого воздуха, обрушился на голову котенка, из которой во все стороны брызнули крошечные окровавленные мозги.

Кошка-мать метнула ввысь резкий взгляд и мы увидели, как ее глаза — полыхающее зеленое пламя — уставились на Хэтчисона. Затем она посмотрела на котенка, на его безжизненное тельце — совершенно неподвижное, если не считать мелкого конвульсивного подрагивания вытянутых лапок, по которым струились тонкие как волоски ручейки крови. Из груди ее вырвался приглушенный вопль, так похожий на крик человеческого существа, она склонилась над своим чадом и принялась зализывать страшную рану, время от времени издавая слабый, глухой стон.

Внезапно она, казалось, поняла, что котенок мертв и вновь посмотрела вверх, в нашу сторону. Никогда мне не забыть этого взгляда, вобравшего в себя, пожалуй, всю существующую на свете ненависть. Ее зеленые глаза сверкали ярким пламенем, острые белые зубы сияли в ореоле алой влаги, тягуче капавшей с губ и уголков пасти. Сжав челюсти, она до предела выдвинула на обеих лапах когти и взметнулась почти вертикально вверх, явно пытаясь достать до нас. Вывернувшись на излете дугой, она — опять дикая случайность? — рухнула на труп котенка и ее черная шелковистая спина и бока повернулись к нам, поблескивая кровью и размытыми мозгами малыша.

Лицо Амелии страшно побелело, и я поспешил отвести ее подальше от края стены. Усадив жену на скамью, я вернулся к Хэтчисону, который продолжал молча наблюдать за разъяренным животным.

— Пожалуй, самая лютая тварь, которую я когда-либо видел, — признался он. — Лишь однажды мне довелось видеть в глазах живого существа еще большую ярость, правда, тогда это был человек, женщина. Это была индианка из племени апачей, сводившая счеты с местным бандитом по кличке «Щепка». Эту кличку он получил за то, что буквально разорвал на части младенца женщины, которого эти головорезы похитили во время одного из своих налетов, а его матери устроили пытку огнем — медленное поджаривание на горящих лучинах. Тогда эта индианка бросила на него такой взгляд, что он, пожалуй, должен был прорасти на морде громилы. Целых три года она преследовала бандита, пока ее соплеменники не схватили его и не передали ей. Вот тогда-то мне и довелось увидеть ту улыбку, о которой я говорю. Наш отряд ворвался в индейский лагерь, но, обнаружив «Щепку», я сразу понял, что это уже не жилец — он был готов вот-вот испустить дух. По его лицу проползала последняя судорога, но мне почему-то показалось, что ему отнюдь не жаль уходить из этой жизни. Крутой был парень, что и говорить, и за все им содеянное я никогда не протянул бы ему руки — ведь он был белым человеком, во всяком случае казался таковым. Однако, думаю, за свои злодеяния он получил от нее сполна.

Слушая слова Хэтчисона, я одновременно поглядывал на кошку и успел заметить, что она все так же продолжала отчаянные попытки запрыгнуть на стену. Снова и снова она отбегала далеко назад и затем бросалась почти вертикально вверх, иногда достигая значительной высоты. Похоже, ее нимало не беспокоила та боль, которую она не могла не испытывать, всякий раз тяжело падая на землю. Напротив, она с удвоенной энергией, даже с какой-то рьяностью повторяла свои попытки, а облик ее с каждым разом становился все более угрожающим.

Хэтчисон был в общем-то добрым малым — мы с женой неоднократно отмечали проявления его истинной любви и сочувствия к животным как к почти разумным существам, — и сейчас можно было видеть, что он отнюдь не остался равнодушным к этим проявлениям отчаянной ярости осиротевшего животного.

— Представляю, что должна сейчас чувствовать эта бедняга, — проговорил он. — Ну-ну, малышка, извини меня, я же не хотел, просто так вышло. Хотя тебе, конечно, от этого не легче. Нет, правда, раньше со мной никогда ничего подобного не случалось. Вот до чего доводят дурацкие игры взрослых! Похоже, мне с моими руками-крюками даже с кошками нельзя играть. Послушайте, полковник — как я успел заметить, он весьма свободно награждал людей, в шутку, разумеется, всевозможными званиями и титулами, — я не хочу, чтобы из-за этого случая у вашей жены сложилось превратное представление о моей персоне. Честное слово, я никак не ожидал, что так получится.

Он подошел к Амелии и пространно извинился. Моя жена заверила его в том, что не сомневается в чистой, хотя, конечно, и очень прискорбной случайности этого трагического инцидента. Затем мы вместе подошли к краю стены и заглянули вниз.

Потеряв Хэтчисона из виду, кошка пересекла ров и уселась на его противоположном краю. Вся ее поза свидетельствовала о том, что она готова в любое мгновение броситься вперед. И действительно, едва заметив нашего друга, она прыгнула с дикой, почти непостижимой яростью, которая могла бы показаться гротескной, не будь столь реальной. Вновь приблизившись к стене, она не стала предпринимать новых попыток взобраться или заскочить на нее, и лишь неотрывно смотрела на Хэтчисона, словно надеясь на то, что от ненависти и лютой злобы у нее вырастут крылья, на которых она сможет преодолеть разделявшее их расстояние.

Амелия чисто по-женски всерьез восприняла все происходящее и озабоченно порекомендовала Хэтчисону:

— Вам надо быть настороже. Будь это животное поближе, оно не преминуло бы убить вас. Посмотрите, у нее глаза настоящего убийцы.

Хэтчисон беззаботно рассмеялся:

— Извините, мадам, просто не мог сдержаться. Мужчина, воевавший с медведями-гризли, страшится обычной кошки!

Услышав его смех, кошка неожиданно изменила свое поведение. Оставив попытки взобраться или запрыгнуть на стену, она снова подошла к мертвому котенку и принялась лизать его как живого.

— Смотрите! — воскликнул я. — Вот она — реакция слабого существа на присутствие настоящего мужчины. Даже эта зверюга в разгар лютой ярости распознала голос господина и подчинилась ему.

— Как индианка… — пробормотал Хэтчисон, после чего мы продолжили нашу прогулку по крепостной стене.

Время от времени заглядывая через край парапета, мы заметили, что кошка по-прежнему неотступно следует за нами, идя как бы параллельным курсом. Поначалу она то и дело возвращалась назад к котенку, но когда расстояние между нами стало слишком уж большим, взяла его в зубы и так продолжала свое шествие. Правда, спустя некоторое время мы увидели, что она снова одна — видимо, спрятала труп где-нибудь в укромном месте. Эта настойчивость кошки лишь усилила тревогу Амелии, которая еще пару раз ненавязчиво повторила свое предупреждение. Американец же продолжал отшучиваться, но, заметив, что женщина не на шутку встревожена, сказал:

— Мадам, повторяю, не стоит преувеличивать опасность этой зверушки. Ну что вы, в самом деле. И потом, я достаточно бдителен и даже вооружен. — Он улыбнулся и похлопал себя по кобуре небольшого пистолета, укрепленной на поясе под рубашкой. — Чтобы покончить с вашими беспокойствами, я просто подстрелю эту драную кошку, которой вздумалось раздражать благородных дам, хотя и рискую оказаться в полиции за ношение оружия без специального разрешения.

С этими словами он посмотрел вниз и кошка, заметив его, с негромким урчанием скрылась в зарослях высоких цветов.

— Ручаюсь, — продолжал Хэтчисон, — что у этой зверюги достаточно хорошо развито чувство самосохранения. Полагаю, больше мы ее не увидим. Сейчас вернется к своему котенку и устроит ему персональную панихиду.

Амелии не хотелось продолжать этот разговор, и Хэтчисон, видимо, из сочувствия к ней, также отказался от прежнего намерения пристрелить кошку.

Недолго посовещавшись, мы отошли от стены и направились к деревянному мосту, соединявшему Бург с пятиугольным зданием Башни пыток. Проходя по нему, мы, однако, обнаружили, что кошка продолжает следовать за нами по земле. При виде нас к ней будто вернулась прежняя свирепость и она еще раз попыталась было, отчаянным прыжком заскочить на стену. Хэтчисон не смог удержаться от смеха.

— Ну, прощай, старушка! Извини, что попортил тебе нервы. Впрочем, время — лучший лекарь. Будь здорова!

Заканчивая долгую прогулку по прекрасному ансамблю готической архитектуры, мы почти забыли про неприятный утренний инцидент. Раскидистые и благоухающие в своем цветении лимонные деревья, шелест листвы и дивная красота простиравшегося перед нами ландшафта почти стерли из памяти досадный случай с котенком.

В тот день мы оказались единственными посетителями Башни пыток и эта малолюдность была нам явно на руку, поскольку предоставляла практически неограниченные возможности и время, чтобы тщательно изучить каждый экспонат. Да и старый служитель Башни, чувствовалось, несколько оживился, увидев в нас единственных в этот час поставщиков чаевых. Естественно, он был готов выполнить любую нашу просьбу.

Башня пыток и вправду была мрачным местом, даже несмотря на то, что тысячи посетителей неизбежно привносили в ее атмосферу оттенок живого веселья и робости. Когда мы входили внутрь, строение буквально излучало волны гнетущего недружелюбия, и мне даже показалось, что страшная история башни словно впиталась в осевшую на ее стенах вековую пыль.

Сначала мы осмотрели нижнюю часть помещения. Некогда она утопала в почти непроглядном мраке, да и сейчас солнечный свет, проникавший в нее через распахнутые настежь двери, как бы растворялся в толще стен, чуть оттеняя их грубую каменную кладку. Глубокие борозды и царапины на стенах, будь они живыми, наверняка смогли бы поведать о многих совершенных здесь тайных злодеяниях и человеческой боли. Чадящее пламя длинной свечи на стене уже начинало действовать нам на нервы, и потому мы откровенно обрадовались, когда служитель проводил нас по деревянной лестнице к выходу на залитую солнцем площадку.

Едва миновав перекидной мост, связывающий обе части башни, Амелия неожиданно резко прижалась ко мне. Страх ее был вполне обоснован, поскольку очередное строение казалось еще более зловещим, чем предыдущее. Света здесь, правда, было побольше — ровно настолько, чтобы разглядеть угрюмое обрамление окружавших нас стен. Создатели башни как бы намекали на то, что лишь им, каменщикам, работавшим наверху, были доступны радости яркого солнечного света и окружавшей их панорамы. Еще снизу мы заметили, что в стенах были прорублены оконца, очень маленькие, глубоко утопленные в толщу камня, но все же это было хоть какое-то подобие окон, тогда как остальным помещениям приходилось довольствоваться лишь крохотными отверстиями не шире бойниц. Некоторые из них были расположены так высоко над полом, что, даже подняв головы, мы могли разглядеть через них лишь крохотные кусочки неба.

В нишах стояли беспорядочно прислоненные к стенам всевозможные мечи, палаши, сабли и другое оружие с широкими лезвиями и острыми краями. Неподалеку расположились несколько деревянных колод, на которых некогда рубили головы; в ряде мест дерево было испещрено глубокими бороздами с неровными, потрескавшимися от времени краями — здесь топор палача, пронзив плоть жертвы, впивался в толщу колоды. По кругу на стенах в неуловимом для неискушенного глаза порядке висели несчетные орудия пыток, один вид которых никого не мог оставить равнодушным. Цепи, обросшие тонкими иглами, от прикосновения которых все тело пронизывала резкая, жгучая, как удар бича, боль, канаты с тугими узлами, на первый взгляд совсем не страшные, но оставлявшие после нескольких ударов на теле узника кровоточащие раны шириной с ладонь. Бесчисленные «пояса», «башмаки», «перчатки», которые по воле истязателей могли вдвое уменьшаться в размерах; плетеные железные шлемы, стискивавшие человеческую голову и превращавшие ее в сплошное кровавое месиво; крюки и ножи с длинными рукоятками — обычный инструментарий тогдашних стражей порядка.

Увидев эти и многие другие орудия пыток, Амелия оказалась чуть ли не на грани обморока. В какое-то мгновение, видимо, почувствовав головокружение, она присела на один из «стульев пыток», но затем, сообразив, резко вскочила с него, тут же сбросив с себя остатки предобморочного состояния. Мы оба сделали вид, что она лишь побоялась испачкать платье, а Хэтчисон в подтверждение этой версии добродушно рассмеялся.

Однако центральным объектом этого сосредоточения ужасов был, несомненно, особый механизм, известный под названием «Железная дева», который располагался в самом центре помещения. У нее было грубое, похожее на колокол металлическое «туловище» — оно лишь отдаленно напоминало женскую фигуру и, пожалуй, только фантазия автора, ее создавшего и отлившего спереди некое подобие человеческого лица, оправдывало название этого монстра. Снаружи проржавевшее покрытие «Девы» облепил толстый слой пыли, а в середине корпуса, примерно на уровне талии, располагалось большое кольцо, через которое была продета веревка, одним концом закрепленная за впаянный в стену крюк.

Служитель потянул за веревку и показал, что с ее помощью статуя раскрывалась — передняя ее часть откидывалась наподобие двери, открывая доступ внутрь, где в полный рост мог разместиться человек. По своей толщине дверь ничуть не уступала основному корпусу фигуры, а потому служителю пришлось всем телом откинуться назад, чтобы как следует натянуть веревку. Кроме того, в конструкции «Девы» была одна особенность — центр тяжести двери размещался несколько сбоку, а потому при малейшем ослаблении противовеса она наглухо захлопывалась.

Внимательно осматривая корпус «Девы», мы заметили, что изнутри она также вся покрылась ржавчиной, рыжим пухом выстилавшей чрево дьявольского сооружения. Но лишь приблизившись и заглянув внутрь, мы поняли, в чем заключалось истинное и главное предназначение «Железной девы». На внутренней стороне двери были укреплены длинные металлические шипы, массивные у основания и острые, как шило, на концах. Располагались они таким образом, что захлопывающаяся перед отчаявшимся узником дверь своей громадной массой вгоняла шипы в его тело: два верхних пронзали глазницы, а нижние разрывали сердце и другие жизненно важные органы.

Услышав столь подробное объяснение, моя жена вновь почувствовала себя дурно, так что мне пришлось проводить ее вниз и усадить на скамью. Вернувшись минут через десять — я все же уговорил Амелию продолжить осмотр, пообещав не показывать больше подобных страстей, — мы застали Хэтчисона стоявшим перед дверью «Девы» и пребывавшим в явно философическом расположении духа.

— Знаете, — проговорил он, когда мы подошли, — пока вы отсутствовали, я подумал: мои старые знакомые — тот самый злосчастный «Щепка» и эта индианка — видимо, были уверены, что превзошли всех и вся в искусстве причинять страдания человеческому существу. Бедолаги! Знай они, что человечество еще за несколько веков до их появления на свет создало подобную железную куклу, им пришлось бы оставить свои детские забавы с поджариванием людей на огне лучины. Не отказался бы я показать что ему, что ей, пару вещиц из тех, что висят на этих стенах. — Произнеся эти слова, он снова о чем-то задумался, после чего продолжал:

— А знаете, мне сейчас захотелось на минутку залезть внутрь ее. Интересно узнать, что чувствует человек в подобной ситуации.

— Нет, прошу вас! — воскликнула Амелия. — Это слишком ужасно.

— Думаю, мадам, что испытание собственных чувств меня не шокирует. Мне довелось бывать в нескольких переделках, так что я успел приобрести кое-какой опыт, а заодно и выдержку. Помните, я рассказывал вам, как провел ночь в утробе дохлой лошади, пока вокруг меня полыхала загоревшаяся от молнии прерия? В другой же раз мне пришлось залезть в брюхо сдохшего полмесяца назад буйвола — залезть, да еще и виду не показывать, что я там нахожусь, иначе разбушевавшиеся индейцы непременно уже набили бы мне живот камнями. Так что, как говорится, не привыкать.

Поняв, что он действительно настроился на этот эксперимент, я посоветовал ему не мешкать и поскорее осуществить свою затею.

— Понял, понял, генерал, — кивнул он. — Но я, пожалуй, еще не готов. Думаю, те несчастные, кому довелось быть моими предшественниками, попадали в брюхо этой «Девы» отнюдь не по своей воле. Наверняка существовал обычай связывать их, чтобы они и пальцем не могли пошевелить. Мне хочется, чтобы все было по правилам.

Он вынул золотую монету и кинул ее служителю.

— Возьми, хранитель ужасов, и не особенно терзай свою совесть. Я пока что не собираюсь устраивать собственные похороны.

Старик для виду еще немного посопротивлялся, заявляя, что это, мол, совершенно против правил, однако в конце концов раздобыл где-то толстую веревку и ею крепко связал верхнюю часть тела Хэтчисона. Затем тот втиснулся вглубь тела «Девы» и старик принялся вязать ноги нашего друга. Амелия со страхом взирала на эту процедуру, однако не решалась проронить ни слова.

Наконец служитель закончил работу и теперь Хэтчисон стоял спеленатый как дитя, и столь же беззащитный. По его лицу блуждала довольная и в чем-то даже тщеславная улыбка.

— Черт побери, — пробормотал он, — а здесь все же тесновато. У нас в Небраске гробы и те делают попросторнее. Эй, старик, а теперь отвяжи веревку от крюка и конец возьми в руки, да только держи покрепче! Потом начнешь потихоньку отпускать и притворять дверцу. Интересно, как все это будет выглядеть…

— Нет-нет, прошу вас, — снова взмолилась Амелия. — Я этого просто не выдержу.

Но американец заупрямился.

— Слушайте, адмирал, — обратился он ко мне, — а почему бы мадам немного не подышать свежим воздухом? В самом деле, следует позаботиться о ее нервах, даже если я, оказавшись за восемь тысяч миль от собственного дома, решил немного поразвлечься. В конце концов, мужчина не может все время ходить как ухоженный баран на ферме. Давайте быстренько все это проделаем, а потом вместе посмеемся над моей забавой.

Не знаю, то ли женское любопытство оказалось слишком сильным, то ли что еще, но Амелия решила все же остаться — прижавшись ко мне и вцепившись в мой локоть, она неотрывно смотрела на Хэтчисона. Тем временем служитель начал медленно отпускать веревку и дверь стала постепенно приближаться всеми своими шипами к телу узника. Лицо Хэтчисона светилось возбуждением, он внимательно всматривался в надвигающиеся на его глаза иглы.

— Похоже, со дня отъезда из Нью-Йорка я не испытывал ничего подобного, — продолжал бормотать он. — Ну что это за континент — Европа! Вот бы сюда парочку индейских банд… Эй, судья! — прокричал он служителю, — помедленнее там, я же плачу тебе деньги, так что дай мне возможность насладиться зрелищем и возбуждением!

Похоже, служитель унаследовал от своих далеких предков навыки истязателя, и его движения, то приближавшие, то удалявшие от Хэтчисона зловещую дверь, снова стали действовать Амелии на нервы, и без того довольно напряженные. Я бросил на нее встревоженный взгляд и, к своему удивлению, обнаружил, что она не обращает никакого внимания на манипуляции служителя — взгляд ее словно прирос к одной точке где-то в глубине камеры.

Проследив за ним, я увидел все ту же черную кошку, притулившуюся в дальнем конце помещения. Животное сверкало зелеными глазами, горевшими как сигнал опасности, и цвет их еще более усиливался на фоне подсохшей красной влаги, покрывавшей мохнатую спину и ощерившуюся пасть.

— Это опять она! — воскликнул я. — Смотрите, та же кошка!..

Не успел я закончить эту фразу, как животное одним махом преодолело разделявшее нас расстояние и оказалось рядом с «Железной девой». Сейчас кошка походила на ликующего демона, оказавшегося рядом с еще более сильным покровителем зла. Глаза излучали ненависть, вставшая дыбом шерсть чуть ли не вдвое увеличивала ее действительные размеры, хвост хлестал из стороны в сторону, словно у тигра, видящего перед собой добычу. Хэтчисон тоже заметил ее и, как мне показалось, глаза его засверкали изумленным восторгом.

— Черт побери, эта «индианка» объявила нам войну! Что ж, посражаемся, моя милая. Только пока отгоните ее подальше, а то со всеми этими веревками я и пальцем пошевелить не смогу, если она вздумает выцарапать мне глаза. Эй, старик, не забывай про веревку!

Теперь Амелия уже сама попросила проводить ее наружу. Я обнял супругу за талию и повел к выходу, краем глаза успев заметить, что кошка, выгнув спину, изготовилась для прыжка на своего врага.

Однако произошло нечто совсем иное. Неожиданно для всех она с диким, даже каким-то адским воем бросилась на… служителя, нацелив вытянутые когти прямо ему в лицо. Они до сих пор стоят у меня перед глазами — длинные как клинки, которыми она с безжалостной силой вцепилась в лицо бедного старика. Еще один взмах, и от его левого глаза чуть ли не до самого подбородка потянулась красная, слезящаяся бурой кровью полоса.

С криком ужаса и боли служитель отпрянул назад, к стене, выпуская веревку из рук. Я бросился, было, к нему, но опоздал — длинный жгут молнией метнулся сквозь кольцо, и ничем не сдерживаемая громада металла с оглушительным звоном и лязгом соединилась с корпусом «Девы».

За какое-то мгновение перед тем, как все это произошло, я успел заметить застывшее на лице Хэтчисона выражение безмерного ужаса; в глазах его словно промелькнула смертельная тоска по чему-то далекому, неведомому…

С губ несчастного не сорвался ни единый звук. Шипы сработали отменно. Когда я все же набрался сил и открыл дверцу «Девы», то понял, что конец, к счастью, был почти мгновенным — острые иглы настолько глубоко вошли в тело Хэтчисона, что буквально рассекли череп на три равные части. Ниже я смотреть не стал…

Лишенное опоры, но продолжавшее оставаться связанным, тело вывалилось наружу и с мокрым, чавкающим звуком рухнуло на пол у моих ног, вытянувшись во всю длину. Голова повернулась и застыла, а лицо устремило к потолку безжизненный взгляд.

Я подскочил к жене, обхватил ее и вывел на свежий воздух, поскольку понимал, что сейчас обморок неизбежен. Едва усадив ее на скамью, я бросился обратно.

Наш служитель сидел, прислонившись к деревянной колонне и оглушая помещение надсадным стоном, одновременно стараясь хоть как-то сдержать носовым платком струившуюся по лицу кровь.

А на лице Хэтчисона сидела та самая кошка, с довольным выражением слизывавшая — как тогда с котенка — кровь с пустых глазниц нашего мертвого спутника.

Думаю, никто не посчитает меня жестоким за то, что, схватив один из стоявших у стены мечей, я рубанул им по этой чертовой ведьме, отчего тело ее надвое разлетелось в разные стороны.

Перевод О. Коняевой

Артур Порджес

БАРАБАНЩИК

Артур Порджес всегда считался автором детективных произведений, и, как это и бывает довольно часто в подобных случаях, его произведения, относящиеся к другим жанрам, оказались во многом забыты или обойдены вниманием критиков и читающей публики. Между тем он не только является творцом детектива, расследующего хитросплетения криминального замысла, сидя в инвалидном кресле, но также опубликовал ряд рассказов сугубо мистического, сверхъестественного и «ужасного» толка, обычно отличающихся четкой проработанностью сюжетной линии. Возможно, в этом сказывается его строгий научный подход к подготовке своих произведений, и немудрено — ведь автор долгое время являлся преподавателем математики в университете.

Содержание его снов резко и неожиданно изменилось. Очаровательная девушка, которую он преследовал по залитому лучами солнца саду, бесследно исчезла. Он искал ее всюду и, так и не найдя, впал в отчаяние, поскольку лишь во сне мог наслаждаться обществом молоденьких стройных девушек. Он уже собирался было выследить одну из ее призрачных сестер, когда впервые заметил, что небо сильно потемнело. Перед глазами поплыла странная, почти неуловимая для взгляда дымка, которая стала медленно, но неумолимо опускаться на окружавший его игривый и беззаботный мир. Солнце превратилось в едва различимое, маслянисто-багровое пятно, в мгновение ока придав веселому ландшафту непривычный и даже зловещий оттенок.

В последнее время подобные перемены происходили с ним все чаще. Безмятежная и счастливая в ярком свечении Земли Снов, к нему приходила его давно забытая юность, и он забавлялся, наслаждаясь притоком божественных сил и ничем не сдерживаемой свободы, что было достижимо теперь, увы, лишь в сновидениях. Однако постепенно — сначала лишь изредка, а в последнее время все чаще — в этом упоительном, пьянящем плавании в ночи стали происходить внезапные перемены настроения, превращавшие его переживания в сплошную пытку.

Вот и сейчас его со всех сторон окружали порожденные сном миниатюрные, а то и просто крохотные создания, разбегавшиеся в разные стороны подобно муравьям в струе ядовитого аэрозоля; уносясь на своих бесшумных ножках, они оглушали пространство сливавшимися воедино воплями страха, хором призывая спасителя: «Барабанщик! Барабанщик!»

Барабанщик! Он в очередной раз вспомнил его, а вспомнив, опять испугался. До него с отчетливой и безрадостной ясностью наконец дошло, что теперь он сам стал объектом преследования, оказался низверженным со своего величественного пьедестала, делавшего его повелителем царства снов, в бездонную пропасть выматывающего душу страха. Вместо того, чтобы своенравно управлять окружавшими его со всех сторон крохотными существами, он сам куда-то мчался, едва ли не летел, скрываясь от неведомого ему преследователя, который не был простой смертью, но именно от своей загадочной сущности становился еще более страшным и кошмарным.

Как и в прошлые разы, он куда-то бежал, выматываясь до такой степени, что все его тело превращалось в единый комок полыхающей, агонизирующей плоти; ему приходилось, задыхаясь и захлебываясь рыданиями, укрываться от таинственного врага, устремляясь к спасительному покрову родного дома. В самое последнее мгновение он каким-то чудом успевал заскочить в него, захлопнуть за собой дверь и… проснуться. Он лежал, насквозь промокший от липкого, холодного пота, с дико бьющимся сердцем, но уже бодрствуя — о, как радовался он этому пробуждению! — и чувствуя себя в безопасном окружении собственной постели.

Некоторое время он продолжал находиться в состоянии полной неопределенности, расходуя драгоценные секунды на то, чтобы разобраться, что же за существо гналось за ним. Оглушенный и одновременно изумленный отравленными воспоминаниями, он оглядывался вокруг себя, боясь устремить взор прямо перед собой и вместе с тем холодея при одной лишь мысли о том, что ему и в самом деле удастся разглядеть то, что доселе было столь тщательно от него сокрыто.

Там, на дальнем краю подернутой дымкой, воображаемой территории, таилось громадное красное существо, волосатое и зловеще-неуклюжее, с яростной одержимостью пытавшееся сокрушить его порожденное сном жалкое убежище. Громадные передние лапы диковинного зверя были устремлены ввысь, а все тело раскачивалось из стороны в сторону, пока оно преследовало свою жертву.

Словно погруженный в клейкую массу собственного страха, он видел, как сужается окружавшая его зона безопасности.

Какой-то шанс на спасение у него, однако, все же сохранялся. Ему надо было спрятаться. Вон за тем деревом — откуда оно появилось? — с толстым стволом. Он проворно юркнул за него и, задыхаясь, обнял его спасительную, покрытую шершавой корой древесную плоть. На какое-то мгновение он почувствовал себя в безопасности, но тут же заметил, что кора начала терять свою былую жесткость, становясь все более гладкой и прохладной. Дерево стало чуть поблескивать, преображаясь у него на глазах, а потом сделалось почти прозрачным, будто отлитым из слегка дымчатого стекла. И теперь Барабанщик отчетливо видел его…

Согбенная, напряженная фигура чудовища выпрямлялась во весь рост, лапы триумфально взметались ввысь — спящий тоже словно сбрасывал с себя охватившее его мимолетное оцепенение и судорожно извивался, всей душой желая в такие мгновения взмыть ввысь.

И в тот же миг у него за спиной вновь раздавался хриплый рев. Гонка продолжалась…

На какие-то секунды возможная лишь во сне легкость движений вселила в него надежду на спасение. Он с размаха бросился вперед, уверенно перелетал над канавами, заборами, стволами деревьев и реками, без малейшего усилия проносился над испещренными препятствиями холмами, склоны которых вздымались перед ним почти вертикальной стеной. Его ноги отыскивали спасительную тропу в непостижимом хитросплетении колючего кустарника, и он гигантскими прыжками преодолевал уходящие в небо барьеры, возникавшие буквально из ничего и преграждавшие ему путь. Никто не мог бы сравниться с ним по легкости и гибкости движений, он был готов потягаться с самим солнцем, плавно скользившим по небу, отталкивая летящими ногами весь мир; в такие мгновения он был подобен самому богу Меркурию…

Но вскоре омерзительные хрипы Барабанщика вновь стали доноситься до его ушей, а нежные зыбучие пески, заполонившие Землю Снов, все сильнее замедляли его отчаянный бег. Каждый шаг теперь давался ценой громадного напряжения сердечной мышцы, пока он пересекал поросшие мокрой травой луга, опустевшие улицы, захламленные комнаты, по которым никогда не ступала нога человека, длинные-длинные коридоры, за изгибами которых притаились застывшие в готовности к прыжку кошмарные чудовища.

Он продолжал борьбу, подстегиваемый страхом неминуемой гибели, пересекал громадный подвал — черный и промозглый, осклизлый пол которого загромождали проржавевшие части невообразимых механизмов.

И постоянно ощущал непосредственно у себя за спиной глухой топот косолапого Барабанщика, преследовавшего его с неумолимой настойчивостью.

Спящий внезапно принял решение — совсем простое, но ранее почему-то ускользавшее от его внимания. Там, впереди, прямо у него по курсу, находилась отвесная скала, с которой он сможет броситься вниз и нырнуть в воду, оставив своего преследователя с носом.

Задыхаясь, он принялся карабкаться по каменистому склону, со все большим трудом извлекая ноги из сырой, вязкой грязи. Добравшись до вершины, он издал торжествующий крик, символизируя этим вызов, который он бросал Барабанщику, и в следующее мгновение с ликованием в сердце кинулся в бездну, в глубине которой меж стенами узкого ущелья бесновался пенящийся матово-черный поток.

Несколько часов длился этот тошнотворно убыстряющийся полет, пронзительный свист в ушах попросту сводил его с ума, но наконец дикая река взметнулась ему навстречу и приняла его в свое чрево. Наконец-то он понял, что это свершилось. Он словно свалился в тесную и все более сужавшуюся расщелину между страницами своей любимой и давно забытой книги — «Сказки братьев Гримм» — и весь напрягся, ожидая встречи с обжигающим пламенем ледяной воды.

Но получилось почему-то так, что он оказался по пояс в затхлом болоте, тогда как его усталый мозг продолжали терзать булькающие вопли Барабанщика.

А потом он увидел впереди себя железнодорожное полотно, по которому стремительно несся вытянутый, длинный, обтекаемый предмет, весело искрящийся огнями и грохочущий по стыкам рельс. Вот промелькнули окна пассажирского вагона, похожего на фоне неба на яркую цветную вспышку жгучего пламени. Вагон был заполнен изысканно одетыми людьми, которые беззаботно отхлебывали из своих стаканов какие-то напитки и весело болтали. При виде этого зрелища его сердце наполнилось безотчетной, щемящей тоской.

Если его спасут, то он сможет присоединиться к безопасной и счастливой массе пассажиров, а нет — тогда погибнет под громадными грохочущими колесами. В следующее мгновение он увидел себя лежащим на шпалах, съежившегося между рельсами и ожидающего того момента, когда пыхтящий локомотив сокрушит его своей немыслимой, убийственной массой.

Однако состав неожиданно заскрежетал проржавевшим, старомодным стальным скотосбрасывателем и остановился в нескольких ярдах от его лица. Все огни тотчас погасли, а сам он резко вскочил на ноги и побежал вдоль темных вагонов, колотя во все двери и крича: «Помогите! Впустите меня! Пожалуйста, пожалуйста, ради Бога, впустите меня!» В ответ не послышалось ни звука — разве что доносились глухие, монотонные шлепки подтекающего масла, едва различимое шипение вырывающегося наружу пара, да ехидное, злобное похохатывание клапанов.

И снова этот неумолимый, странно-ритмичный топот когтистых лап: Луб-ДУП! Луб-ДУБ! Прекратив свои тщетные мольбы, он снова сорвался с места и уже не глядел на поезд, который, словно по дразнящей иронии судьбы, вспыхнул всеми своими огнями и вновь устремился вперед — в мир безопасности и света.