Бойся Кошек

Низенький человек встал со стула и прошел к коврику, лежавшему перед камином. Робости он теперь почти не испытывал — теперь, когда вновь затерялся в лабиринтах магии своего былого приключения. Когда он снова заговорил, в глазах его промелькнул живой блеск.

— Итак, — продолжил он чуть более окрепшим от возбуждения голосом, — я находился в магазине, когда впервые заметил это, хотя, надо признать, подобная идея уже довольно долгое время блуждала где-то в подсознании, чтобы потом вот так разом всплыть на его поверхность. Так вот, я покупал носки, да, кажется носки, — он рассмеялся, — и пытался объясниться при помощи своего ужасного французского, когда до меня дошло, что той женщине в магазине было совершенно безразлично, сделаю я у нее хоть какую-то покупку или нет. Ей вообще не было интересно, идет у нее торговля или стоит на месте. Она лишь делала вид, что чем-то торгует.

Это может показаться несущественным или вообще нереальным эпизодом, чтобы увязывать его с тем, что произошло в дальнейшем, однако на самом деле он был отнюдь не таким уж малозначительным. Я хочу сказать, что он явился той искрой, от которой вспыхнул порох, разгоревшийся впоследствии в моем сознании ярким пламенем.

Я неожиданно понял, что весь этот город был на самом деле совсем иным, нежели я представлял себе прежде. Подлинная активность и настоящие интересы его обитателей находились в каком-то ином месте и таили в себе совсем иное, нежели лежало на поверхности. Их реальная жизнь также протекала не здесь и совершенно иначе, чем я ее себе представлял, а вся их бурная деятельность являлась лишь наружной оболочкой, маскировавшей истинные цели. Они покупали и продавали, ели и пили, ходили по улицам, тогда как главное русло их существования пролегало вне пределов моего разумения, где-то под землей, в глухих потаенных местах.

Владельцев магазинов и лавок совершенно не волновало, куплю я их товар или нет; в гостинице с полнейшим безразличием относились к тому, поживу я у них еще или сейчас же съеду; их жизнь протекала вдали от течения моей собственной жизни, подпитываемая из сокрытых, загадочных источников. Все это было грандиозной, тщательно спланированной и разработанной мистификацией, предпринятой, возможно, ради моей же выгоды, а может и ради удовлетворения собственных интересов. И все же главное содержание их бытия оставалось сокрытым от меня. Я начинал ощущать себя в качестве некого чужеродного вещества, которое каким-то образом проникло в живой организм и было им своевременно обнаружено, после чего вся структура этого тела стала пытаться решить вопрос о целесообразности поглощения этого вещества, либо, напротив, его отторжения. Точно так же вел себя в отношении меня и этот город.

Подобное фантастическое видение блуждало в моем мозгу, пока я возвращался в гостиницу. Меня не переставала мучить мысль о том, где же сосредоточена главная, основная жизнь обитателей города, что составляло истинную сущность их подлинного и доселе непонятного мною бытия.

Теперь же, когда мои глаза хотя бы отчасти приоткрылись, я стал подмечать также и другие вещи, которые обескураживали меня. Первой из них, пожалуй, являлась неестественная тишина, царившая в этом городе. Весь он — и это я могу утверждать со всей определенностью, был словно окутан чем-то звуконепроницаемым. Несмотря на то, что улицы его были вымощены булыжником, люди передвигались по ним бесшумно, мягко, словно кошки. Ничто практически не издавало ни малейшего звука, все оставалось приглушенным, смягченным, затихшим. Доносившиеся до меня голоса были едва слышны и звучали негромко, спокойно, подобно кошачьему мяуканью. Казалось, что ничто шумное, буйное или выразительное не могло существовать в сонной атмосфере мягкой полудремы, которая способствовала погружению этого небольшого холмистого городка в сладкое забытье. Чем-то все это напоминало мне ту женщину в гостинице: кажущийся, внешний покой затенял собой внутреннюю активность и целеустремленность.

Но что странно — при всем этом нигде не было заметно ни малейшего признака вялости или, тем более, спячки. Люди вели себя бодро, даже энергично, только над всеми ними словно зависла таинственная, волшебная пелена мягкой приглушенности.

Везин на мгновение прикрыл глаза ладонью, словно восставшая в памяти картина оказалась слишком уж живой. Голос его перешел на шепот, отчего последняя группа слов прозвучала почти неслышно. Нам было ясно, что он говорит чистую правду и рассказывает о вещах, которые ему нравятся и одновременно вызывают чувство острой ненависти.

— Я вернулся в гостиницу, — продолжал он чуть более громким голосом, — где и пообедал. Теперь я уже отчетливо ощущал, что меня повсюду окружает новый, странный мир, вытеснивший собой реальность прошлого бытия. Вне зависимости от того, нравилось мне все это или нет, меня окружало нечто новое и недоступное моему пониманию. Я уже сожалел о том, что столь поспешно сошел с поезда. Меня захлестнули ветры странствий, хотя я всегда с отвращением относился к самой идее участия в каких-либо приключениях. Более того, все это казалось мне лишь началом приключения, происходившего где-то глубоко внутри меня, в той зоне моего естества, которую я не мог ни исследовать, ни измерить. Наряду с изумлением в моем мозгу вдруг начало зарождаться подозрение о реальной опасности, нависшей над тем, что я вот уже более сорока лет по праву считаю собственной «личностью».

Я поднялся к себе в комнату и лег в постель, хотя рассудок продолжали одолевать непривычные для меня мысли, точнее сказать, некие призрачные видения. В качестве своеобразной разрядки я принялся вспоминать прозаический, шумный поезд и всех его докучливых, но вполне здравых и нормальных пассажиров. Теперь я уже почти жаждал вновь оказаться среди них. Но мысли мои почему-то устремились в зыбкую даль. Я думал о кошках, мягко передвигающихся двуногих существах, и о тишине жизни, погруженной в темный, беззвучный, недоступный органам моих чувств мир.

II

Один день сменял другой, а Везин все продолжал жить в гостинице, задержавшись в ней явно дольше, чем сам предполагал поначалу. Он замечал, что все время пребывает в какой-то дреме, полусонном состоянии. В сущности, он ничего не делал, но место это словно зачаровывало его, и он никак не мог найти в себе сил покинуть город. Ему всегда нелегко давались любые решения и он не раз ловил себя на мысли: как это он так стремительно вознамерился сойти с поезда? Словно кто-то другой загодя подготовил его к этому шагу — пару раз его воспоминания перескакивали на смуглолицего француза, который сидел напротив него в купе. Если бы только ему удалось понять смысл той длинной фразы, заканчивавшейся загадочными словами про «спячку и кошек»… Его очень интересовало, что бы это могло значить.

Между тем приглушенная мягкость городка почти превратила его в своего пленника, и он пытался в свойственной ему робкой, несколько сумбурной манере отыскать истоки этой загадки и всего того, что за нею стояло. Однако его слабый французский, равно как и врожденная неприязнь к любым активным действиям не позволяли ему просто так подойти к кому-то и обратиться с расспросами. Поэтому он принял решение, более отвечавшее склонностям своей натуры — ждать и оставаться пассивным наблюдателем.

Погода по-прежнему оставалась спокойной, тихой и это его вполне устраивало. Он все так же бродил по городку и вскоре познакомился со всеми его улицами и переулками. Окружающие люди как бы нейтрально присутствовали при всех его блужданиях, явно не одобряя их, но и не чиня ему каких-либо препятствий. Между тем самому ему с каждым днем становилось все яснее, что он находится под их пристальным наблюдением. Город следил за ним подобно тому, как кошка следит за мышью, а он так и не приблизился к уяснению того, чем все они были так заняты и в чем состояла истинная сущность их активности. Это по-прежнему оставалось для него полнейшей тайной. Сами же люди, как и ранее, походили на мягких, загадочных кошек и котов.

И все же осознание того, что он ежеминутно находится под их неусыпным наблюдением и молчаливым контролем с каждым днем получало все новые подтверждения.

Например, когда он дошел до самой окраины городка и вступил на территорию небольшого общественного сада, располагавшегося у подножия крепостного вала, и там присел на одну из залитых солнцем скамей, он поначалу — именно поначалу — оставался в полном уединении. В непосредственной близости от него не было видно ни души, вся территория маленького парка — а она отлично просматривалась — пустовала и его дорожки оставались совершенно безлюдными. Но вот, где-то минут через десять после его прихода туда, он увидел неподалеку от себя чуть ли не настоящую толпу, как минимум человек двадцать: кто-то бесцельно бродил по покрытым гравием дорожками любовался цветами, а другие, как и он сам, присели на деревянные скамьи, подставив лица теплым солнечным лучам. Ни один из них, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания, и все же у него не оставалось никаких сомнений в том, что пришли они туда исключительно с целью понаблюдать за ним. Они продолжали вести за ним неустанную слежку. На улицах изображали из себя крайне занятых людей, спешивших куда-то по своим неотложным делам — и вдруг все это враз оказывалось позабыто и у них не осталось других забот кроме как понежиться на солнышке, полностью отбросив все свои проблемы.

Через пять минут после его ухода парк обычно снова пустел, лавочки повсеместно освобождались. Но на заполненных людской массой улицах все начиналось заново; он никогда не оставался наедине с самим собой, постоянно занимал все их помыслы.

Постепенно он стал подмечать, как умно они организовывали свою слежку, ни на мгновение не обнаруживая ее явно. На первый взгляд они вроде бы ничего особенного и не делали. Нет, поведение их оставалось как бы чуть посторонним, косвенным, замаскированным. Про себя он посмеивался над тем, в какие слова облачались его подобные мысли, но фразы эти, тем не менее, абсолютно точно отражали суть происходящего.

Жители города искоса поглядывали на него, что, естественно, вынуждало их изменять направление взгляда в целом. В движениях их полностью отсутствовала какая-то нарочитость — разумеется, в том, что касалось непосредственно его персоны. Прямые, решительные действия с их стороны, похоже, исключались полностью. Они вообще ничего не делали явно. Если он заходил в магазин, чтобы что-то купить, продавщица сразу же устремлялась к дальнему концу прилавка и принималась сосредоточенно перебирать какие-то товары, но стоило ему задать вопрос, как она сразу же на него отвечала, тем самым подтверждая тот факт, что все это время осознавала его присутствие, но одновременно показывала, что обслужить его она могла только таким странным способом. Да и в целом она вела себя как типичная кошка. Даже в столовой гостиницы, где он обычно питался, учтивый официант с бакенбардами, гибкий и неслышный во всех своих движениях, никогда не шел напрямую к его столику, чтобы принять заказ или принести какое-то блюдо. Он передвигался зигзагами, как-то неуверенно, даже бесцельно, подчас направляясь в совершенно противоположную сторону, однако в последний момент неожиданно поворачивал и оказывался рядом с его столиком.

Везин задумчиво улыбался, вспоминая про то, как стал подмечать все эти вещи. Кроме него в гостинице не проживало ни одного туриста, но ему на память приходила пара престарелых мужчин, также остановившихся в этом месте и обедавших вместе с ним, и он вспоминал, сколь нелепо и странно они заходили в столовую. Поначалу они на секунду задерживались в дверях, а по окончании этой беглой рекогносцировки наконец входили, передвигаясь, как и официант, как-то бочком, держась поближе к стенам, словно не определившись, какой столик им все же хотелось занять; в самую последнюю секунду они совершали короткую пробежку к облюбованному им месту. И снова ему в голову приходила мысль о кошачьих повадках.

Были и другие мелкие инциденты, которые также производили на него впечатление неотъемлемой части этого странного, безмятежного городка со всей его приглушенной, неявной жизнью. Например, его крайне обескураживало то, с какой непостижимой быстротой люди то появлялись непонятно откуда, то столь же стремительно растворялись в пространстве. Он понимал, что все это, конечно, могло иметь под собой самые естественные причины, и все же не вполне представлял себе, каким образом городские улицы поглощали их тела, после чего мгновенно «выстреливали» обратно, хотя поблизости не было видно ни дверей, ни каких-то иных входов, которые помогли бы уяснить суть происходящего.

Как-то он решил пойти следом за двумя престарелыми женщинами, которые, как ему показалось, наблюдали за ним на улице — это было неподалеку от гостиницы, — и он увидел, как они в нескольких метрах от него свернули за угол. Когда же он, следуя едва ли не по пятам за ними, повторил их маневр, то увидел лишь пустынную улицу, на которой не было ни единой живой души. Единственное место, где они могли бы укрыться от него, было крыльцо дома, находившееся не менее, чем метрах в пятнадцати от угла, однако даже тренированный спортсмен не смог бы столь стремительно добраться до него.

Точно таким же внезапным образом люди возникали словно из ничего, когда он ни коим образом не ожидал этого. Однажды до него донеслись звуки какой-то ссоры или даже драки, происходившей за невысокой стеной. Он поспешил выяснить, в чем там дело, однако увидел лишь группу горластых девушек или женщин, увлеченно обсуждавших что-то друг с другом, и как только его голова появилась поверх стены, шум сразу же умолк — все перешли на свойственный жителям города приглушенный шепот. Несколько секунд в упор разглядывая его, они как-то разом подобрались, после чего быстро и одновременно крадучись юркнули в выходившие во двор двери домов и сараев. Он подметил, что в голосах их звучали похожие, странно-похожие интонации, походившие на рычание дерущихся животных, возможно даже кошек.

И все же общий настрой города продолжал ускользать от него, оставался неуловимым, переменчивым, отгороженным от всего остального мира, и в то же время наполненный напряженной, настоящей жизнью; и поскольку сейчас он также являлся составной частью этой самой жизни, подобная утайка озадачивала и раздражала, более того, начинала пугать его.

Из тумана, который начал медленно окутывать его чувства, постепенно стала возникать мысль о том, что жители города ожидают, когда он по-настоящему раскроет себя, займет более четкую и конкретную позицию, сделает то или сделает это, и когда это произойдет, они, в свою очередь, они каким-то образом отреагируют на его действие — примут или отвергнут его. И все же до него никак не доходило, какого именно решения они от него ждали.

Пару раз он осознанно шел за какой-нибудь группой людей, намереваясь по возможности разобраться, для чего они собрались, но те всякий раз довольно скоро обнаруживали его присутствие и немедленно расходились — каждый шел дальше своей дорогой. Все оставалось практически неизменным: ему никак не удавалось установить круг их подлинных интересов. Собор всегда пустовал; старая церковь Святого Мартина, располагавшаяся на другом конце города, также никем и никогда не посещалась. И покупки свои эти люди делали отнюдь не потому, что им хотелось что-то купить, а просто потому, что так полагалось поступать. В лавки они практически не заходили, ларьки огибали стороной, в кафе не заглядывали. Но улицы были неизменно заполнены деловито снующими людьми.

Этого просто не может быть, говорил он себе и сам же посмеивался над тем, что ему в голову вообще могла прийти подобная нелепая мысль. Ведь не может же быть так, чтобы его окружали люди-призраки, у которых лишь ночью начинается настоящая жизнь, и добровольно они выходят наружу лишь после захода солнца? Разве возможно такое, чтобы в дневное время они накидывали на себя маску бодрого притворства, тогда как подлинная их активность начиналась лишь с наступлением темноты? А может, у них души ночных существ, и весь этот благодатный городок находится в руках — лапах кошек?

Столь причудливая мысль потрясла его, словно ударила током; он даже невольно съежился, почувствовав приступ страха. И хотя он продолжал изредка посмеиваться над подобными мыслями, сознание его постепенно начинало испытывать нечто большее, нежели обычную неловкость, приходить к выводу, что неведомые ему силы все чаще подергивают, а то и просто тащат его за тысячи невидимых нитей, привязанных к самой сердцевине его естества. В душе его начинало медленно шевелиться нечто такое, что располагалось бесконечно далеко от его обычной повседневной жизни, что дремало на протяжении долгих лет — и тут же он ощущал, как к сердцу и мозгу его несутся едва заметные, стремительные сигналы, скоротечные импульсы, порождавшие причудливые мысли и даже воплощавшиеся в отдельные незначительные поступки. У него было такое ощущение, что ставкой в этом состязании с неведомыми силами является нечто жизненно важное, как для его тела, так и для всей души.

Всякий раз, когда он вскоре после захода солнца возвращался в гостиницу, Везин замечал фигуры горожан, робко крадущихся от дверей своих магазинов, бредущих по улицам в обоих направлениях и огибающих углы домов, и неизменно при его приближении беззвучно, как тени растворявшихся в наплывавших сумерках. Когда же двери гостиницы ровно в десять часов наглухо запирались, у него, естественно, полностью пропадала любая возможность посмотреть, как выглядит город в ночное время, хотя мысль об этом постоянно будоражила его сознание.

«…из-за их спячки, и из-за их кошек», — эти слова теперь все более часто звенели у него в ушах, хотя за ними по-прежнему не просматривалось никакого доступного ему смысла.

Более того, некая сила заставляла его ночью спать мертвецким сном.

III

Случилось это, кажется, на пятый день его пребывания в городе — хотя в этой части его рассказ иногда допускал некоторые отклонения, — когда он наконец сделал открытие, вселившее в его сердце еще большую тревогу, едва ли не подведя его к грани резкого психического надлома. Прежде он уже замечал, что под воздействием окружающей обстановки в его характере уже начали происходить некоторые незначительные изменения, отчасти изменившие кое-какие его привычки, хотя некоторое время он упорно старался отрицать их существование. На сей же раз произошло нечто такое, что застало его врасплох и нельзя было с небрежной легкостью отвергнуть.

Даже в лучшие свои годы Везин не отличался особой активностью, предпочитая занимать позицию скорее пассивного, во многом безразличного созерцателя, хотя, когда обстоятельства того требовали, был способен также на решительные, энергичные, а подчас и весьма жесткие действия. И то открытие, которое он сейчас сделал, и которое столь сильно потрясло его, в сущности было не таким уж сложным для понимания и заключалось в том, что его внутренняя энергия, сила постепенно, но неуклонно убывала, явно превращаясь в ничто. Он внезапно обнаружил, что почти не в состоянии принять какое-либо решение. Именно на пятые сутки он впервые обратил внимание на то обстоятельство, что уже довольно долго живет в этом городе, тогда как по ряду причин, сущность которых до сих пор продолжала оставаться не вполне понятной ему, гораздо благоразумнее и безопаснее было бы как можно скорее уехать отсюда.

Но он понимал, что не может уехать!

Подобное состояние трудно выразить словами, а потому он скорее жестами и мимикой передал доктору Силянсу ту степень собственного бессилия, которую испытал в тот момент. Как он сам сказал, все это подглядывание и присматривание словно обвило его ноги невидимой сетью, недоступными взору путами, которые не позволяли ему свободно передвигаться и исключали возможность побега. Он чувствовал себя подобно мухе, угодившей в хитроумно сплетенную паутину; он был пленен и лишен возможности к бегству и спасению.

Это было поистине гнетущее открытие. Воля его словно погрузилась в пучину оцепенения, и он постепенно утратил всякую способность принимать решения. Одна лишь мысль о каком-то энергичном действии — нацеленном, разумеется, на побег, — вызывала у него состояние панического ужаса. Все течения его жизни словно повернули вспять, устремившись внутрь него самого, пытаясь вынести на поверхность нечто такое, что лежало захороненным на недосягаемой глубине, заставляя его вспомнить нечто давно забытое. Ему казалось, что где-то в пучине его естества распахнулось окно, через которое он увидел совершенно новый мир, но тот, как ни странно, отнюдь не показался ему абсолютно незнакомым. За окном же в его воображении виделся диковинный занавес, и когда он также взмыл вверх, взор его смог устремиться дальше и наконец постичь отдельные детали тайной жизни этих необыкновенных людей.

Неужели именно поэтому они следят за мной и чего-то выжидают? — спросил он себя, чувствуя, как отчаянно бьется в груди сердце. Правда ли, что они ждут того момента, когда я присоединюсь к ним — или напрочь отвергну их? Может ли быть такое, чтобы решение все еще оставалось за мной, а не за ними?

Именно в тот момент до него впервые дошел зловещий смысл всего этого приключения, отчего он почувствовал уже не смутную, а вполне явную тревогу. На карту была поставлена вся его хрупкая личность — и где-то в глубине своего сердца он внезапно превратился в труса.

Иначе с чего бы он вдруг стал передвигаться всюду крадучись, тихо, стараясь производить как можно меньше шума и постоянно оглядываясь назад? Почему он ни с того ни с сего взял за правило едва ли не на цыпочках перемещаться по коридорам этой почти пустынной гостиницы, а оказываясь за ее пределами, стремился иметь у себя за спиной надежное прикрытие? И почему, если на самом деле не было никакого страха, он вдруг с такой неожиданной ясностью осознал глубокую мудрость местной традиции с заходом солнца не выходить на улицу? В самом деле, почему?

Когда Джон Силянс принялся в мягкой форме добиваться от него ответов на все эти вопросы, он с извиняющимся видом признал, что ему абсолютно нечего сказать.

— Просто я почувствовал, что если не стану проявлять повышенную осторожность, со мной может произойти нечто очень неприятное. Мне действительно стало страшно. Это было инстинктивное чувство; такое ощущение, словно мне противостоит, на меня ополчился весь город. Я оказался всем им зачем-то нужен, и если они доберутся до меня, то я лишусь самого себя, по крайней мере той части собственной личности, которую знал все эти годы. Впрочем, я ведь не психолог, — робко добавил он, — и лучше, пожалуй, не смогу описать собственное состояние.

Следующее свое открытие Везин сделал во время прогулки по внутреннему дворику гостиницы примерно за полчаса до обеда. Зная, что у него еще остается немного времени, он решил подняться к себе наверх и, пройдя по длинному узкому коридору в свою маленькую уединенную комнату, в полной тишине хорошенько все обдумать.

Во дворике в тот момент кроме него никого не было, но в душе Везина постоянно таилась вероятность того, что в любой момент из двери может появиться та самая полная женщина, которую он определенно побаивался и которая под предлогом вязания усядется где-нибудь в укромном уголке и примется следить за ним. Это случалось уже не раз и ему было невыносимо ее присутствие. Он хорошо помнил то свое первое предчувствие, вполне бредовое по самой своей сути, что как только он повернется к ней спиной, она тут же бросится на него и в едином прыжке вцепится сзади в шею. Разумеется, это была сущая чепуха, но в те дни такая мысль постоянно преследовала его, а известно, что как только сознанием человека овладевает какая-то идея, она уже перестает быть чепухой.

Он стал тихо подниматься по лестнице. За окнами еще не сгустилась темнота и поэтому лампы в коридоре пока не горели. Проходя мимо сумрачных контуров гостиничных номеров — тех самых помещений, двери которых ему ни разу не доводилось видеть открытыми и в которых, как ему казалось, никто не жил, — он споткнулся о невидимую неровность старого пола, но все же устоял на ногах и продолжал идти дальше, ступая по укоренившейся теперь привычке — на цыпочках.

Примерно на середине последнего отрезка коридора, который вел к двери его комнаты, ему предстояло сделать резкий поворот, к которому он сейчас как раз приближался, чуть касаясь вытянутой рукой стены. Неожиданно его пальцы наткнулись на нечто такое, что определенно не могло быть стеной, поскольку объект этот двигался. На ощупь это было что-то мягкое, покрытое шерстью или мехом, источавшее неописуемо приятный запах и по высоте доходившее ему до плеча. Он сразу же подумал о пушистом, мягком, очаровательно пахнущем котенке. Но уже в следующее мгновение понял, что это нечто иное.

Вместо того, чтобы попытаться разобраться в обстановке — нервы его, как он сам выразился, и без того были напряжены до предела, — Везин лишь отпрянул назад, насколько позволяла ширина коридора, и прижался спиной к противоположной стене. Существо это, кем бы оно ни было, с негромким шелестящим звуком проскользнуло мимо него и, легко ступая по ступенькам, спустилось по лестнице и исчезло. До его ноздрей донеслось слабое дуновение теплого ароматизированного воздуха. Везин на мгновение задержал дыхание и замер на месте, по-прежнему чуть опираясь на стену, после чего почти бегом бросился дальше по коридору, заскочил к себе в комнату и поспешно затворил дверь.

Теперь его гнал отнюдь не страх — это было странное возбуждение, странное и одновременно сладостное. Нервы его действительно были напряжены, а по всему телу разлился упоительный, приятный жар. Сознание его подобно яркой вспышке озарила мысль: точно такое же чувство он испытал двадцать пять лет назад, когда еще мальчишкой впервые влюбился. Его захлестнули и подхватили теплые течения жизни, которые затем вздыбились, взметнулись к самому мозгу и закружились там в плавном чувственном водовороте. Он неожиданно испытал прилив нежности, трепетной трогательности, любви…

В комнате было довольно темно и он натолкнулся на стоявший рядом с окном диван, ни на мгновение не переставая мучить себя вопросом, что же случилось с ним и что все это значило? Однако в тот момент ему было ясно лишь одно: в нем самом произошла стремительная, волшебная перемена и ему уже не хотелось никуда уезжать; не требовалось даже уговаривать его остаться в этом городе. Встреча в коридоре все поменяла местами. Его продолжал окутывать странный, пьянящий сердце и дурманящий разум аромат. Теперь он определенно знал, что мимо него проскользнула какая-то девушка, и пальцы его в темноте скользнули по ее лицу. И еще он каким-то сверхъестественным образом почувствовал, что она поцеловала его — поцеловала в губы.

Дрожа всем телом, он опустился на диван и попытался собраться с мыслями. Ему было совершенно непонятно, каким образом одно лишь появление девушки в том узком коридоре смогло подобно электрическому току пронзить все его существо, после которого он до сих пор продолжал ощущать столь сладостное упоение. Но именно так оно и было!

Он понял, что бессмысленно отрицать это, равно как и пытаться подвергнуть сухому анализу пережитое чувство. Его жилы наполнились каким-то древним огнем и пламя сейчас подпалило всю наполнявшую тело кровь, а то, что ему было сорок пять лет, а отнюдь не двадцать, не имело ровным счетом никакого значения. Из всего этого внутреннего смятения и крайнего замешательства следовал один не поддающийся сомнению вывод о том, что сама атмосфера, одно лишь случайное прикосновение этой девушки, совершенно незнакомой ему и невидимой в темноте, оказалось достаточным, чтобы разворошить доселе спящий в его сердце костер, заставить все его естество очнуться из безвольной спячки и окунуться в пучину безудержного возбуждения.

Чуть позже, однако, прожитые годы все же начали давать о себе знать, он несколько успокоился, а когда снаружи постучали и голос слуги известил его о том, что обед подходит к концу, он заставил себя подняться и медленно побрел в сторону столовой.

При его появлении все находившиеся там люди подняли головы, поскольку он сильно запоздал, однако Везин спокойно занял свое привычное место в дальнем углу и приступил к трапезе. Нервы его продолжали хранить остатки волнения, однако уже то, что он миновал внутренний дворик и холл, так нигде и не повстречав знакомую тучную женщину, отчасти успокоило его. Он стал с такой стремительностью поглощать пищу, что почти наверстал упущенное время — и в этот самый момент его внимание привлекло неожиданно поднявшееся всеобщее оживление.

Стул его стоял так, что входная дверь и большая часть помещения оставались у него за спиной. Однако ему не было необходимости оборачиваться, чтобы понять, что тот самый человек, который проскользнул мимо него в темном коридоре, теперь зашел в столовую. Он почувствовал его появление задолго до того как увидел или услышал. Затем до него дошло, что пожилые господа, которые помимо него самого являлись единственными постояльцами гостиницы, стали один за другим подниматься со своих стульев и обмениваться приветствиями с кем-то, кто проходил сейчас между столиками.

Наконец он также обернулся, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, и увидел молоденькую девушку, которая изящной и гибкой походкой шла через центр зала, явно направляясь к его угловому столику. Двигалась она с чарующей, изящной грациозностью, чем-то похожая на молодую пантеру, и ее появление наполнило его сердце столь сладостным смятением, что он поначалу даже не обратил внимание на ее лицо и не уловил других деталей внешности этого существа, вновь переполнившего его ощущением трепетного восторга.

— Ah, Ma'amselle est de retour![1] — донесся до него возбужденный шепот старого официанта и он понял, что она являлась дочерью хозяйки гостиницы. И в тот же миг он услышал ее голос — девушка стояла рядом с ним и обращалась именно к нему.

Перед его взором чуть зашевелились алые губы, промелькнули поблескивающие, смеющиеся зубы, на висках заколыхались локоны чудесных темных волос. Все остальное походило на сновидение, в котором его собственные эмоции восставали перед глазами подобно густым облакам, взор его мгновенно туманился и он толком не понимал, что делает. Везин лишь догадывался, что она приветствует его очаровательным легким поклоном; что ее красивые большие глаза пристально всматриваются в его лицо; что ноздри ему щекочет тот же аромат, который он впервые ощутил в темном извилистом коридоре, и что вся она чуть подалась вперед, слегка опираясь рукой о краешек его стола. Она стояла совсем близко от него — в этом он не сомневался — и объясняла, что хотела бы узнать, как живется в гостинице гостям ее матери, и что сейчас ей захотелось бы лично представиться также и ему как самому запоздалому постояльцу.

— Месье живет у нас уже несколько дней, — услышал он голос официанта, на что девушка проговорила сладким, поющим голоском:

— Но я надеюсь, месье не собирается пока нас покидать? Моя матушка слишком стара, чтобы создать гостям должный комфорт, но коль скоро я опять здесь, думаю, все будет в порядке. — Она радостно рассмеялась. — Я сама позабочусь об этом месье.

Преодолевая внезапный наплыв эмоций и желая проявить учтивость, Везин приподнялся в ответ на столь милые речи и что-то пробормотал, и в этот миг пальцы его случайно дотронулись до ее руки, по-прежнему касавшейся края стола. Он снова почувствовал, что его словно пронзило ударом электрического тока, в груди что-то задрожало, заколыхалось. Он перехватил взгляд девушки, пристально всматривавшейся в его лицо, и в следующее мгновение осознал, что снова опустился на свой стул, что девушка уже удаляется от него, и что сам он пытается есть салат при помощи десертной ложки и ножа.

Стремясь поскорее вернуться к себе в комнату и одновременно страшась этого, он поспешно проглотил остатки обеда и сразу после этого покинул столовую. Ему было необходимо побыть наедине с собственными мыслями. На сей раз коридор был освещен и он не столкнулся ни с какими непредвиденными препятствиями. И все же изогнутый проход был наполнен тенями, а последний отрезок пути после поворота к двери комнаты показался ему намного длиннее, чем прежде.

Он шел по коридору словно по извилистой тропе, вилявшей по горному склону, и, ступая по ней на цыпочках, почему-то чувствовал, что сейчас она выведет его за пределы дома и он окажется в густом лесу. В душе его звучала мягкая музыка, мозг был переполнен диковинными образами. Наконец добравшись до своей комнаты, он не стал зажигать свечи, а просто сел у распахнутого окна, надолго погрузившись в думы, которые непрошенной волной нахлынули на него со всех сторон.

Эту часть своего повествования Везин изложил доктору Силянсу почти без каких бы то ни было уговоров с его стороны, хотя временами и испытывал некоторое смущение и замешательство. По его словам, он и понятия не имел, каким образом этой девушке удалось оказать на него столь сильное воздействие, причем еще до того как он поднял на нее свой взгляд. Одной лишь близости ее в том темном коридоре оказалось достаточно, чтобы он мгновенно вспыхнул огнем. Везин в жизни не увлекался проблемой колдовства и на протяжении долгих лет всячески стеснялся всего того, что могло хоть как-то походить на нежные взаимоотношения с противоположным полом, ибо всегда отличался застенчивостью и слишком хорошо осознавал свои недостатки. И вот это чарующее милое существо подошло к нему, причем сделало это вполне осознанно. И в дальнейшем ее манеры оставались безупречными, хотя она явно искала любой возможности, чтобы встретиться с ним. Ее поведение отличалось подчеркнутым целомудрием, мягкостью, хотя в нем определенно присутствовали завлекающие компоненты. Одним словом, можно было сказать, что она целиком покорила его одним лишь первым взглядом своих сияющих глаз, даже если и не смогла достичь этого одним лишь волшебством своего присутствия в темном гостиничном коридоре.

— Вам показалось, что она излучает добродетель и тепло? — поинтересовался доктор Силянс. — И у вас не возникло никакого другого ощущения? Например, тревоги?

Везин резко поднял на него свой взгляд, сопровождаемый все той же застенчивой улыбкой, но ответил не сразу. При воспоминании об этом приключении он неизменно покрывался краской смущения, а его карие глаза надолго устремляли свой взор в пол.

— Пожалуй, я бы так не сказал, — наконец вымолвил он. — Сидя у себя в комнате, я действительно начал было испытывать некоторые сомнения. Во мне стала назревать убежденность, что было в ней что-то… как бы это получше выразиться… нечестивое, что ли. Нет-нет, я не имею в виду ничего постыдного — ни физическое, ни интеллектуальное, — но все же нечто такое, от чего у меня почему-то мороз начинал пробирать по коже. Я тянулся к ней и одновременно опасался ее, словно она чем-то отталкивала меня, даже больше того…

Он заколебался, еще больше покраснел и так и не завершил фразу.

— Прежде мне никогда не доводилось испытывать ничего подобного, — с некоторым смущением продолжал он. — Пожалуй, это действительно походило на некое колдовство. Как бы то ни было, но чувство это оказалось настолько сильным, что я начинал подозревать, что останусь в этом городе на долгие года, если, конечно, буду каждый день видеть ее, слышать ее голос, наблюдать за тем, как грациозно она передвигается, а иногда, возможно, и ощущать прикосновение ее руки.

— А скажите, что, по-вашему, было источником, причиной ее власти над вами? — спросил доктор Силянс, умышленно не глядя в глаза рассказчику.

— Странно, что именно вы задали мне подобный вопрос, — в голосе Везина прозвучал легкий, но, похоже, максимально возможный для него намек на чувство собственного достоинства. — Пожалуй, ни один мужчина не в состоянии убедительно рассказать о том, в чем заключена магия воздействия покорившей его женщины. Я, во всяком случае, на это неспособен. Могу лишь сказать, что эта девушка действительно околдовала меня, и при одной лишь мысли о том, что она живет и спит в одном со мною доме, я сразу же начинал испытывать неописуемый восторг.

— Но должен заметить вам одно обстоятельство, — продолжал он и теперь глаза его ярко заблестели. — Дело в том, что она словно синтезировала, аккумулировала в себе все те странные, неведомые мне силы, которые столь загадочным образом манипулировали и самим городом, и его обитателями. Двигалась она гладко, бархатно, повторяю, как пантера, неслышно перемещаясь из стороны в сторону, в точности повторяя присущую окружавшим меня людям манеру все делать исподволь, словно косвенно, скрывая свои потаенные цели — те самые цели, которые предусматривали именно меня в качестве своего главного объекта.

К моему ужасу и одновременно восторгу она держала меня под неустанным и пристальным наблюдением, но при этом вела себя настолько беззаботно и в целом безупречно, что любой другой, менее чувствительный, если мне позволительно будет так выразиться, и не столь подготовленный с точки зрения происшедшего ранее человек мог бы вообще ничего не заметить. Она всегда оставалась спокойной, умиротворенной и, казалось, одновременно пребывала в самых различных местах, а потому мне ни разу не удавалось скрыться от нее. Я всюду сталкивался со взглядом и смехом ее больших глаз — в любом углу моей комнаты, в коридорах, она безмятежно взирала на меня через окна домов или наблюдала за мною в самых оживленных местах городских улиц.

После той первой встречи, столь сильно поколебавшей душевное равновесие нашего маленького господина, их отношения стремительно становились все более близкими. По природе своей Везин был довольно чопорным человеком, а мир подобных людей обычно имеет столь узкие рамки, что любое мало-мальски необычное потрясение буквально выбивает их из привычной колеи, а потому они инстинктивно побаиваются любой оригинальности. Однако довольно скоро он стал забывать про свою былую сдержанность. Поведение девушки неизменно отличалось скромностью, а будучи в некотором роде представительницей своей матери, она, естественно, постоянно находилась с гостями. В подобной ситуации между людьми легко устанавливаются взаимоотношения своеобразного товарищества. Кроме того, она была молода, чарующе мила, она была француженкой и… он ей определенно нравился.

В то же время было во всем этом нечто, крайне трудно поддающееся описанию — некая неуловимая атмосфера иного места и другого времени, — которая заставляла его быть постоянно на чеку, а иногда даже вздрагивать от неожиданно нахлынувшего смутного ощущения опасности. Все это скорее походило на горячечный сон, полупьянящий, полутревожный; подчас он и сам толком не понимал, что говорит или делает, будто им двигали загадочные импульсы, в которых он лишь слабо угадывал собственные желания.

И хотя мысль об отъезде вновь и вновь вспыхивала в его сознании, она с каждым разом заметно слабела, и потому шли дни, а он так и не уезжал, становясь с каждым из них все более неотделимым от убаюкивающей жизни этого сонного города, и все последовательнее теряя черты своей личности. Он чувствовал, что совсем скоро занавес внутри него устрашающим рывком окончательно взмоет вверх и он неожиданно для себя окажется лицом к лицу с тайной сущностью окружающей и пока сокрытой от него жизни. Только к тому времени он уже успеет преобразиться в какое-то совершенно другое существо.

Между тем он продолжал подмечать различные признаки того, как кто-то искусно пытается увлечь его идеей подольше пожить в этом городе: цветы на столике в спальне, новое, более удобное кресло в углу комнаты, даже некоторые дополнительные блюда к его обеденному столу. Его беседы с «мадемуазель Ильзой» также становились все более регулярными и приятными, и хотя они редко выходили за рамки разговоров о погоде или городских достопримечательностей, он подмечал, что девушка всякий раз стремилась их продолжить, а иногда ухитрялась вставить в них какую-нибудь странную фразу, смысла которой он никогда до конца не понимал, но которая неизменно казалась ему значительной и важной.

Именно эти случайные ремарки, полные неведомого ему содержания, непостижимым образом указывали на ту самую скрытую цель, которую преследовала она сама, и при мысли об этом ему всякий раз становилось как-то не по себе. Теперь у него не оставалось сомнений в том, что и жители города, и она сама старались сделать так, чтобы он остался навечно.

— Неужели месье до сих пор так и не принял своего решения? — мягко проговаривала она ему на ухо, когда они в предобеденный час сидели рядышком в залитом солнцем внутреннем дворике — знакомство их развивалось все убыстряющими темпами. — Если это так трудно, мы все должны помочь ему совершить этот шаг!

Вопрос этот поразил его, поскольку в точности соответствовал ходу его собственных мыслей. Задан он был с легким смехом, а на щеку девушки упал со лба темный локон, когда она повернулась и чуть плутовато заглянула ему в глаза. Возможно, он не вполне понял сокрытый в вопросе сугубо французский подтекст, поскольку от ее близкого присутствия он всякий раз еще больше путался в и без того непростых фразах, произносимых на этом языке. Но и сами эти слова, и та манера, в которой она их произнесла, и что-то еще, что оставалось скрытым за всем этим в ее сознании, попросту испугало его. У него сложилось убежденность в том, что весь город ждет от него, когда же он примет решение по какому-то крайне важному вопросу.

Вместе с тем ее голос и то обстоятельство, что она сидела так близко от него, облаченная в свое мягкое темное платье, оказывали на него поистине ошеломляющее, возбуждающее воздействие.

— Мне и в самом деле непросто отсюда уехать, — пробормотал он, захлебываясь в волнах ее бездонных глаз, — особенно теперь, когда мадемуазель Ильза снова с нами.

Его самого удивила удачность этой фразы и прозвучавшая в ней маленькая восторженная галантность. Но уже через секунду он прикусил язык и даже пожалел о том, что произнес ее.

— Таким образом, можно сказать, что вам понравился наш город, или вы все же собираетесь покинуть нас? — спросила она, словно не замечая комплимента.

— Он обворожил меня, но еще больше меня обворожили вы, — пролепетал он, чувствуя, что язык словно перестал подчиняться. Он был уже готов сказать нечто совершенно иное, как по содержанию, так и по тональности, но в этот момент девушка легко вскочила со своего стула и устремилась вперед.

— Сегодня у нас на обед луковый суп! — закричала она и, обернувшись, радостно засмеялась, глядя в его сторону, — и мне надо посмотреть, как там у них на кухне идут дела. Ведь если месье не понравится обед, он может покинуть нас!

Везин видел, как она пересекла внутренний дворик, передвигаясь с легкостью и грациозностью, присущей кошачьей породе, а простое черное платье облегало ее словно мех на теле какого-то гибкого животного. У застекленных дверей крыльца она еще раз обернулась и посмотрела на него, а затем на несколько секунд задержалась у входа, чтобы обменяться парой слов со своей матерью, которая, как и обычно, сидела неподалеку с вязальными спицами в руках.

Но как получилось, что в тот самый миг, когда его взгляд упал на эту неуклюжую, обрюзгшую женщину, обе они странным образом изменились, буквально преобразились? Откуда появилось в них это подчеркнутое, почти надменное достоинство и ощущение власти, которое словно по мановению волшебной палочки окутало обеих женщин? Что изменилось в этой грузной даме, отчего она внезапно приобрела осанистость королевской особы, и что вознесло ее на трон, словно в некой темной и страшной пьесе, в которой она размахивает своим скипетром над багровым пламенем загадочной, бурной оргии? И почему эта юная особа, почти подросток, гибкая как тростинка и грациозная как молодая пантера, столь стремительно обрела странную, зловещую величавость и стала передвигаться так, словно вокруг ее головы кружатся пламя и дым, а под ногами простирается ночная темень?

Затаив дыхание, Везин продолжал сидеть, словно прикованный к своему месту. Затем это необычное видение столь же внезапно, как и появилось, бесследно исчезло, и солнечный свет вновь озарил их. Девушка со смехом заговорила с матерью о луковом супе и с улыбкой глянула в его сторону поверх своего узенького изящного плеча, что навело его на мысль о розе, тронутой поцелуем росы и чуть склонившейся под тяжестью летнего воздуха.

И действительно, луковый суп в тот день был особенно хорош, поскольку он заметил на своем столике еще один прибор и с замиранием сердца услышал негромкое пояснение официанта насчет того, что «мадемуазель Ильза сегодня удостоит его чести отобедать вместе с ним, как того требует традиция в заведении ее матери».

И действительно, на протяжении всего этого восхитительного обеда она сидела напротив, спокойно щебеча на своем милом французском и проявляла заботу о том, чтобы его как следует обслуживали, добавляя к салату приправу и даже помогая ему накладывать то или иное блюдо. В тот же день, но чуть позже, когда он покуривал, сидя во внутреннем дворике и мечтая лишь о том, чтобы поскорее снова увидеть девушку, уже свободную от дел, она вновь вышла к нему. Когда он поднялся навстречу, она, остановившись, выдержала застенчивую мимолетную паузу, а затем произнесла:

— Моя мама говорит, что вам надо получше ознакомиться с достопримечательностями нашего городка, и я тоже так думаю. Возможно, месье не откажется, если я стану его гидом? Я могу показать ему абсолютно все, поскольку наша семья живет здесь на протяжении уже многих поколений.

Прежде, чем он успел подыскать хотя бы единственное слово, чтобы выразить свое удовольствие от этого предложения, она взяла его за руку и повела на улицу — сопротивляться он даже и не думал, — причем все ее манеры при этом, как и прежде, отличались подкупающей непосредственностью, в которой не было и намека на резкость или нескромность. Лицо ее также светилось радостью и откровенной заинтересованностью, а в своем коротком платье и с ниспадающими волосами она скорее походила на очаровательного семнадцатилетнего ребенка — невинного и игривого, гордящегося родным городом и совсем уже по-взрослому восторгающегося его древней красотой.

Так вместе они и шли и она показывала ему то, что, как ей казалось, заслуживало особого внимания: покосившийся старый дом, в котором некогда жили ее предки; мрачный, аристократического вида особняк, в котором на протяжении столетий проживала семья ее матери; старинная рыночная площадь, на которой несколько веков назад целыми дюжинами сжигали заживо ведьм. Она ни на секунду не переставала оживленно комментировать увиденное, хотя он не понимал и десятой доли из всего сказанного ею, продолжая тащиться рядом, проклиная свои сорок пять лет и всем сердцем ощущая игривое преимущество ее беззаботной юности. Она говорила и ему казалось, что и Сурбитон, и вся Англия остались где-то далеко позади, почтив другой эпохе мировой истории. Голос ее ласкал в его душе нечто безмерно старое, то что дремало где-то в глубине его естества, убаюкивал поверхностные слои его сознания. Также заставляя их погрузиться в сон и одновременно взывая к пробуждению нечто гораздо более древнее. Подобно городу со всей его тщательно отработанной и выверенной претензией на современную активную жизнь, верхние пласты его разума постепенно размягчались, немели, теряли былую чувствительность, зато все более давало о себе знать то, что доселе пребывало в глубоком сне. Громадный Занавес покачивался из стороны в сторону и был готов в любое мгновение взмыть ввысь.

Наконец он стал лучше понимать суть происходящего. В нем оживало понимание духа и настроения всего этого города, и девушка эта, несомненно, являлась верховной жрицей происходящего. Именно она определяла судьбу того, чему суждено было свершиться. В мозгу его проплывали новые мысли и возникали их свежие толкования, а он все шел рядом с ней и никогда еще этот живописный, чуть покосившийся городок, мягко раскрашенный лучами предзакатного солнца, не казался ему столь прекрасным и манящим.

Правда, его несколько встревожил и озадачил один непонятный случай — сам по себе совершенно незначительный, но оттого еще более необъяснимый, вызвавший у сопровождавшей его девушки приступ откровенного ужаса и сорвавший с ее губ пронзительный крик. Везин всего лишь указал рукой в сторону завитков сизого дыма, курившегося над кучами опавших листьев и замысловато извивавшегося на фоне красных крыш, после чего побежал к стене, жестами призывая ее последовать за ним, чтобы вместе полюбоваться прорывающимися сквозь бурую массу язычков пламени. Однако, едва взглянув на тлеющие листья, девушка вздрогнула словно от неожиданности, выражение ее лица разительно изменилось, она повернулась и опрометью бросилась бежать, успев прокричать лишь какие-то разрозненные слова, из которых ему удалось уловить лишь то, что ей страшно и хочется как можно скорее покинуть это место, а заодно увести и его самого.

Однако, уже через пять минут она была, как и прежде, совершенно спокойна и счастлива, словно не случилось ничего такого, что могло бы потревожить или смутить ее, так что вскоре они оба забыли про этот досадный случай.

Потом они любовались зрелищем развалин крепостной стены, вслушиваясь в звуки причудливого городского оркестра, который он слышал в день своего приезда. Как и прежде, он испытал трепетное волнение, что, возможно, отчасти помогло ему мобилизовать свой неуклюжий французский язык. Стоя рядом с ним, девушка также чуть подалась вперед. Здесь они были совершенно одни. Движимый безотчетным, не знающим раскаяния импульсом, он принялся что-то лепетать, толком не понимая, что именно — о его странном восхищении ею. Уже при первых его словах она легонько спрыгнула со стены, приблизилась к нему и с улыбкой на губах остановилась, едва не касаясь его коленей. Шляпку она никогда не носила и теперь солнце слегка ласкало ее волосы, щеку и краешек шеи.

— О, я так рада! — воскликнула она, мягко хлопнув в ладоши перед его лицом. — Так рада! Ведь раз вам понравилась я, то вам не может не понравиться то, что я делаю, и то, чему я принадлежу.

Он уже начал сожалеть о том, что столь неожиданно утратил контроль над собой. Что-то в ее словах вызвало у него очередной приступ безотчетного страха, как у моряка, пускающегося в плавание по неизведанному и опасному морю.