Твой образ (сборник)

— Вы правы, но лишь в плане сегодняшнего дня. Для вечности ценен каждый.

Мама все это время неприязненно слушала наш разговор, но тут всколыхнулась:

— О какой вечности речь, когда столько нерешенного сегодня! — вырвалось у нее так громко, что на нас оглянулись.

— Смотри, — заметила я, — у Горнеева уши уже стали как лежалые грибы.

Мама молча схватила меня за руку и потащила домой будто малышку. Усадила в кресло, села рядом на диван.

— Настя, — сказала с дрожью в голосе, — у тебя ломкий возраст, все воспринимается очень обостренно. Но это пройдет, привыкнешь!

— А я не хочу привыкать!

— Человек испокон веков ощущал свое бессилие перед этим.

— «Этим», — передразнила я. — Боишься даже назвать своим именем. Так и говори: «Бессилен перед смертью». Но мало ли перед чем был человек бессилен. Одолел ведь и чуму, и холеру. Одолеет когда-ни-будь и смерть. Тебе не кажется, что известное «Memento mori» понимается не так, как должно? Memento — но не для того, чтобы насладиться минутой, а чтобы не привыкать к «mori», восстать против нее.

— Настя, мне страшно — откуда в тебе все это? — В маминых глазах стояли слезы, будто я сказала невесть что. — Господи, ты как-то сразу стала взрослой. Да ведь это же чудесно, что человек, зная о своей временности, живет, рожает детей, строит города, а не стоит на перекрестке с душераздирающим воплем. «Караул! Все смертны!» И почему не сделать девизом: «Помни о жизни!»

— Может, ты и права, но иногда не мешает постоять и на сквозняке этого перекрестка. А Горнеев сквозняка боялся, у него, видите ли, радикулит.

— И слава богу. Иначе его книги истекли бы слезами, а так…

— …гремят здоровым смехом в здоровом теле и способствуют выздоровлению больных холециститом, чье исцеленное тело когда-нибудь все равно пойдет на удобрение.

— Нас-тя!

— Что, возмущена моими речами? Тогда читай Горнеева, авось наберешься радости и оптимизма.

Вот такой разговорчик произошел у меня с мамой.

Сегодня опять звонила Максимовна, и я соврала, что бабушка уехала к родственникам в Смоленск.

— Да? — удивилась Максимовна. — А кто у нее там?

— Дочь, — соврала я опять.

— И надолго уехала?

Хотела было сказать, что навсегда, но раздумала.

— Не очень надолго, — неопределенно сказала я. — Приедет — позвонит.

— Ну, передавай ей привет, — вздохнула Максимовна.

— Передам, — вздохнула я.

Вчера был необычный день, я надолго запомню его. Алька-Философ оставил наш пресс-центр и ушел к астрономам в Малую академию наук. Мне тоже очень хочется туда, но уйду попозже, чтобы не подумал, будто побежала за ним. Каждый день Алька рассказывает что-нибудь интересное. Оказывается, в нашей юношеской обсерватории очень сильный телескоп, и ребята дежурят возле него по ночам.

В прошлом году мы с классом ездили на экскурсию в настоящую взрослую обсерваторию под Бахчисараем, в поселок Научный. К сожалению, как говорят астрономы, неба не было, но мне все равно очень там понравилось. Башни телескопов похожи на застывшие перед стартом ракеты. Такое впечатление, будто здесь все настороже, в любую минуту готовы принять сигнал из космоса. И еще Научный показался мне городом будущего: небольшой, весь в зелени, фонарные столбы — высотой в метр, чтобы не засвечивать небо.

А осенью мы смотрели на Луну в телескоп нашей юношеской обсерватории, и уже тогда мне захотелось приходить сюда почаще. Здесь очень толковые ребята, как наш Алька. Когда все повосхищались лунными кратерами, я попросила дежурного старшеклассника показать какую-нибудь планету. Он навел телескоп на Юпитер, который в тот месяц был хорошо виден невооруженным глазом. Для меня было открытием, что у Юпитера, как и у Сатурна, есть кольцо, только едва заметное.

Так вот, вчера Алька пригласил меня в обсерваторию, сказал, что приезжает известный астрофизик Козырев и будет интересный разговор.

В небольшом помещении, вдоль стен которого тянулись стеклянные витрины с коллекциями метеоритов, горных пород, окаменелых раковин, собралось человек двадцать пять старшеклассников и студентов. И началась фантастика. Пожилой ученый с мировым именем часа полтора рассказывал о вещах, не совсем понятных мне, но сильно захватывающих воображение. Вначале речь шла об открытии пульсации Солнца академиком Северным и сотрудниками Крымской астрофизической обсерватории. Исходя из наблюдений за солнечной пульсацией, Козырев сделал вывод, что энергию Солнца и звезд поддерживают вовсе не термоядерные процессы. Выяснилось, что структура Солнца очень однородна. Такая структура газового шара возможна лишь в том случае, если в наружных слоях существуют стоки энергии. Почему же тогда Солнце не гаснет? Вероятно, есть и приток энергии, для которого достаточно, чтобы имелось пространство и время. Но поскольку пространство пассивно, можно предположить, что активное время — это не что иное, как физическая реальность, которая может взаимодействовать с веществом. Таким образом, все процессы происходят не только во времени, но и при его непосредственном участии. А если это так, то через время возможна связь с будущим и прошлым! Козырев провел ряд опытов, доказывающих, что время, воздействуя на вещество звезд, не дает им остыть, то есть препятствует наступлению смерти Вселенной… «Смотря на звездное небо, — сказал Козырев, — мы видим не атомные топки, где действуют разрушительные силы, мы видим проявление созидающих, творческих сил, приходящих в мир через время».

— Выходит, время препятствует энтропии? — поинтересовался Алька.

— Выходит, так, — кивнул Козырев.

Тогда осмелела и я, подняла руку и задала, как я теперь понимаю, глупейший вопрос:

— Вот вы говорите, что через время можно наладить связь с иными планетами и, если бы они оказались заселенными, была бы возможность заглянуть в будущее землян. А если это будущее кое у кого не очень приятно? Можно было бы его исправить? У меня недавно умерла бабушка. Предположим, я бы узнала заранее день и час ее смерти. Можно было бы предотвратить ее?

Худощавое лицо Козырева, как мне почудилось, растерянно вытянулось.

— Вот уж на это ничего не могу ответить, — развел он руками.

— Что он мог сказать тебе, — говорил потом Алька. — Ты задала слишком прагматичный вопрос, в то время как требуется еще множество экспериментов.

— Но скажи, я правильно поняла: время нужно не бояться, а изучать.

— Правильно, — сказал Алька и поделился новой идеей. Он придумал цивилизацию, где вместо денег в ходу информация. Скажем, идешь в магазин за мороженым и шаришь не в кошельке или кармане, а в собственной голове и вместо 20 копеек выдаешь информацию в 20 бит.

Алька фантазирует и философствует еще с детского сада, где мы были в одной группе. Я даже запомнила, как он однажды спросил воспитательницу, откуда берется мясо. Мол, корова дает молоко, овечка — шерсть, а мясо? Воспитательница ответила, что для этой цели выращивают специальных бычков, которых потом убивают. «Надо же, — огорченно сказал Алька. — А природа старалась, старалась».

Когда мы подошли к моему дому, я уже было хотела нырнуть в подъезд, когда Алька вдруг схватил меня за руку, притянул к себе и чмокнул в щеку. Я так рассердилась, что ляпнула: «Дурак!» — и убежала.

Вот такие события произошли за один вечер. Я узнала две важные вещи:

1. Времени (следовательно, смерти) не надо бояться.

2. Я нравлюсь Альке.

Оказывается, Алькин поцелуй ничего серьезного не означал: сегодня на дискотеке он даже не смотрел в мою сторону, почти все время танцевал с Валькой Зиминой из параллельного. Латукин заметил мою печаль и сказал, что Алька поделился с ним одной мыслишкой, которая может мне не понравиться. Будто бы Алька сказал, что я слишком заклинилась на смерти своей бабки. Так и выразился — «бабки». И тут со мной что-то случилось. Я сразу же почувствовала к Альке такую неприязнь, что теперь не хочу никакого общения с ним.

Вот уж никогда не думала, что Философ — сплетник.

Через наш двор проводят трубы тепломагистрали, и экскаватор ежедневно что-нибудь выгребает. Мальчишки находят то старинный Георгиевский крест, то поповскую рясу, а то скелет. Как выяснилось, на месте нашего двора когда-то было старинное кладбище, где похоронены еще участники крымской войны прошлого века.

Что же это получается? Пройдут каких-то сто, сто пятьдесят лет, и все до одного триста человек нашего двора канут в небытие, будто их вовсе и не было? Что найдут после нас в строительном хламе новостроек? Джинсы? Магнитофонные кассеты?

У меня родилась идея создать в жэковском дворовом клубе музей «Алетейя», поделилась мыслью с председателем дворового комитета Вергулиным, он посоветовал привлечь к этому делу воспитательницу.

Я нашла ее в клубной комнате, в подвале. Молодая, с веселыми веснушками, она понравилась мне, хотя позже показалась несколько вялой, инертной. Я предложила сделать стенд с фотографиями старейших жителей нашего двора.

— А что, у нас во дворе много знаменитостей? — не поняла она.

— Каждый по-своему замечателен!

Вероятно, это вырвалось у меня с излишним пафосом, потому что Нила Михайловна усмехнулась и возразила тоном взрослого, имеющего дело с ребенком:

— Чудачка. Ну вот кто, скажем, я? Обыкновенная выпускница пединститута. Зато моя однофамилица — известная всему миру фигуристка.

— Да, может, вы не менее талантливы, чем ваша однофамилица, но по ряду причин не смогли проявить свое дарование.

— Ишь ты! — удивилась она.

— В будущем достижения других станут воспринимать как собственные.

— Это что же, и замечательных людей не будет? И перестанут отмечать даты их рождения?

— Почему же, и люди, и даты останутся. Но ценить будут каждого, а более всего того, кто сделал себя гением, а не родился им. То есть сам исправил свою посредственную природу.

— Выходит, на первый план выйдет серость?

— Неужели неясно! — вновь вскипела я. — Каждый будет в почете! Понимаете — каждый!

Вроде бы в чем-то убедила ее. Во всяком случае, мою затею с клубом она поддержала.

Потрясающая информация из журнала «Химия и жизнь»:

«…сообщено о первом успешном клонировании ДНК, извлеченном из мумифицированных останков египетского мальчика, жившего около 2400 лет назад.

Автор исследований пытался выделить ДНК из трех различных мумий, но только в одном случае ему сопутствовал успех. Из мумии годовалого мальчика, хранящейся в Египетском музее в Берлине (ГДР), он выделил фрагмент ДНК, встроил его с помощью стандартных методов генной инженерии в плазмиду рИС8 и размножил. В статье приведена полная последовательность клонированного участка, содержащая около 3400 нуклеотидов».

Неужели все это лишь для того, чтобы проследить «миграцию населения», как уверяет журнал? Не верю. Цель более трудная, возвышенная и отдаленная.

Побывала в двадцати квартирах нашего дома.

На третьем этаже квартира Трелевых. Анатолий Ефимович был когда-то известным альпинистом. В его прихожей на стене висят трикони, в которых он взбирался на вершины Памира. Сейчас Анатолий Ефимович работает в ДОСААФ. Он уже немолодой, но у него совсем юная жена и трехлетний Игорек. В квартире Трелевых, как в музее: на стене в гостиной — сабли, кортики, кинжалы, револьверы. Много книг. Есть изданные в прошлом веке и даже в восемнадцатом. Я думала, что он даст для музея фото своей старенькой мамы— она уже не выходит из дому, я часто вижу ее на балконе. А он вдруг протянул мне фотографию, от которой я онемела.

— Это моя прошлая семья, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Все трое погибли в автокатастрофе десять лет назад.

С фото на меня смотрела веселая молодая женщина в белой шубке и шапке-ушанке, ее обнимала совсем юная девушка в лыжном костюме, а рядом стоял пушистый колобок лет трех, то ли мальчик, то ли девочка.

— Жена, дочь и внук, — глухо произнес Анатолий Ефимович.

— Как? Все сразу? — вырвалось у меня.

Он молча кивнул, потом сделал мне знак не уходить, вернулся в комнату и принес оттуда желтую от времени книгу, на обложке которой я прочла: «Валериан Муравьев. Овладение временем (как основная задача организации труда). 1924 г.».

В тот день я больше никуда не пошла — так расстроилась. И на следующий тоже. Только на третий день возобновила свои визиты. Встречали меня по-разному: у женщин начинали подозрительно блестеть глаза, мужчины как-то смущенно переступали с ноги на ногу. И каждый раз надо было заново объяснять, что мне нужно от них.

Подшефные Нилы Михайловны тоже кое-что уже собрали. И не только фотографии. Притащили откуда-то граммофон, чье-то подвенечное платье со стеклярусом, выцветшую буденовку. Это уже идея Нилы — собирать предметы быта прошлого.

В основном привлечены к этому девочки. А мальчишки, как дурачки, бегают с игрушечными миноискателями в поисках присыпанных землей «мин» — магнитов. Как только «мина» найдена, на лопатке загорается лампочка. Самые младшие тоже играют в «войнушку». Ружье у них называется «ружбайка», танк — «драндулет». Что это? Неосознанное понимание того, что какими бы уничтожительными ни были войны прошлого, все это — «войнушки» в сравнении с атомным ужасом? А может, это пренебрежительное отношение к военным терминам человека, которому жить в безвоенном двадцать первом веке?

Где-то я читала, что игры отражают и время, и современное мышление. Что такое кубик Рубика? Это игра в то, как хаос преобразуется в порядок.

«Если узнать ряд прошлых комбинаций и настоящую комбинацию, то есть как находились и находятся элементы множества по отношению друг к другу, и иметь возможность видоизменять эти отношения — можно создать новую комбинацию или возобновить любую из бывших».

Нет, это не из журнала «Наука и жизнь», публикующего варианты игры в кубик Рубика. Это из книги физика-философа Валериана Муравьева, удивительной книги-мечты о человеке, ставшем властелином времени настолько, что ему по силам возвращать ушедших. Вот что пишет Муравьев:

«В настоящее время производство создает предметы, служащие не для овладения временем, а для времяпрепровождения. Человечество как бы задается не вопросом, как преодолеть время и, следовательно, увековечить жизнь, а как провести время, как убить время, остающееся каждому до часа смерти. Как наилучше заполнить его наслаждением и дурманом!.. Вместо того, чтобы вещи превращались в живые существа, люди превращаются в бездушные чурбаны-вещи».

«…последняя задача исторического акта есть на самом деле прыжок из царства необходимости в царство свободы, уничтожение истории с ее разрушительными процессами и замена слепого ее движения разумным действием объединенных в великий союз живых существ.

Это потребует, однако, полного биологического и физиологического, а может быть, и физического изменения природы планетных обитателей. История сольется с астрономией. И конец земной истории в этом смысле будет началом солнечной, а затем истории космической…

…Надо перестать надеяться на готовую вечность и начать делать время. И по всем признакам пора такой человеческой победы приближается».

Опять звонила Максимовна. Я сказала, что бабушке в Смоленске хорошо. Кажется, она стала что-то подозревать. Тогда я соврала, что бабушка прислала посылку, в которой для нее вязаные шерстяные носки. На днях занесу.

У меня сложные отношения с Алькой. Сказала, что теперь не буду откровенничать с ним. Он сделал вид, что не понял, в чем дело. В обсерваторию я все-таки хожу, но Альку не замечаю. Впрочем, здесь и без него много интересных ребят. Миша Чиграев прямо-таки помешан на небе, ночи напролет проводит у телескопа, выдает уйму интересной информации о звездах. Взял у меня на два дня книжку Муравьева, потом размышлял о ней при Альке, и тот обиделся, что я вроде бы как забыла о его существовании. Когда Миша восторженно сказал: «Может, как раз нам и предстоит стать революционерами космоса!» — Алька ехидно хихикнул. Я взорвалась: «Но ведь ты сам говорил, что если человек не может открыть истину, то ему остается самому стать ею. Эта книжка как раз об этом!» — и я сунула ему книгу под нос, хотя давно надо было возвращать ее Трелеву.

На другой день Алька подошел ко мне на переменке и сказал:

— Заумно, но здорово. Почище любой фантастики. Надо же, какие мыслители жили на нашей земле. Даже если выяснится, что Муравьев заблуждался и наука не в силах справиться со временем, все равно эти проекты грандиозны, захватывающи и стоят внимания. Больше всего потрясает вывод, что мы, по сути, уже бессмертны, поскольку число и формула нашего «я» записаны в книгу природы и не исчезают, а только приобретают разную телесную форму. Речь вовсе не о переселении душ, имеется в виду символ, запись числа индивидуальности. А поскольку математическая формула вездесуща, она может проявиться в целой гамме форм, то есть я могу повториться сразу в нескольких людях. Но это стихийное, природное, слепое воскрешение. Так как я уже не только индивидуальность, но и личность, мне хотелось бы возродиться именно личностью. И вот здесь уже требуется вмешательство разума человека. О своей «пра» можешь не убиваться, никуда она не далась — она в твоем отце, в тебе. Если человечество не уничтожит себя в ядерной, то, возможно, ты когда-нибудь встретишь свою «пра» живой и невредимой. Правда, я думаю, что воскрешать будут в детском возрасте, к тому же телесный облик, возможно, будет иным, и вы с «пра» можете попросту не узнать друг друга.

— Алька, неужели и злодеев будут воскрешать? — спросила я, заново переживая впечатление от книги.

— Можешь не волноваться: дети ведь не рождаются злодеями. Но я думаю, что истинных злодеев воскресить попросту не удастся. И вот почему. В лице разумного человека природа обретает гармонию, а зло — это природный выкидыш. Злодей не сможет воскреснуть в силу природных законов. Какие бы усилия ни прилагали к этому, он будет отторгнут, как инородное тело, мешающее гармонии.

— Алька, — прошептала я, — хорошо, что нас не слышит классдама: она бы ничего не поняла и навешала бы на нас собак. Все-таки жизнь удивительная!

— А ты думала, — улыбнулся он. — Только бы не было ядерной.

Сегодня зашла в двадцать первую квартиру и познакомилась с очень интересным человеком. Я и раньше встречала его во дворе, но обычно проскакивала мимо. Он казался несколько странноватым: всегда что-то напевал под нос. Ему где-то под пятьдесят. Семья его в Ленинграде, а он работает здесь археологом. Зовут его Леонид Антонович Петросюк.

Когда он узнал о цели моего визита, провел в комнату, усадил за стол. В его квартире кавардак холостяка: одежда развешана по спинкам стульев, на столе во-pox книг, газет. Зато в старом книжном шкафу идеальный порядок. Но там вовсе не книги, там такое, отчего у меня захолонуло сердце, как только мне объяснили, что это.