За гранью

— Теоретически может. Но в данном случае… давайте дождемся вскрытия. Если причиной смерти послужил хлороформ, мы обнаружим более серьезные повреждения в пищеводе и изменения в почках.

— А когда вы ею займетесь?

— Принимая в расчет положение на дорогах, думаю, начну вскрытие сегодня во второй половине дня, — ответил доктор Макензи. — Сейчас у нас много работы, но… этим делом я займусь в первую очередь. — Он посмотрел на Кимберли, перевел взгляд на Морриси. — Он, насколько я вижу, умер от потери крови. Перерублены сонная артерия и яремная вена. Смерть очень мучительная, но скорая. Его напарница сделала все, что могла, но слишком поздно. Передайте, что ей не в чем винить себя. Шансов у него не было.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил Бэнкс, — за ценную информацию.

— О чем речь…

Доктор Макензи отошел, чтобы сделать распоряжения, а Люк Селкирк и Фэй Мактэвиш продолжили фото- и видеосъемку. Бэнкс и Блэкстоун стояли в молчании, обозревая место преступления. Они все уже осмотрели, теперь следовало усвоить информацию.

— А куда ведет вот эта дверь? — Бэнкс указал на дверь в стене рядом с матрацем.

— Понятия не имею, — пожал плечами Блэкстоун.

— Тогда давай посмотрим.

Бэнкс подошел и нажал на ручку. Она легко повернулась — дверь оказалась не заперта. Он толкнул тяжелую деревянную створку, за ней обнаружилась совсем маленькая комната с земляным полом. В лицо ударило невыносимое зловоние. Бэнкс пошарил по стене в поисках выключателя, но не нашел его. Тогда он, попросив Блэкстоуна принести фонарь, попытался рассмотреть хоть что-то в слабом свете, пробивающемся сюда из подвала.

Когда его глаза привыкли к темноте, он различил поросль мелких грибов, растущих в нескольких местах из земли, и, только присмотревшись, с ужасом понял, что это такое.

— О господи, — с трудом произнес он, отпрянув к стене.

Из земли торчали пальцы человеческих ног.

Наскоро позавтракав и объяснив двум полицейским детективам, по какой причине ей пришлось обратиться в службу 999, Мэгги почувствовала, что ей необходимо прогуляться. На утро у нее не было запланировано никакой работы. Она была уверена, что копы обязательно навестят ее еще раз, поскольку суета на противоположной стороне улицы не прекращалась. Но сейчас Мэгги нервничала, чувствовала себя разбитой, уставшей, ей необходимо было походить, чтобы успокоиться. Побывавших у нее детективов интересовали в основном факты, поэтому о Люси она им ничего не рассказала, хотя почувствовала, что один из полицейских заметил ее недоговорки. Они, безусловно, придут снова.

Но что же, черт возьми, произошло? Что с Люси? Полицейские, беседовавшие с ней, не обмолвились об этом ни словом, а в местных радионовостях о событиях в доме Пэйнов упоминалось лишь вскользь. Сообщили, что один местный житель и один полицейский офицер получили ранним утром серьезные травмы — и все. После этого стали рассказывать историю местной девушки по имени Кимберли Майерс.

Мэгги спустилась по ступенькам перед входной дверью и прошла мимо куста фуксии, который вот-вот должен был расцвести и засыпать своими тяжелыми пурпурно-розовыми цветами-колокольчиками всю тропинку. Она заметила, что суета возле дома Пэйнов усилилась, а соседи собираются небольшими группками на проезжей части, которая теперь была отгорожена лентой от основной дороги.

Несколько человек в белых халатах с лопатами, ситами и ведрами вышли из фургона и поспешили по тропинке в глубь сада.

— Ой, смотрите, — обратил внимание собравшихся один из соседей, — у него ведерко и заступ. Должно быть, он направляется в Блэкпул порыбачить.

Никто не засмеялся. Как и Мэгги, все уже поняли, что в доме номер тридцать пять по Хилл-стрит случилось что-то ужасное. Примерно в десяти ярдах от дома, за невысокой кирпичной стенкой, служащей забором, располагался ряд магазинов и салонов: пицца навынос, парикмахерская, торговый центр, рыба с картошкой фри; несколько полицейских в форме стояли вдоль стенки, негромко переругиваясь с хозяевами заведений, которые, как предполагала Мэгги, требовали позволения в конце концов открыться.

Полицейский в гражданской одежде сидел на низком, выходящем на улицу каменном ограждении и, не вынимая изо рта сигарету, что-то говорил в потрескивающую рацию. Эта часть Хилл-стрит быстро приобрела видимость места, где произошла техногенная катастрофа или стихийное бедствие — крушение поезда или землетрясение. Мэгги вспомнила, как в 1994 году она наблюдала последствия землетрясения в Лос-Анджелесе, куда они с Биллом случайно заехали перед своим бракосочетанием: сплюснутые многоквартирные дома, трехэтажные здания, в течение нескольких секунд превратившиеся в двухэтажные; извилистые трещины на дорогах, часть автострады вообще исчезла. Здесь разрушений не было, однако атмосфера была похожа: еще не зная, что произошло, люди поеживались, будто их накрыла завеса зловещих предчувствий, их посетило чувство глубочайшего ужаса перед неизвестной разрушительной силой, которую, должно быть, наслала на них рука Господня. Они понимали, что возле их жилищ произошло нечто значительное. И сама Мэгги отчетливо ощутила, что жизнь в этом районе уже никогда не будет такой, как прежде.

Свернув налево, Мэгги двинулась по Хилл-стрит, прошла под железнодорожным мостом. В низине голубел небольшой искусственный водоем, вырытый между домами и коммерческими стоянками. Прудик хоть и небольшой, но все же лучше, чем ничего, можно посидеть на скамейке у воды, покормить уток и понаблюдать, как люди выгуливают собак.

К тому же здесь ей было не страшно, а это обстоятельство имело немаловажное значение для района, где старые большие дома — в таком жила Мэгги — стояли буквально впритык с недавно возведенными типовыми муниципальными домами. Кражи со взломом считались обычным делом, да и убийства случались нередко, но тут, возле пруда, где владельцы собак играли со своими питомцами, а в нескольких ярдах проходила оживленная магистраль с часто проезжающими по ней двухэтажными автобусами, Мэгги никогда не чувствовала себя одинокой и не испытывала боязни. Ей было известно о нападениях, совершаемых средь бела дня, но она чувствовала себя в безопасности.

Утро выдалось приятное, теплое. Солнце едва пробивалось из-за легких облачков, но при таком слабом ветерке вполне можно было обойтись легкой кофточкой. Внезапно густое облако на несколько мгновений совсем закрыло солнце, отбросив тень на поверхность воды. Мэгги казалось, что в кормлении уток есть что-то успокаивающее, не для уток, конечно — они-то не имеют понятия об эмоциональном обмене между субъектами. Человек бросает хлеб, они устремляются к нему, крякают и дерутся. Мэгги разминала черствый хлеб, кидала его в воду и вспоминала первую встречу с Люси Пэйн, со времени которой прошло всего два месяца.

В тот исключительно теплый мартовский день она отправилась в город — ей понадобились кое-какие художественные принадлежности, — после чего заглянула в книжный магазин «Бордерс» на улице Бриггейт, где купила несколько книг, а выйдя из него, направилась через торговый квартал Виктория к рынку «Киркгейт» и по дороге буквально нос к носу столкнулась с Люси, шедшей ей навстречу. Прежде они, встречаясь на своей улице и в местных магазинах, вежливо кивали друг другу, но заговаривать не пытались. Молодые женщины чувствовали взаимное расположение, однако Мэгги была стеснительна: общение и встречи с людьми никогда ее не привлекали. В новом окружении у нее не было друзей, разве что Клэр Тос, дочь ее соседки, которую та, похоже, удочерила.

Вероятно, потому, что обе они тогда оказались вне своего привычного жизненного пространства, Мэгги и Люси, подобно соотечественникам, встретившимся в чужой стране, остановились и завели разговор. Люси объяснила, что свой выходной день решила посвятить покупкам. Мэгги предложила выпить по чашечке чаю или кофе в открытом уличном кафе торгового центра «Харви Николс», на что Люси охотно согласилась. Поставив свои пакеты, они удобно расположились на стульях, давая отдых усталым ногам. Люси обратила внимание на эмблемы магазинов и заведений на пластиковых сумках Мэгги — в том числе и «Харви Николс» — и пробормотала, что нога ее не ступит на порог столь шикарного заведения. На ее пакетах виднелись эмблемы недорогих универмагов — «Британские товары для дома» и «С&А». Мэгги уже приходилось сталкиваться с типичным для людей из северных графств упорством, она слышала множество историй о том, что местные жители никогда не пойдут покупать типично лидский прикид — куртку с капюшоном и плоскую кепку — в шикарный магазин типа «Харви Николс», но то, что и Люси придерживается подобного правила, ее удивило.

Тем более что Мэгги находила Люси на редкость привлекательной и элегантной: длинные, блестящие, цвета воронова крыла волосы, фигура — такая, что, будь фото Люси помещено на обложке журнала, мужчины мгновенно раскупили бы весь тираж, не поинтересовавшись содержанием. Высокая, полногрудая, с тонкой талией и широкими бедрами — стандарт женской красоты; простое желтое платье, поверх которого был надет легкий жакет, как-то по-особому, без вульгарности подчеркивало красоту ее фигуры и открывало взору соблазнительно стройные ноги. Люси не злоупотребляла косметикой — в этом попросту не было необходимости. Идеальная кожа, классические черты лица, черные брови дугами и высокие скулы придавали ее лицу особую прелесть. В темных глазах вспыхивали искорки, словно солнечный свет отражался от спрятанных в их глубине кристалликов кварца.

Подошел официант, и Мэгги спросила Люси, не желает ли она выпить капучино.

— Никогда его не пробовала, — призналась Люси, — и не уверена, придется ли он мне по вкусу. Впрочем, можно рискнуть.

Мэгги заказала две чашки капучино. Люси сделала первый глоток, и ее губы облепила пена. Она промокнула ее салфеткой и засмеялась:

— Меня никуда не стоит приглашать.

— Не говорите глупостей, — возразила Мэгги.

— Нет, правда, не стоит. Так всегда говорит Терри, — понизив голос, сказала Люси.

Мэгги вспомнила, как у нее самой падал голос, когда она произносила имя Билла сразу после их разрыва.

Мэгги чуть было не обозвала Терри дураком, но сдержалась. Ни к чему начинать близкое знакомство с этой женщиной, оскорбляя ее мужа.

— Ну как вам капучино? — поинтересовалась она.

— Очень вкусно. — Люси поднесла чашку к губам. — А откуда вы? — спросила она. — Простите, что любопытствую. Просто у вас такой странный акцент…

— Не за что извиняться, что вы. Я из Торонто. Из Канады.

— Неудивительно, что вы такая изысканная, утонченная… А вот я так не бывала нигде дальше Озерного края.

Мэгги засмеялась. Изысканная из Торонто…

— Ну вот, видите. — Люси слегка надула губы. — Вы уже смеетесь надо мной.

— Да нет, ну что вы! — успокоила ее Мэгги. — Поверьте, у меня и в мыслях не было смеяться над вами. Просто… ну, мне кажется, это, в общем-то, вопрос расстояния…

— Не поняла.

— Скажи я жительнице Нью-Йорка, что Торонто — изысканный город, она уж точно рассмеется мне в лицо. Самое лучшее, что они могут сказать об этом месте, — «чистое и безопасное».

— А разве это не причина для гордости? Вот о Лидсе ничего подобного сказать нельзя.

— Мне город вовсе не кажется таким уж плохим.

— А почему вы оттуда уехали? Я хотела спросить, почему вы приехали сюда?

Мэгги нахмурилась и стала искать в сумочке сигарету. Она все еще проклинала себя за глупость: как можно начать курить в тридцать лет, если до сих пор находила в себе силы избегать этого треклятого зелья? Конечно, она винила себя, только находясь в состоянии стресса, и в конечном счете эти самоупреки лишь усиливали депрессию. В ее памяти осталось воспоминание о том, как Билл впервые уловил запах табачного дыма в ее дыхании, и мгновенном переходе — как говорят физики — из одного состояния в другое: он превратился из озабоченного супруга в монстра, как она впоследствии его характеризовала. Но в курении нет ничего ужасного. Даже ее врач сказал, что выкурить от скуки сигаретку, когда больше нечем заняться, не такая уж и трагедия. Когда она почувствует, что все случившееся пережито и отступает в прошлое, обязательно бросит курить.

— Так почему же? — напомнила о себе Люси. — Из-за работы?

— Да нет. То, что я делаю, можно делать где угодно.

— А чем вы занимаетесь?

— Я художник-график. Иллюстрирую книги, в основном детские. Сейчас работаю над новым изданием сказок братьев Гримм.

— О, как это, должно быть, здорово! — всплеснула руками Люси. — В школе у меня были постоянные проблемы с рисованием. Я и сейчас не могу нарисовать даже человечка с палочками вместо рук и ног. — Она засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ну а все-таки: почему вы здесь?

Мэгги растерялась, обдумывая ответ, а затем с нею произошло что-то странное: путы и цепи, сдерживавшие ее, внезапно ослабли — она ощутила полную свободу. Сидя здесь, в Виктория-Куотер, покуривая сигарету и попивая с Люси капучино, она вдруг почувствовала внезапное и неожиданное расположение к этой молодой женщине, с которой была едва знакома. Ей захотелось, чтобы они стали подругами: она с удовольствием представила, как они, не скрывая взаимной симпатии, обсуждают свои проблемы, спрашивают друг у друга совета — так было у них с Алисой, когда она жила в Торонто. Люси с ее ненаигранной неловкостью и наивным шармом вызывала у Мэгги особое доверие: у нее было чутье на людей, с которыми можно чувствовать себя в безопасности. Более того, хотя Мэгги, вероятно, действительно была более «изысканной», чем эта провинциальная девочка, она чувствовала, что у них намного больше общего, чем кажется на первый взгляд. Ей было нелегко признаться себе в этом, но она испытывала постоянное желание выговориться перед кем-то, помимо своего психолога. Почему не перед Люси?

— В чем дело? — встревожилась Люси. — Я вас расстроила?

— Да нет, вам показалось. Вы знаете, мы с мужем… — начала Мэгги, с трудом выговаривая слова, словно ее язык вдруг стал размером с хороший стейк. — Я… ну… мы расстались. — У нее пересохло во рту. И, хотя мучительное внутреннее напряжение ослабло, говорить об этом оказалось намного труднее, чем она предполагала. Мэгги отпила кофе.

— Ой, простите, — испуганно произнесла Люси, и лицо ее чуть нахмурилась. — Но зачем ехать в такую даль? Огромное количество людей разводится, но они не переезжают в другие страны. Если, конечно, он не… ой, боже мой! — Она слегка ударила себя по щекам. — Люси, стоит тебе открыть рот, как ты обязательно что-нибудь ляпнешь!

Мэгги не смогла не ответить на это слабой улыбкой, хотя Люси и затронула болезненную для нее правду.

— Не берите в голову, все хорошо, — успокоила она собеседницу. — Да, он был человек жесткий и проявлял склонность к насилию. Да, он бил меня. Я сбежала от него — это так. Скажу больше, я не хочу находиться с ним в одной стране. — Горячность, с которой она произнесла эту фразу, удивила даже саму Мэгги.

Люси огляделась, словно ища кого-то, при этом в ее глазах мелькнуло странное выражение. По галерее, накрытой цветной стеклянной крышей, мимо них двумя встречными потоками текли покупатели с пакетами в руках. Люси слегка коснулась руки Мэгги кончиками пальцев, и Мэгги почувствовала, как по телу прошла легкая дрожь. Ей захотелось отдернуть руку или отодвинуться. Всего несколько минут назад она мечтала сблизиться с кем-то, поделиться с другой женщиной своим несчастьем, а вот теперь прежней уверенности уже не было. Она ощущала себя слишком открытой и незащищенной.

— Простите, если мои слова смутили вас, — сказала Мэгги неожиданно твердым голосом. — Но вы спросили, и я ответила.

— Это вы меня простите! — воскликнула Люси, сжав запястье Мэгги. Пальцы у нее были на удивление сильные и холодные. — Я спросила, потому что мне это действительно важно, а вы расстроились. Ну что я вечно лезу… И все же, неужели это возможно?! Чтобы кто-то мог вас… Вы кажетесь мне такой умной, так умеете владеть собой.

— Да, я тоже так думаю: как такое могло случиться со мной? Не с другой женщиной — бедной, менее удачливой, необразованной, глупой? А со мной?

— И как долго?.. — выдохнула Люси.

— Как долго я терпела, до того как ушла?

— Да.

— Два года. Но не спрашивайте, как я могла столько времени выносить издевательства: не знаю. Я сейчас пытаюсь разобраться в этом со своим психотерапевтом.

— Понимаю. — Люси ненадолго замолчала, осмысливая услышанное. — И что же в конце концов заставило вас решиться и бросить его?

Мэгги недолго помолчала, потом ответила:

— Однажды он зашел слишком далеко, сломал мне челюсть и два ребра, не говоря уже о повреждении внутренних органов. Меня положили в больницу. Во время лечения я предъявила ему обвинение в нападении. И знаете, не успела я подать заявление, как тут же захотела его отозвать, однако полиция мне не позволила.

— В смысле?

— Я не знаю, как это делается здесь, но в Канаде, если предъявляешь обвинение в нападении, расследование начинается вне зависимости от твоего желания, ты не можешь передумать. В общем, вынесли решение о судебном запрете — Биллу не разрешалось ко мне приближаться. Две недели прошли спокойно, без происшествий, но потом он заявился домой с цветами, желая поговорить со мной.

— Ну а вы?

— Я закрыла дверь на цепочку и не впустила его. Он раскаивался, умолял, падал на колени, обещал дать клятву на могиле своей матери. Все это он проделывал и раньше.

— И нарушал свои обещания?

— Каждый раз. Ну, потом он перешел к угрозам и оскорблениям, начал ломиться в дверь. Я позвонила в полицию. Они приехали и арестовали его. Выйдя, он снова стал преследовать меня. Тогда один из друзей предложил мне на время уехать, и чем дальше, тем лучше. Мне было известно об этом доме на Хилл-стрит. Это дом Руфи и Чарльза Эвереттов. Вы их знаете?

Люси покачала головой:

— Я видела их всего один раз. Да и то недолго.

— Неудивительно. Чарльзу предложили год поработать в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Приступать к работе надо было в январе. Руфь поехала с ним.

— А как вы познакомились с ними?

— Мы с Руфью коллеги. Мир действительно тесен.

— Но почему вы все-таки выбрали Лидс?

Мэгги улыбнулась:

— А почему бы и нет? Во-первых, тут меня ждал дом Эвереттов, а во-вторых, мои родители выходцы из Йоркшира. Я же родилась в Роудоне, но мы уехали оттуда, когда я была совсем ребенком. Мне показалось, что это идеальное разрешение ситуации.

— Значит, вы живете в большом доме через улицу совсем одна.

— Так и есть.

— Я, по-моему, ни разу не видела, чтобы кто-то входил в ваш дом или выходил из него.

— Сказать по-честному, вы, Люси, первый человек, с которым я вступила в разговор с тех пор, как обосновалась здесь, если не считать моего врача и моего агента. И в этом не окружающие люди виноваты, просто я сама вела себя… надменно и высокомерно. Старалась держаться в стороне.

Рука Люси все еще покоилась на запястье Мэгги, хотя уже не сжимала его.

— Ничего удивительного, особенно после всего, что вам пришлось пережить. А он не поехал за вами?

— Едва ли. Думаю, ему неизвестно, где я нахожусь. Правда, несколько раз мне кто-то звонил по ночам и сразу вешал трубку, но вряд ли это он. Все мои друзья поклялись, что не скажут ему, где я, а с Руфью и Чарльзом он незнаком. Он никогда не интересовался ни моей работой, ни моей карьерой. Я вообще сомневаюсь, знает ли он, что я в Англии… хотя вполне мог докопаться.

Ну все, решила Мэгги, необходимо менять тему разговора. Она чувствовала себя отвратительно: в ушах стоял звон, пол уходил из-под ног; цветные стекла крыши вращались над ее головой, словно в калейдоскопе; мышцы шеи свело — такое случалось с ней всегда, когда она подолгу думала о Билле. Психосоматическое расстройство — называет эти симптомы ее врач. Да ей-то не легче, как ни назови… Она попросила Люси рассказать о себе.

— Вы знаете, у меня тоже нет друзей, — начала Люси, помешивая ложечкой оставшуюся в чашке пену. — Я всегда была слишком стеснительной, даже когда училась в школе. Не могла придумать, о чем говорить с людьми. — Она помолчала и продолжала с улыбкой: — Моей жизни тоже не позавидуешь. Работа в банке. Дом! Забота о Терри. Мы уже год как женаты. Он не любит, когда я хожу куда-нибудь одна. Даже когда у меня выходной, как сегодня. Если он узнает… то припомнит мне это. — Она поглядела на часы и заволновалась. — Большое спасибо за кофе, Мэгги. Мне действительно надо идти. Нужно успеть на обратный автобус до того, как в школе кончатся занятия. Понимаете, Терри — учитель.

Теперь наступил черед Мэгги взять Люси за запястье и удержать ее от неожиданного и поспешного ухода.

— В чем дело, Люси? — спросила она.

Та, не ответив, отвела глаза в сторону.

— Люси?

— Ерунда, не обращайте внимания. А дело… дело в том же, о чем вы только что рассказывали, — закончила она почти шепотом и, собираясь уйти, внимательно оглядела галерею. — Я догадываюсь, о чем вы думаете, но сейчас не могу говорить об этом.

— Терри бьет вас?

— Нет. Нет, он не… понимаете… он очень строгий. Но это ради меня самой. — Она посмотрела в глаза Мэгги. — Вы меня не знаете. Я веду себя как своенравный ребенок, а Терри должен приучать меня к дисциплине.