«Всех убиенных помяни, Россия…»

* * *

Кто украл мою молодость, даже Не оставил следов у дверей? Я рассказывал Богу о краже, Я рассказывал людям о ней. Я на паперти бился о камни. Правды скоро не выскажет Бог. А людская неправда дала мне Перекопский полон да острог. И хожу я по черному свету, Никогда не бывав молодым. Небывалую молодость эту По следам догоняя чужим. Увели ее ночью из дому На семнадцатом, детском году. И по-вашему стал, по-седому, Глупый мальчик метаться в бреду. Были слухи — в остроге сгорела, Говорили — пошла по рукам… Всю грядущую жизнь до предела За года молодые отдам! Но безмолвен ваш мир отснявший. Кто ответит? В острожном краю Скачет выжженной степью укравший Неневестную юность мою. 1925

* * *

Законы тьмы неумолимы. Непререкаем хор судеб. Все та же гарь, все те же дымы. Все тот же выплаканный хлеб. Мне недруг стал единоверцем: Мы все, кто мог и кто не мог, Маячим выветренным сердцем На перекрестках всех дорог. Рука протянутая молит О капле солнца. Но сосуд Небесной милостыни пролит. Но близок нелукавый суд. Рука дающего скудеет: Полмира по миру пошло… И снова гарь, и вновь тускнеет Когда-то светлое чело. Сегодня лед дорожный ломок, Назавтра злая встанет пыль, Но так же жгуч ремень котомок И тяжек нищенский костыль. А были буйные услады И гордой молодости лет… Подайте жизни, Христа ради, Рыдающему у ворот! 1924

* * *

Брату Борису Не бойся, милый. Это я. Я ничего тебе не сделаю. Я только обовью тебя, Как саваном, печалью белою. Я только выну злую сталь Из ран запекшихся. Не странно ли: Еще свежа клинка эмаль. А ведь с тех пор три года канули. Поет ковыль. Струится тишь. Какой ты бледный стал и маленький! Все о семье своей грустишь И рвешься к ней из вечной спаленки? Не надо. В ночь ушла семья. Ты в дом войдешь, никем не встреченный. Не бойся, милый, это я Целую лоб твой искалеченный. 1923

* * *

Брату Николаю Мальчик кудрявый смеется лукаво. Смуглому мальчику весело, Что наконец-то на грудь ему слава Беленький крестик повесила. Бой отгремел. На груди донесенье Штабу дивизии. Гордыми лирами Строки звенят: бронепоезд в сражении Синими взят кирасирами. Липы да клевер. Упала с кургана Капля горячего олова. Мальчик вздохнул, покачнулся и странно Тронул ладонями голову. Словно искал эту пулю шальную. Вздрогнул весь. Стремя зазвякало. В клевер упал. И на грудь неживую Липа росою заплакала… Схоронили ль тебя — разве знаю? Разве знаю, где память твоя? Где годов твоих краткую стаю Задушила чужая земля? Все могилы родимые стерты. Никого, никого не найти… Белый витязь мой, братик мой мертвый, Ты в моей похоронен груди. Спи спокойно! В тоске без предела, В полыхающей болью любви Я несу твое детское тело, Как евангелие из крови. 1925

* * *

Сестрам моим, Нине и Надежде Одна догорела в Каире, Другая — на русских полях. Как много пылающих плах В бездомном воздвигнуто мире! Ни спеть, ни сказать о кострах, О муке на огненном пире. Слова на запекшейся лире В немой рассыпаются прах. Но знаю, но верю, что острый Терновый венец в темноте Ведет к осиянной черте Распятых на русском кресте, Что ангелы встретят вас, сестры, Во родине и во Христе. 1924

* * *

Братьям моим, Михаилу и Павлу Ты кровь их соберешь по капле, мама, И, зарыдав у Богоматери в ногах, Расскажешь, как зияла эта яма. Сынами вырытая в проклятых песках, Как пулемет на камне ждал угрюмо, И тот, в бушлате, звонко крикнул: «Что, начнем?» Как голый мальчик, чтоб уже не думать, Над ямой стал и горло проколол гвоздем. Как вырвал пьяный конвоир лопату Из рук сестры в косынке и сказал: «Ложись», Как сын твой старший гладил руки брату, Как стыла под ногами глинистая слизь. И плыл рассвет ноябрьский над туманом, И тополь чуть желтел в невидимом луче, И старый прапорщик во френче рваном, С чернильной звездочкой на сломанном плече, Вдруг начал петь — и эти бредовые Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе: Всех убиенных помяни, Россия, Егда приидеши во царствие Твое… 1925

* * *

Кипят года. В тоске смертельной, Захлебываясь на бегу, Кипят года. Твой крестик тельный В шкатулке крымской берегу. Всю ночь не спал ты. Дрожь рассвета Вошла в подвал, как злая гарь Костров неведомых, и где-то Зажгли неведомый фонарь, Когда, случайный брат по смерти, Сказал ты тихо у окна: «За мной пришли. Вот здесь, в конверте, Мой крест и адрес, где жена. Отдайте ей. Боюсь, что с грязью Смешают Господа они…» — И дал мне крест с славянской вязью, На нем — «Спаси и сохрани». Но не спасла, не сохранила Тебя рука судьбы хмельной. Сомкнула общая могила Свои ресницы над тобой… Кипят года в тоске смертельной, Захлебываясь на бегу. Спи белым сном! Твой крестик тельный До белой тризны сберегу. 1923

* * *

Умирают дни, и кажется: Прожитой не встанет прах. Но Христу вся жизнь расскажется. Сердце-ладонка развяжется На святых Его весах. Жизни наши будут взвешены. Кто-то с чаши золотой Будет брошен в пламень бешеный. Ты ль, хмельная? Я ль, повешенный Над Россией и тобой? 1925

* * *

Помните? Хаты да пашни. Луг да цветы, да река. В небе, как белые башни, Долго стоят облака. Утро. Пушистое сено Медом полно. У воды Мельница кашляет пеной, Пылью жемчужной руды. Помните? Вынырнул вечер, Неповторимый такой. Птиц многошумное вече, Споря, ушло на покой. Тени ползут, как улитки. В старом саду. В темноте Липы шуршат. У калитки Странник поет о Христе. Помните? Ночью колеса Ласково как-то бегут. Месяц прищурился косо На полувысохший пруд. Мышь пролетела ночная. Выплыл из темени мост, С неба посыпалась стая Кем-то встревоженных звезд…

* * *

Когда палящий день остынет И солнце упадет на дно, Когда с ночного неба хлынет Густое лунное вино, Я выйду к морю полночь встретить, Бродить у смуглых берегов, Береговые камни метить Иероглифами стихов. Маяк над городом усталым Откроет круглые глаза, Зеленый свет сбежит по скалам, Как изумрудная слеза. И брызнет полночь синей тишью. И заструится млечный мост… Я сердце маленькое вышью Большими крестиками звезд. И, опьяненный бредом лунным, Ее сиреневым вином, Ударю по забытым струнам Забытым сердцем, как смычком… 1924

* * *

Поток грохочущих событий, Мятежноносная руда Обуглит памятные нити, Соединявшие года. И все в улыбке прожитое, Надежд и песен хоровод В недосягаемом покое Невозвратимо отцветет. Из книги памяти ненужной Пустые выпадут листы, Но никогда, ни в буре вьюжной, Ни в зное, не увянешь ты. Изгиб бровей бессмертно-четкий, В тени ресниц зеленый жар, Твоей лукавящей походки Незабываемый угар… 1924

* * *

У царских врат икона странная — Глаза совсем твои. До темных плит резьба чеканная, Литые соловьи. Я к соловьиному подножию С мольбой не припаду. Похожая на Матерь Божию, Ты все равно в аду. Монах согбенный начал исповедь. Ему, как брату брат, В грехе покаюсь. Грех мой близко ведь, Ведь ты — у Царских Врат… Одной тебе служил я с младости, И вот, в чужой стране, Твой образ Всех Скорбящих Радости Я полюбил вдвойне. Ты не любила, ты лукавила. Ты захлебнулась тьмой… Глазам твоим свечу поставила Монашенка с сумой. Сменив калику перехожую, У Царских Врат стою. Христос, прости ее, похожую На Мать Твою! 1925

На Сайме

Чего здесь больше, капель или игл? Озерных брызг или сосновых хлопьев? Столетний бор, как стомачтовый бриг, Вонзился в небо тысячами кольев. Сбегают тени стрельчатой грядой На кудри волн по каменистым склонам, А лунный жар над розовой водой Приколот одуванчиком зеленым. Прозрачно дно. Озерные поля Расшиты желтыми шелками лилий. Глухой рыбак мурлычет у руля Про девушку, которую убили. В ночную воду весла уронив, Дремлю я, сердце уронив в былое. Плывет, весь в черном бархате, залив И все в огнях кольцо береговое. Проснулся ветер, вынырнул из трав, Над стаей туч взмахнул крылом незримым… И лунный одуванчик, задрожав, Рассыпался зеленоватым дымом. 1925

* * *

Ты брошен тоже, ты поймешь, В дурманы вглядываясь строже, Что счастье, если и не ложь, — На ложь мучительно похоже. Тот, первый, кто вином любви Уста раскрывшиеся нежил, Не слеп от нынешней крови И в нашей брошенности не жил. Тот, первый, в райском терему Лаская кроткую подругу, Не шел в хохочущую тьму По кем-то проклятому кругу. А мы идем. Над нами взгляд Безумия зажжен высоко. И каплет самый черный яд Из окровавленного ока. Что сердца легкая игра Тяжелому земному телу? Быть может, уж давно пора Мечту приговорить к расстрелу. А мы в безлюдье, в стужу, в дым Несем затравленность обетов, Мы, как Евангелие, чтим Бред сумасшедших и поэтов. И, вслушиваясь в злую ложь, Горим, с неоспоримым споря… Ты брошен тоже, ты поймешь, Что счастье выдумано с горя. 1924

* * *

Пели под окнами клены. Ночь отгорала. Струясь По полу, сгустком зеленым Лунная кровь запеклась. Ночь отгорала. В гостиной Не зажигали огней. Зло говорили и длинно О прожитом и о ней. Кто-то, чуть видимый в кресле, Долгий закончил рассказ Мудростью: «Женщина если Любит, то любит не вас». Падали розовым градом Искры пяти папирос. Кто-то, смеявшийся рядом, Бросил мне горький вопрос: «Вы разве счастливы? Разве Ваша любовь не в пыли?» Снова к сочащейся язве Душу мою поднесли. Я улыбнулся спокойно, Я не ответил ему, — Ибо роптать недостойно Мне, без конца твоему. 1925

* * *

Можно стать сумасшедшим от боли. Но нельзя ничего забыть. Я влачусь по земной юдоли, И за мною змеится нить. А на ней, на ладонке длинной, Завязала память узлы, Как печати доли полынной, Как печати недоли и мглы. Я и так четвертован новью, Нелегко теперь на земле. Для чего ж и прошлое кровью Истекает в каждом узле? Часто хочется бросить сердце, Память бросить в ночь и не жить. Но вползает тайною дверцей, Но пытает узлами нить. Если б кто-нибудь сжал ее, сузил, Оборвал, во тьму уроня, И в последний, терновый узел Завязал неживого меня!

* * *

Сегодня месяц совсем весенний — Туманный, близкий и молодой. Огромных сосен прямые тени Дрожат лилово над мостовой. Роятся тучи в седом просторе, В седом просторе плывут цветы. За дымкой улиц, я знаю, — море, За дальним морем, я знаю, — ты. Пустая площадь. На белой башне Двенадцать песен пропела медь. Туман все выше и все бесстрашней Бросает в небо седую сеть. Сегодня взоры — хмельное жало, Сегодня маем пьянит февраль. А ты мне сердце зацеловала И уронила в такую даль. 1923

Ревность

Спросила девочка тихо: «О чем ты, мальчик, грустишь?» За дверью — поле, гречиха И такая густая тишь. Колыхнулся и вспыхнул синее Над закрытой книгою взор. «Я грущу о сказочной фее, О царевне горных озер». Соловей вскрикнул напевно. Упала с ветки роса. «А какая она, царевна? И длинная у нее коса?» «У царевны глаза такие — Посмотрит и заманит в плен. А косы ее — золотые. Золотая волна до колен». И сказала крошка, играя Черной косичкой своей: «…Тоже… радость большая — В рыжих влюбляться фей!» 1925

В поезде

Мощный, гулкий, неустанный, Утоли мою печаль, Унеси в такие страны, Где минувшего не жаль, Где бесстрастно бродят светы Мертвых лет и мертвых лун, Где бессмертно спят поэты В гамаках из звездных струн, Вьются версты. Версты пляшут Хороводами столбов. Острой проволокой пашут Неживую землю мхов. Все равно, никто не встанет, Не проснется. Все равно. Только горький вздох заглянет В задрожавшее окно, Да напомнит сад старинный, Синий вечер, яблонь шум, Да простор, да взлет орлиный В небе плавающих дум… Мощный, блещущий, железный, Вырви рельс двойную сталь, Брось меня в такие бездны, Где минувшего не жаль…

Закат

Декабрьский вечер синь и матов. Беззвездно в горнем терему. Таких медлительных закатов Еще не снилось никому. Глаза ночные сжаты плотно, Чуть брызжет смуглый их огонь, Как будто черные полотна Колеблет робкая ладонь. Поют снега. Покорной лыжей Черчу немудрые следы. Все строже север мой, все ближе Столетьем скованные льды. Бегу по сказочной поляне, Где кроток чей-то бедный крест, Где снег нетронутый желанней Всех нецелованных невест. Мне самому мой бег неведом. Люблю бескрайности пустынь. Цветет закат. За лыжным следом Следит серебряная синь. Недвижна белая громада Снегов в узорчатой резьбе… Вчера мне снилось, что не надо Так много плакать о тебе… 1924

* * *

Пять лет, пять долгих терний Прошло с тех гиблых пор, Когда туман вечерний Запорошил твой взор. Свершилось. Брызнул третий, Рыдающий звонок. Пять лет я слезы эти Остановить не мог. Вагон качнулся зыбко. Ты рядом шла в пыли. Смертельною улыбкой Глаза твои цвели. Над станцией вязали Туманы кружева. Над станцией дрожали Прощальные слова. Колес тугие стоны Слились в одну струю. Перекрестив вагоны, Ты крикнула: «Люблю»… Ты крикнула: «Не надо!.. Придут — умрем вдвоем»… И пролитой лампадой Погасла за холмом… Пять лет, пять долгих пыток Прошло. И ты прошла. Любви и веры свиток Ты смехом залила. 1925

* * *

И канарейки, и герани, И ситец розовый в окне, И скрип в клеенчатом диване, И «Остров мертвых» на стене; И смех жеманный, и румянец Поповны в платье голубом, И самовара медный глянец, И «Нивы» прошлогодней том; И грохот зимних воскресений, И бант в каштановой косе, И вальс в три па под «Сон осенний», И стукалку на монпансье, — Всю эту заросль вековую Безумно вырубленных лет. Я — каждой мыслею целуя России вытоптанный след, — Как детства дальнего цветенье, Как сада Божьего росу, Как матери благословенье, В душе расстрелянной несу. И чем отвратней, чем обманней Дни нынешние, тем родней Мне правда мертвая гераней, Сиянье вырубленных дней. 1925

* * *

Я отгорел, погаснешь ты. Мы оба скоро будем правыми В чаду житейской суеты С ее голгофными забавами. Прости… размыты строки вновь… Есть у меня смешная заповедь: Стихи к тебе, как и любовь, Слезами длинными закапывать… 1924

* * *

И смеялось когда-то, и сладко Было жить, ни о чем не моля, И шептала мне сказки украдкой Наша старая няня — земля. И любил я, и верил, и снами Несказанными жил наяву, И прозрачными плакал стихами В золотую от солнца траву… Пьяный хам, нескончаемой тризной Затемнивший души моей синь, Будь ты проклят и ныне, и присно, И во веки веков, аминь!

Невозвратное

Carte postale[26]

Тихо в сосновом бору. Солнце горит в вышине. Золотом блещет песок… Милый, я скоро умру, Грудь моя вечно в огне, Вечно в крови мой платок… Холодно что-то… Пойду В дом… Не запачкать бы вновь Кровью балконных перил… Милый, я завтра уйду, К Богу… Забудь эту кровь Так, как меня ты забыл. 1918

Проза

Как это быстро все свершилось: Пришла, любила и ушла. Но долго-долго еще снилась Неверных глаз пустая мгла, Объятий бешеные кольца И губ отравное вино, И смех грудного колокольца, Какого небу не дано… Теперь и сны ушли. Безлюдно В душе, оставленной Тобой. Не жди легенды безрассудной, Не надо сказки огневой… И только в память мне вонзилось Недоуменье, как стрела: Как это быстро все свершилось — Пришла, любила и ушла! Крым, 1920

Терцины

Свистят ли змеи скудных толп: Увит ли бешенством ненастным Мечты александрийский столп, — Покорный заповедям властным, Безумных грез безумный паж, Я путешествую в прекрасном. Озера солнц и лунный пляж И твердь земли связал мой посох Коврами небывалых пряж. Я свет зажег в подземных росах, Я целовал девичий лик С цветным цветком в багряных косах, Я слышал рыб свирельный крик, Я видел, как в очах вселенной Струился смутный мой двойник. Все человеческое — тленно. Нетленна райская стрела Мечты, летящей песнопенно. И пусть бескрылая хула Ведет бескрылых шагом властным! — Сияя заревом крыла, Я путешествую в прекрасном.

* * *

В пути томительном и длинном, Влачась по торжищам земным, Хоть на минуту стать невинным, Хоть на минуту стать простым. Хоть краткий миг увидеть Бога, Хоть гневную услышать речь, Хоть мимиходом у порога Чертога Божьего прилечь! А там пускай затмится пылью Святая божия трава И гневная глумится былью Ожесточенная толпа. 1921

* * *

Когда в товарищах согласья нет, На лад их дело не пойдет, И выйдет из него не дело, только… речи На генуэзской встрече. В апреле, в нынешнем году, Ллойд Джордж, Чичерин и Барту Везти с Россией воз взялись И в конференцию впряглись… Поклажа бы для них казалась и легка, Да прет Чичерин в облака Ловить всемирную «свободу», Барту все пятится в Версаль (Долгов и репараций жаль!), Ллойд-Джордж же тянет в нефть — не в воду! Кто виноват, кто прав — судить не нам, Да только воз и ныне там! г. Гельсингфорс

* * *

Я любил целовать Ваши хрупкие пальчики, Когда нежил их розовый солнечный свет, И смотрел, как веселые, светлые мальчики В Ваших взорах танцуют любви менуэт. Я любил целовать Ваши губы пурпурные, Зажигая их ночью пожаром крови, И в безмолвии слушать, как мальчики бурные В Вашем сердце танцуют мазурку любви… Ваших губ лепестки, Ваши хрупкие пальчики, Жемчуг нашей любви — растоптала судьба… И душе моей снятся печальные мальчики, В Ваших слезах застывшие в траурном па…[27]

России

Вся ты нынче грязная, дикая и темная. Грудь твоя заплевана. Сорван крест в толпе. Почему ж упорно так жизнь наша бездомная Рвется к тебе, мечется, бредит о тебе?! Бич безумья красного иглами железными Выколол глаза твои, одурманил ум. И поешь ты, пляшешь ты, ты кружишь над безднами, Заметая косами вихри пьяных дум. Каждый шаг твой к пропасти на чужбине слышен нам, Смех твой святотатственный — как пощечин град. В душу нашу, ждущую в трепете обиженном, Смотрит твой невидящий, твой плюющий взгляд… Почему ж мы молимся о тебе, к подножию, Трупами покрытому, горестно склонясь? Как невесту белую, как невесту Божию Ждем тебя и верим мы в кровь твою и грязь?! 1922

* * *

В этом городе железа и огня, В этом городе задымленного дня, Жизнь, тяжелыми доспехами звеня, Оглушила злыми смехами меня. Как мне жить среди одетых в камень душ, Мне — влюбленному в березовую глушь? Как найти в чаду гниющих луж Солнца южного живительную сушь? Я принес из неразбуженной страны Капли рос с цветов ковыльной целины, Лепет роз, лучи ленивые луны, Мельниц скрип в плену бессильной тишины… Все обуглил этот город и обнес Сетью проволок и каменных полос. Как мне жить в пучине грозных гроз, Мне — влюбленному в безмолвие берез?! Петербург, 1922

* * *

Никто не вышел ночью темной, Не вспыхнул мутный глаз окна Зрачком свечи, когда бездомно К Тебе сегодня постучалась Твоя двадцатая весна. Никто не вышел. Оставалась Глухой заржавленная дверь. Будить ли мрак ты побоялась, Иль было в жизни слишком много Весной принесенных потерь? Снег талый капал с крыш, и строго Считала капли тишина. Подснежник бросив у порога, Ушла с заплаканной улыбкой Твоя двадцатая весна. Петербург, 1922

Новый год

Никакие метели не в силах Опрокинуть трехцветных лампад, Что зажег я на дальних могилах, Совершая прощальный обряд. Не заставят бичи никакие, Никакая бездонная мгла Ни сказать, ни шепнуть, что Россия В пытках вражьих сгорела дотла. Исходив по ненастным дорогам Всю бескрайнюю землю мою, Я не верю смертельным тревогам, Похоронных псалмов не пою. В городах, ураганами смятых, В пепелищах разрушенных сел Столько сил, столько всходов богатых, Столько тайной я, жизни нашел. И такой неустанною верой Обожгла меня пленная Русь, Что я к Вашей унылости серой Никогда, никогда не склонюсь! Никогда примирения плесень Не заржавит призыва во мне, Не забуду победных я песен, Потому что в любимой стране, Задыхаясь в темничных оградах, Я прочел, я не мог не прочесть Даже в детских прощающих взглядах Грозовую, недетскую месть. Вот зачем в эту полную тайны Новогоднюю ночь я, чужой И далекий для вас, и случайный, Говорю Вам: крепитесь! Домой Мы пойдем! Мы придем и увидим Белый день. Мы полюбим, простим Все, что горестно мы ненавидим, Все, что в мертвой улыбке храним. Вот зачем, задыхаясь в оградах Непушистых, нерусских снегов, Я сегодня в трехцветных лампадах Зажигаю грядущую новь. Вот зачем я не верю, а знаю, Что не надо ни слез, ни забот. Что нас к нежно любимому Краю Новый год по цветам поведет! 1922

Сонет

О, этот бег последних лет, Нас напоивший смрадным гноем… Какими радостями смоем С души своей печалей след? Когда грядущее покоем Сотрет тревогу острых бед, Как на забытый нами свет Глаза ослепшие откроем? Не стынет жертвенная кровь. К России гневная любовь Проклятьем иссушила губы. К граниту чуждых берегов Пяти расстрелянных годов Плывут пугающие трупы… 1922

Ты

Разве это Ты? Ты — осколок мечты, Ты — печать прожитого, Ты — фантом, Ты — след Миллионов столетий, бесчисленных лет, Мимолетных падений и вечных побед… У истоков миров Из лианных лесов Ты с зарей выбегала на девственный луг И плясала, нагая, и в пляшущий круг Соловьиною песнью сзывала подруг, Вся из бурь и огня… И, быть может, в меня, Загорелого юношу в шкуре из коз, Шаловливо бросала гирляндами роз И зовущими взглядами — стрелами грез.

* * *

Сквозь бессмертье времен Тебя знал Вавилон, Тебя знали Афины, и Рим Тебя знал… У фонтана, в тени голубых опахал Светом неба вечернего лик Твой сиял И… погас, и поник — В этот час, в этот миг Я прошел мимо трона в хитоне жреца И, проникнув в альков заповедный дворца, Твое тело ласкал без конца, без конца.

* * *

Из окошек резных, В петушках золотых, Ты глядела в жемчужном кокошнике в сад, Где баян молодой жег любовью твой взгляд И настраивал гусли на праздничный лад. Из боярских затвор К устью Волги, в шатер, Я увез Тебя ночью на верном коне. Ты шептала: «Люблю», прижимаясь ко мне, Ты казалась русалкой при бледной луне… И вот вновь Ты — моя… Новый след затая, Я таю еще глубже былые следы. Разве Ты — это Ты? Ты — звено красоты Из цепи неразрывной бессмертной мечты. 1922

Chanson triste[28]

Маме Жизнь ли бродяжья обидела, Вышел ли в злую пору… Если б ты, мама, увидела, Как я озяб на ветру! Знаю, что скоро измочится Ливнем ночным у меня Стылая кровь, но ведь хочется, Все-таки хочется дня. Много не надо. Не вынести. И все равно не вернуть. Только бы в этой пустынности Вспомнить заветренный путь, Только б прийти незамеченным В бледные сумерки, мать, Сердцем, совсем искалеченным, В пальцах твоих задрожать. Только б глазами тяжелыми Тихо упасть на поля, Где золотистыми пчелами Жизнь прожужжала моя, Где тишина сероокая Мертвый баюкает дом… Если б ты знала, далекая, Как я исхлестан дождем! Петроград, 1922

Колыбельная

Брату Николаю Тихо так. Пустынно. Звездно. Степь нахмуренная спит, Вся в снегах. В ночи морозной Где-то филин ворожит. Над твоей святой могилой Я один, как страж, стою… Спи, мой мальчик милый, Баюшки-баю!.. Я пришел из дымной дали, В день твой памятный принес Крест надгробный, что связали Мы тебе из крупных слез. На чужбине распростертый, Ты под ним — в родном краю… Спи, мой братик мертвый, Баюшки-баю… В час, когда над миром будет Снова слышен Божий шаг, Бог про верных не забудет; Бог придет в наш синий мрак, Скажет властно вам: проснитесь! Уведет в семью Свою… Спи ж, мой белый витязь, Баюшки-баю… 1922

Невозвратное

Даже в слове, в самом слове «невозвратное», Полном девичьей, слегка наивной нежности, Есть какое-то необычайно внятное, Тихо плачущее чувство безнадежности. В нем, как странники в раскольничьей обители, Притаились обманувшиеся дни мои, Чью молитву так кощунственно обидели Новых верований дни неудержимые. В ночь бессонную я сам себя баюкаю, Сам себе шепчу тихонько: «невозвратное»… И встает вдруг что-то с сладкой мукою Одному мне дорогое и понятное… 1922

* * *

Все медленнее караваны На запад вышедших годов, Все тяжелей их груз нежданный, Все чаще на гребне песков Я в сердце впрыскиваю пряный, Тягучий кокаин стихов. О, капли звонкие отравы, О, певчие мои слова! Когда вас в выжженные травы Бросает сердца тетива, — Как ласков шум песчаной лавы, Какая в мире синева! Оазис. Блещет над шатрами Звездами затканный шатер. Родник хрустальными губами Ведет о прошлом разговор С уставшими идти годами. Цветет под пальмами костер. Не потому ль с недавних пор Я даже думаю стихами? 1922

* * *

Какая радость — любить бессвязно! Какая радость — любить до слез! Смотри — над жизнью глухой и грязной Качаю стаю бессмертных роз! Смотри — на горестных скрижалях, Через горящий взором стих О заплясавших вдруг печалях, О наших далях золотых. Смотри — взлетев над миром дымным, В поляну синюю мою Вбиваю я с победным гимном Пять новых звезд моих: люблю. 24 июня 1923

* * *

Ты ушла в ненавидимый дом, Не для нас было брачное шествие. Мы во тьму уходили вдвоем — Я и мое сумасшествие. Рассветало бессмертье светло Над моими проклятьями кроткими. Я любил тебя нежно и зло Перезванивал скорбными четками. 26 июня 1923

* * *

Падай! Суровыми жатвами Срезывай всходы стыда. Глума над лучшими клятвами Я не прощу никогда. Пусть над тобой окровавленный Бич измывается. Пусть! — В сердце моем обезглавлены Жалость. И нежность. И грусть. 26 июня 1923

* * *

До поезда одиннадцать минут… А я хочу на ласковый Стакуден, Где лампы свет лазурно-изумруден, Где только Ты и краткий наш уют… Минутной стрелки выпрямленный жгут Повис над сердцем моим грозно. Хочу к Тебе, но стрелка шепчет: поздно — До поезда одиннадцать минут… 1923

* * *

Мы все свершаем жуткий круг, Во тьме начертанный не нами. Лишь тот, кто легок и упруг, Пройдет, не сломленный годами. О, будь же легкой, как крыло, Упругой будь, как сгибы стали, Чтоб ты сгорать могла светло, Когда зажгутся наши дали!..

Кто?

Заблудившись в крови, я никак не пойму, Кто нас бросил в бездонную тьму? И за что мы — вдали от родимой земли, Где мятежные молнии нас оплели, И зачем наших буйных надежд корабли В безнадежность плыли, уплыли? Опустись в глубину проклинающих дум! Как метель, как буран, как самум, Острой пеной взрывая покорное дно, В ней горит не сгорая проклятье одно: …Полюби эту тьму. Все равно, все равно — Ничего вам свершить не дано!.. И, забыв свой порыв, свою горечь, свой гнев, На бездольных кострах отгорев, В злую ночь, где хохочет невидимый враг, Мы несем свой обугленный муками стяг, И… никак не поймем, не поймем мы никак — Кто нас бросил в заплаканный мрак! 1923

* * *