Помоги проекту - поделись книгой:
Таким было начало, а финал последовал незамедлительно. Потому что не успел кончиться вечер, как он уже был безумно влюблен, хотя никогда еще накопленная в нем ненависть ко всем девушкам не жгла его с такой силой. Каждая девушка, встреченная им в тот вечер в казино, вызывала у него отвращение. Худшие из худших, думал он, презирая их всем сердцем и пряча презрение за улыбкой. Он танцевал с ними, когда не удавалось потанцевать с Филис, отрабатывая на них всевозможные приемы модного ухаживания и ненавидя их при этом. Он брал их руки в свои и ненавидел эти хорошенькие ручки, с красными ногтями. Но это натолкнуло его на мысли о руках Филис. Надо было обязательно посмотреть на них при первой же возможности. В маленькой нише, где он пережидал танец рядом с другой девушкой, он холодно поцеловал эту девушку, когда она наклонилась к нему для поцелуя. В этих поцелуях ничего не было — для него не было ничего. Он украдкой вытер губы, делая вид, что утирает лицо платком. Он ненавидел помаду. Губы Филис — он стал думать о ее губах.
Так все и завертелось. Однажды начав думать о подобных вещах, он уже не мог остановиться, а весеннее солнышко день ото дня подгоняло его. Кроме того, она ведь должна была уехать снова. Ему следовало поторопиться. Он выпросил у отца отпуск и начал ежедневную осаду, с применением всей своей техники. В конце концов, она была современной девушкой, и ей, быть может, нравилась вся эта мишура. Он посылал ей цветы и конфеты, запасался книжными новинками и являлся к ней с ними под мышкой, в общем, без подарка он не приходил.
Но ведь эти подарки они должны были что-то значить. Он вглядывался в нее, чтобы понять, значат ли они что-нибудь для нее. «Любишь конфеты, детка?» — небрежно спрашивал он, вручая ей пятифунтовую коробку с иностранными шоколадными конфетами. Ее лицо как будто чуть вытянулось. Но в голосе прозвучало достаточно энтузиазма: «О, как шикарно, Дейв!» — отвечала она. Они говорили почти всегда по-английски: оба учились в американских университетах и разговаривали в принятой там манере. «Ты уверена, что они тебе нравятся?» — допытывался он. «Я их просто обожаю», — отвечала она. Он пристально смотрел на нее. Она говорила так же, как все они, но казалось, что это чужой для нее язык. Она открывала коробку и весело восклицала: «Какая прелесть! Очень мило!» И ставила коробку на стол.
Да, он использовал всю технику ухаживания, весь современный набор приемов, который они применяли друг к другу. Он вывозил ее всюду — на танцы, в театр, и она охотно шла с ним. В такси он держал ее за руку, а однажды обхватил за плечи и поцеловал бы, если бы она не наклонила быстро голову, так что его губы коснулись ее щеки, а не рта. Все-таки он собирался вложить в поцелуй больше чувства, чем бывало прежде в аналогичных ситуациях. Но, потерпев неудачу, он не захотел повторить попытку. Ее щека была совсем холодной. Руку она не отнимала, но ее ладонь была такой бесчувственной, что он бы ее отпустил, если бы это не было невежливо.
И, тем не менее, он любил ее все больше. Любил потому, что не мог достучаться до нее. Она не отвергала его, никогда его не отталкивала. Она принимала участие во всех его затеях и никогда ни от чего не отказывалась. Если он брал ее за руку, она немного склонялась к нему — она не придерживалась старомодных правил. Но на этом все кончалось. Проделывая все это, она словно отвечала заученный урок. Для нее это тоже были технические приемы. Для них обоих это была одна только техника любви. Ему хотелось, чтобы она знала, что он любит ее, но у него не было других слов, чтобы сказать об этом, как только эти: «Я без ума от тебя, детка», — говорил он. «Да, я тоже без ума от тебя», — вежливо отвечала она, и у него холодело на сердце.
Дни уходили, дни короткого месяца, отведенного ему, а он все не мог прорваться сквозь эту стену из современных приемов. Как-то поздно вечером после танцев у дверей ее дома он наклонился к ней: «Поцелуй меня на прощание, Филис!»
«Конечно», — с готовностью откликнулась она и легко коснулась бестрепетными губами его щеки.
Все было напрасно. Они становились не ближе, а дальше. Слова и прикосновения только отталкивали их друг от друга. Он не знал, что делать, и от этого продолжал все то же.
И только в день накануне ее отъезда они неожиданно открылись друг для друга. Они опять танцевали в казино, вплотную, тесно обнявшись, как вдруг она остановилась, высвободилась из его рук и взглянула ему в лицо.
«Тебе это в самом деле нравится?» — спросила она. Он опешил. Ее голос изменился, стал мягче, глубже. Она говорила по-китайски, на их родном языке! Почему они никогда не разговаривали по-китайски? Была какая-то пустая отговорка… разные диалекты… Она была родом не из Шанхая — ее семья приехала с севера. Говорить по-английски было модно, и они делали вид, что и легче. Ерунда. Он прекрасно понимал ее китайский. Он внимательно смотрел на нее. Безвкусный танцевальный зал исчез. «Нет, мне это совсем не нравится, — ответил он. — Я не могу описать тебе, насколько мне это не нравится».
«Тогда давай уйдем отсюда», — просто сказала она.
Она была совсем не похожа на ту себя, которую он знал. В машине она держалась с такой сдержанностью и достоинством, что ему и в голову не пришло взять ее за руку. Но именно так, не касаясь ее руки, он чувствовал себя ближе к ней. У двери ее дома он остановился в нерешительности. Но она сказала: «Может быть, ты зайдешь? Думаю, нам надо поговорить».
«Мне очень многое надо сказать», — ответил он.
Казалось, что они не разговаривали друг с другом никогда. Все эти глупые иностранные слова, которыми они обменивались, не выражали ничего. Теперь слова скапливались на языке, просясь наружу, их собственные слова. Все еще только предстояло сказать. Она села на крытый шелком диван, он на стул рядом. Она посмотрела на него, потом обвела взглядом комнату. «Мне здесь ничего не нравится, — сказала она, делая жест рукой. — Ты совсем не знаешь меня. Ты даже не знаешь, как меня на самом деле зовут. Я совсем не такая, какой ты меня видел. Теперь, когда я уезжаю, я хочу, чтобы ты знал, что я очень старомодна. Весь этот месяц с тобой я делала вещи, которые ненавижу. Лучше тебе знать об этом. Я не люблю танцевать. Мне не нравятся иностранные конфеты. Я не люблю целоваться. Мне становится просто плохо, когда я должна поцеловать кого-нибудь или когда я чувствую чьи-то губы на своем лице или руке даже твои мне неприятны».
«Подожди, — перебил он. — Теперь я понимаю, я все время чувствовал это. Я понимаю, почему между нами никогда не возникало близости. Но зачем тогда ты ходила со мной на танцы, зачем позволяла целовать себя? Если бы ты сказала, что тебе это неприятно, я бы не вел себя так».
Она опустила голову и смотрела на свои стиснутые руки, лежавшие на коленях. Потом робко ответила: «Я думала, что тебе нравятся все эти иностранные штучки, а мне хотелось нравиться тебе. Я думала, что если откажусь, то ты… можешь больше не прийти». Последние слова она произнесла совсем тихим голосом.
«Как же тебя зовут?» — требовательно спросил он.
«Мин Син — Сияющее Солнце», — сказала она.
«А меня Юн Ань — Отважный Мир», — сказал он.
Минуту они молчали.
Потом он опять заговорил. Он подался вперед на своем стуле: «Ты хочешь сказать — ты действительно хочешь сказать, что предпочитаешь больше все наше?»
«Намного, намного больше», — неуверенно проговорила она.
«Тебе не хотелось бы иметь такой дом?» — настойчиво выспрашивал он.
«Нет», — слабым голосом сказала она.
«И танцы не нравятся, и катание на машине — все то, чем женщины занимаются целыми днями?»
«Нет».
«Тогда нам больше не нужно тратить время таким образом», — помолчав, сказал он.
«Больше не нужно», — повторила она.
Он помолчал еще. «Я тоже не люблю целоваться», — объявил он.
«Тогда давай больше никогда не целоваться», — предложила она.
«А разговаривать будем на нашем родном языке, я сниму все эти заграничные тряпки и снова надену халат, и мы будем жить, как велит старая добрая традиция, и я буду курить кальян».
«А я больше никогда в жизни не надену кожаные туфли, — сказала она. — И никогда не буду есть масло, которое ненавижу, и вообще никакой иностранной пищи, у нас на столе будут пиалы и палочки, и в моем доме будет дворик и никаких лестниц, и я хочу много детей».
Он видел все то, о чем она говорила, дом и двор, домашний очаг, их родное и кровное и их самих, какими они хотят быть. Слова сами полились у него с языка: «Ты выйдешь за меня замуж? Будем ли мы…» Он запнулся. Поднялся и с решительным видом встал перед ней. «Нет, не так, — сказал он. — Госпожа Фан, мой отец направит вашему отцу письмо. Оно скоро придет — я сейчас…» Он был уже у двери и обернулся к ней. Она поднялась, поклонилась и осталась стоять, глядя на него, пробудившаяся, теплая, как роза. Вот так впервые он увидел ее. Такая она была настоящая чудесная, живое существо одной с ним крови. Они вырастят цветы лотоса у себя в пруду, у них будет своя бамбуковая роща, и летом они будут читать там стихи — старинные четверостишия. Ему всегда хотелось иметь для этого время.
«Вы уходите, господин Лин?» — она произнесла старинную формулу прощания.
Слова прозвучали так нежно, что ноги сами внесли его обратно. Но он вовремя спохватился. «С иностранными манерами покончено», — твердо сказал он. Он вышел в холл, но, не удержавшись, снова заглянул в дверь. Она тихо сидела на диване, сложив маленькие руки и аккуратно составив маленькие ножки, — так, наверное, сидела его мать в пору своего девичества. Она смотрела прямо перед собой и видела — он знал это — дом, дворик и множество детишек, весь этот надежный старый уклад жизни. Она ждала его, такая красивая, прелестная… «По крайней мере, пока покончено», — поправил он себя, торопясь к выходу.
ДОМАШНЯЯ ДЕВОЧКА
«Мой мама не рюбит так темуно», — сказала Эцу.
Она взглянула вверх, высоко вверх, на длинного американца, с которым шла сейчас по улице своего родного городка. В этом городке она прожила всю жизнь, но он стал не похож на себя с тех пор, как в нем появились американцы[2]. Никто толком не знал, как теперь быть, но все очень старались угодить завоевателям. Эцу держалась совершенно прямо в кольце руки Теда. Она называла его Тэду.
«Ты отдашь маме этот шоколад, и она будет довольна», — ответил Тед. Он сжал ее крепче. Здоровенный оби, который она носила, ужасно мешал.
«Сняла бы ты со спины эту диванную подушку», — недовольно проговорил он.
Она засмеялась. Это означало, как он знал по опыту, что она не поняла сказанного, и он полез в карман за словарем.
«Сядь», — велел он. Они дошли до парка, где была скамейка. Она послушно села, и у него освободилась рука. Он посмотрел слова «диван» и «подушка» и ткнул пальцем в ее шелковый оби. Она кивнула.
«А-га, Тэду», — сказала она. Потом лицо ее стало серьезным. «Нет», — отчетливо произнесла она. И для большей убедительности потрясла головой. «Нет», — повторила она.
Это было первое английское слово, которое она выучила и которое чаще всего употребляла с Тедом. Он сразу понял, что означает ее серьезный вид. Она решила, что он предложил ей что-то неподобающее. Он посмотрел на нее в раздумье.
«Слушай, детка, я не собирался раздевать тебя, только снять эту диванную подушку. Можно ведь подпоясаться тесемкой или еще чем-нибудь, а?»
Он порылся в карманах и выудил тесемочку. Ею была перевязана коробка с печеньем, которое испекла и прислала ему Сью. Сью была его самой лучшей девчонкой в Плейнфилде, штат Нью-Джерси, в его родном городе. Тесемка была отличная, и он сохранил се. Теперь он просунул руку за спину Эцу и продемонстрировал, как обращаться с тесемкой. Она пришла в ужас.
«Нет, нет, Тэду!» — произнесла она с такой силой, что он отступил, сунул руки в карманы и мрачно уставился на траву. А Эцу осталась сидеть в своей изящной позе, поглядывая уголками своих длинных глаз на него. Она была очень хорошенькая, маленькая и хрупкая, с овальным личиком и черными нежными глазами. Но самым прелестным на лице был рот. Тед частенько и подолгу разглядывал его оценивающим взглядом. Она ни разу не позволила поцеловать себя. Он делал попытки — со словарем и без, но она только повторяла: «Нет, нет. Тэду».
Не то чтобы все японские девушки отказывались целоваться. Ребята рассказывали, что многие были совсем не прочь, стоило им только показать, как эго делается. Но Эцу не позволяла показывать себе что-нибудь. Он уже не однажды решал бросить ее и найти себе более сговорчивую девушку. Но другие не были такими хорошенькими. А кроме того, в ней и в ее семье было что-то очень домашнее. Он всегда заходил за ней домой, и ее родители мельтешили вокруг с таким беспокойством, как настоящие американцы. Она была старшей в семье, и они прямо тряслись над ней, это было видно. Имелись еще две девочки и мальчик все моложе ее.
«Ладно, черт с ней», — вслух произнес он.
Эцу засмеялась и повела рукой в сторону оленя, который с надеждой приблизился к ним. В парке было полно оленей. Даже во время войны их берегли и кормили.
Поговаривали, конечно, о том, чтобы их съесть, но никто не мог решиться убить священного оленя.
«Голоден. Давуно хочет», — сказала она. Изучение словаря шло на пользу ее английскому.
Тед ухмыльнулся. «Ну-ка, скажи: «Давуно хочешь?»
«Давуно хочешь?» — послушно повторила она.
«Давно, очень», — сказал Тед. Он взял ее маленькую руку и поднес к губам. Это она позволяла. Предварительно она обсудила это дома, Отец с Матерью слушали ее с изумлением. Все, что касалось американца, она обсуждала с ними по вечерам, возвращаясь с прогулок, когда дети уже были в постелях.
«Он кусает твою руку?» — с ужасом спрашивала Мать.
«Нет, он никогда не делает мне больно», — сказала Эцу. Она почувствовала нежность при мысли о нем. «Он совсем не делает мне больно, повторила она. — Он даже поддерживает меня под руку, когда мы переходим улицу».
Отец и Мать переглянулись.
«Ты уверена, что у него на уме нет ничего неподобающего?» — со стеснением выговорила Мать. Эцу смотрела на них ясными глазами, полная готовности рассказать им все. Как-никак она попала в странное положение, ей угрожала опасность, но какая она не знала.
«Он хотел приложить свой рот к моему», — сообщила она.
Родители в ужасе отвели взгляд.
«Я запрещаю это», — твердо сказал Отец.
«Во рту микробы», — пояснила Мать.
«Обещай мне, что ты этого никогда не допустишь», — приказал Отец, и она обещала.
«А как тогда с рукой?» — спросила она.
Они обсудили и руку, и после долгого совещания Отец с Матерью сошлись на том, что руку иногда можно давать если это поможет избежать рта. Но если рука повлечет за собой рот, то давать ее не следует. Поскольку сейчас Тед был недоволен ею из-за оби, то она позволила взять ее руку.
Олень с надеждой глядел на них.
«Он думает, ты ешь моя рука», — с удивлением сказала Эцу.
Тед рассмеялся. «Убей меня Бог!» — воскликнул он. Он даже забыл, что целует ее руку. Теперь этот поцелуй превратился в игру с оленем. Он опустил ее руку. Видя это, олень побрел прочь. Когда он оглянулся, Тед схватил ее руку и опять поднес к губам. Олень галопом примчался обратно. Они рассмеялись и забыли, что минуту назад он сердился, а она была испугана.
«Хорошо соображает, — сказал Тед. — За это я куплю ему что-нибудь поесть».
Они поднялись, и олень по-собачьи потрусил за ними следом, как только понял, что они направляются к торговцу, продававшему бобовые лепешки для оленей. Тед купил целый пакет, они уселись на траву, и он начал скармливать оленю лепешки, одну за другой, а Эцу с восторгом смотрела на них обоих. Но от этого зрелища ее неизменное чувство голода стало еще острее.
«Покоруми меня, Тэду, пожаруйсута», — робко попросила она.
Он дал ей лепешку, и она проглотила ее, не жуя. Тед внимательно смотрел на нее.
«Вкусная?» — спросил он.
«Немуного да», — ответила она.
Он положил пакет и наклонился к ней. «Черт побери… — начал он. — Слушай, ты, может, хочешь есть, Этти?»
«Немуного да», — подтвердила она.
Отец и Мать оба велели ей не принимать от него еду, то есть настоящую еду. Чай и конфеты она могла брать, но ничего более. Стоит мужчине начать кормить женщину, как он будет считать, что она принадлежит ему — так они говорили.
«Ты понимаешь, что не можешь принадлежать американцу», — твердо сказал Отец. Для японца Отец был высоким мужчиной. У него был глухой печальный голос и печальные глаза. Никто из детей не смел ослушаться его. Он продолжил, и его голос опустился на ноту ниже: «Американцы — наши завоеватели, и мы должны быть с ними учтивы. Но учтивость не означает, что мы должны отдавать им наших женщин».
«Лучше мне видеть Эцу мертвой», — сказала Мать. Она была крохотная и худенькая, как воробышек зимой.
Взаимоотношения американцев с женщинами стали проблемой для городка. В первые же двадцать четыре часа стало ясно, что американцы привыкли проводить время с женщинами и изменять этой привычке не собираются. Некоторые при этом рассчитывали еще на кое-что. По всему городку обеспокоенные отцы и матери обсуждали эту проблему. Американцы не видели разницы, принципиальной разницы между домашними девочками и всякими прочими. «Прочая» девушка могла не возражать, если сзади к ней подходил американец, обхватывал ее рукой и вытаскивал свой словарь. Она и сама давно уже успела обзавестись словарем. Но домашняя девочка кричала и бежала без оглядки, если американец пытался обнять ее. Американец, правда, всегда бежал следом и пытался ее успокоить, но это приводило девушку в еще большую панику. Тед тоже побежал за Эцу, и ее спасло только то, что их дом был поблизости от рынка, где она покупала провизию. Когда на следующий день она собралась выйти на улицу, Тед уже поджидал ее. Она сразу увидела его, захлопнула калитку и побежала в дом говорить родителям. На переговоры с американцем они отправились все вместе, однако вести их было затруднительно, поскольку Мать английского языка не знала, а Отец за время, прошедшее с объявления Императором капитуляции[3], успел выучить по словарю не так много слов. Тед решил, что они говорят с ним по-японски; оба — и Тед, и Отец — пользовались словарями, чтобы достичь взаимопонимания.
«Я понял, — наконец сказал Тед. — Вы хотите сказать, что она хорошая девушка».
Отец засветился лучезарной улыбкой.
«Не возражаете, если я иногда с ней пройдусь?» — спросил Тед.
«Нет. Нет», — твердо ответил Отец, имея в виду именно то, что было сказано.
«Отлично. Спасибо», — сказал Тед.
Он прикоснулся к фуражке и без долгих разговоров двинулся вниз по улице вместе с Эцу — к ужасу родителей, которые не замедлили тронуться следом. Идти было всего квартал, и когда они дошли до рынка, Тед засмеялся, снова откозырял и отбыл.
На следующий день Тед опять поджидал Эцу, и она по возвращении не донесла ни о каких вольностях с его стороны, в дом проникнуть он тоже не пытался. Правда, у калитки при помощи словаря уведомил ее, что пока с ней будет прогуливаться он, другим американцам этого позволять не следует.
После того как детей уложили спать, проблема подверглась серьезному обсуждению.
«Пусть уж лучше за тобой ходит один, чем целая армия, — объявил Отец. — С нашей помощью, моей и матери, нам, может быть, удастся извлечь из этого пользу и в то же время сохранить хорошие отношения».
Само собой установилось, что Тед стал прогуливаться с ней каждый день, а потом она начала выходить и после ужина и догуливать с ним до парка что и случилось в этот вечер.
Тед внимательно изучал ее хорошенькое личико. Черт побери, она была очень хорошенькая почти как Сью. Никогда бы раньше не подумал, что японка может быть такой хорошенькой. Смешно еще пару месяцев назад он с ходу стрелял в любого японца! И уж точно не поверил бы, что когда-нибудь захочет проводить время с такой девушкой. Сью этого не объяснишь, так что он вообще не писал ей об Эцу. Не потому, что Эцу могла что-нибудь изменить в его отношениях со Сью. Сью была девушкой, на которой он собирался жениться, и она была просто чудесная — золотистые волосы, голубые глаза, фигура. Правда, страшно вспыльчивая шквальный огонь, если сделаешь что-то не по ее. Эцу совсем другая — всегда мягкая, нежная.
Разглядывая кремовое личико Эцу, он заметил то, чего не замечал прежде, — впадины на висках под шелковистыми черными волосами, по-детски тонкую шею. «Слушай, выпалил он, ты вообще нормально ешь?»
Она весело засмеялась, и он попытался еще раз. «Этти, послушай! — Он накрыл ладонью ее руки, лежавшие на коленях. — Еда, понимаешь?» Он открыл рот и показал на горло.
«Нет, нет, Тэд» — быстро сказала она.
«Вот именно, что нет, — сказал он. — Ты сейчас пойдешь со мной».
Он крепко сжал ее запястье, поставил на ноги и потащил за собой. Пакет с бобовыми лепешками опрокинулся, и к нему тотчас потрусили с разных сторон полдюжины оленей. Их, однако, обогнал ребенок, он первым схватил пакет и убежал с ним. Ни Тед, ни Эцу этого не заметили. Они были поглощены борьбой: он тащил ее к ресторану, а она упиралась.
«Ты сейчас поешь!» — твердо говорил он.
«Нет, нет, Тэду!» — стонала она.
«Да, да, Этти», — говорил он.
Поделиться книгой: