Помоги проекту - поделись книгой:
Ночь на Родине
Говори! Всё равно отзовётся
В этом диком просторе земном
Тишина – как рожок из колодца,
Словно речь, затаённая в нём.
Распадается сфера ночная.
Ну и темень! Эй, кто там? Огня!
То ли слышится песня такая?
То ли это кричали меня?
Верно, в сердце о чём-то поётся,
И ни слова, ни звука вдали.
Ничего! Говори! Отзовётся!
На мгновенье прислушайся. И —
Как в насмешку, гружённый железом,
Товарняк прогремит вдалеке,
Да в полнеба звезда – стеклорезом —
Полоснёт и погаснет в реке.
Картина
Прислушиваюсь. Тихо на реке.
Всё те же в неизменном далеке,
Меняющие краски временами
Пейзажи над крутыми берегами.
Красиво так, что не хватает слов
Для этих живописных берегов.
И ветер, налетая из простора,
Вдруг соберёт обрывки разговора
Двух рыбаков про спутанную сеть
И вновь порвёт, как леску. Онеметь
Так страшно здесь, в беспечные минуты,
Где так великолепно! Но кому ты
В такой картине нужен? У реки
Одни купальщицы и рыбаки
Желательны, как прочие детали,
Которые для них нарисовали.
Путь
Геннадию Айги
ПО КРОВЕНОСНЫМ СОСУДАМ
ВЕТВЕЙ, ВМЕРЗАЮЩИХ В НЕБО
Древо жизни
1
Наши взоры – как ветви. Звёзды – листва.
Наша планета и есть Древо Познанья,
Вечное Древо в поле Добра и Зла —
Вот и метафора в целом для мирозданья.
Так веселее, чем у Эйнштейна, и
Стороны света не надо менять местами.
Как бы там ни было, право самой Земли
Крону наращивать и шелестеть листками,
Краситься осенью, сбрасывать лишний вес,
Прятать охотника или сбивать со следа,
Или вдруг вспыхнуть ярким костром небес —
К тихому ужасу сонного короеда.
2
Белкой по древу… Дивом среди ветвей…
Как это близко! Только что, в разговоре,
Вдруг прозвучало. Терпкой смолой корней
Росы янтарные с кроны упали в море.
Вот и выходит – к лучшему сей пример
Виденья мира животворящим взором.
Пифагорейской музыки высших сфер
Самые тесные связи с крестьянским кровом,
С мерой зерна, со стернёй, что прошёл мужик,
С песней девицы и зрелою формой плода.
Наши время и место – и есть язык,
В слово отлитый стихийный глагол народа.
3
Август из лодочки вычерпал звездопад!
Речка журчит в рукавах из гончарной глины.
В лёгкой испарине этот нескучный сад —
В зеркале водном колеблемый куст рябины.
Глазом совы проморгнёт в облаках луна.
Белая рыба выпрыгнет из потёмок.
Так и хочется крикнуть, допив до дна,
Берегу дальнему – с берега: «Эй, потомок!»
Звёзды, как листья, ночью сгорят в костре.
И на восходе лодка качнётся в кроне,
Тенью взволнованной, в дымчатом сентябре,
Там, где шумит золотой березняк на склоне.
Нагорный листопад
В сюжете сентября мотив горы крутой
Слышнее ветерка вдоль парковых оград.
Как пусто здесь теперь – меж небом и листвой.
В другие времена врисован старый сад.
Нагорная листва закована в багет.
Кто слово предпочёл, тот вышел из игры
Графита и дождя и выправил сюжет —
Летящего листка – в мотив одной горы.
А на горе крутой! дыханьем рвёт листву
И превращает в речь – вот вечный антураж! —
Блаженный Полифем! – как будто наяву.
И что-то есть ещё, на чём стоит пейзаж.
Слышнее ветерка вдоль парковых оград
Высокий тонкий звук – ни флейта, ни струна.
Но обращает вспять нагорный листопад
Мотив одной горы – в крутые времена.
Элегия
Люблю следить элегию в природе.
В ней осень плачет, а душа парит.
И кажется, что кто-то в небосводе
Действительно со мною говорит.
И все пути – как прочерки в анкете!
И горизонт в прострелах октября
Бегущею строкою о поэте
Напомнит, словно с небом говоря
О том, что в роще красный куст рябины
Уже отпел российский соловей!
И эти – золотые осенины
Есенинских нисколько не новей.
Облака
Уходят лирики. Большие темы
Ещё размыты – словно облака.
Вынашивают юноши поэмы,
Разгадывая прошлые века,
Клянут ещё не прожитые годы
И говорят о веке золотом!
Они – как будто первые рапсоды —
Уже владеют новым языком.
Копейщик
Зелёные горы драконьим хребтом
Разрезали степь. Что случилось потом —
Теперь очевидно. Не чаял герой,
Что враг обернётся зелёной горой.
И что-то невесело, коли зане
Не хочется петь мне об этой войне.
Несметное войско уходит во тьму:
За всадником всадник – один к одному.
Грани
Виктору Липатову
И днесь в тех зеркалах – сапфиры, серафимы…
Архангелы поют, как наяву, незримы.
Чистилище миров, рождение Вселенных
И знаки всех времён в тех зеркалах нетленных.
Молчит апостол Марк, но Гёте, словно Вертер,
Покажется на миг и крикнет: «Это ветер!» —
В полотнищах зерцал, которые уносят
Туда, где никого по имени не спросят,
А просто нарекут Платоном или Марком.
В тех зеркалах война не кончится Ремарком,
Как не узнать о том Шекспирам и Гомерам,
О чём шумел камыш обкуренным шумерам.
И днесь в тех зеркалах жрецы вдыхают ладан.
И мир, как лабиринт, доселе не разгадан.
Там сотворён квадрат, но выставлен без рамы,
Как вечное Ничто под слоем амальгамы.
Солярный знак
Шипы терновника и свастики паук,
И мак, алеющий на ниве вместо хлеба.
Цветок распущенный разительней, чем звук
Бомбардировщика, слетающего с неба
В окно, прорубленное в тот заморский край,
Где век тому назад пропахшие железом
Баварцы бравые, выкрикивая «хайль!»,
Приветствовали смерть в диктаторе нетрезвом…
Солярный знак – тавро, каким клеймили скот, —
В зерцалах памяти опутан паутиной.
И возводящий вновь из праха эшафот
На собственную казнь ещё придёт с повинной.
И эхом прозвучат крылатые слова
На языке, давно забытом, словно вера,
Тех жалких зрителей, качающих права, —
Убийственных времён Септимия Севера.
Всё это было здесь, и всё вернётся к нам —
И страх, и смертный грех, и слёзы, и расплата
За зрелище всего, за жертвы всем богам.
На всех одна вина – за каждого солдата.
Пророк и купина
В Святой земле не кончится война.
Смелее будь – как те волхвы с востока,
Что видят куст, а мыслят – купина
И только в яслях узнают пророка.
И ты иди – как те волхвы – всегда,
Как сказано: от края и до края.
К Святой земле ведёт одна звезда,
Но ты скажи, что вся земля – Святая.
Смелее будь! Смотри на листопад,
От светоча воскуривая ладан.
Осенний лес вдали – как Райский Сад.
И мир вокруг – волхвами не разгадан.
И тихо – словно кончилась война.
Ты воевал, но не узнал пророка.
В тебе самом – пророк и купина.
И как часы – идут волхвы с востока.
Звёзды над звонницей
В предместье ночь. Прикушенный язык
Церковной звонницы – как свойство речи
Быть мыслимой, изображая крик,
Быть колоколом в образе Предтечи —
До света и до слова, что ясней
Глагола «быть», звучащего на грани.
В предместье ночь! И чем она темней,
Тем ярче звёзды в этой глухомани.
Посвящение
А. И. Солженицыну
Коммунист, диссидент, правдолюб —
Каторжанин, пророк не от века —
Смастерил из кирки ледоруб
И к вершине повёл человека.
На этапах большого пути
Разноцветные реяли флаги,
И хватало свинца для груди,
И для жизни хватило отваги.
Отгремела большая война,
Но просохли глаза горемыки —
И узнала большая страна
Как родных поднимали на пики.
И неясно с чего начинать
Свой поход сироте-пионеру,
Раз великая Родина-мать
Им отмерила высшую меру.
Уходили полки в лагеря.
Матерела под Сталиным стая!
Только выпали всё же не зря
И дорога, и вера такая.
Обратился крестом ледоруб
И кремлёвские звёзды – Крестами,
Но твоя прямота, правдолюб,
Как Москва – остаётся за нами!
В незнакомый неведомый век
По какому-то высшему праву
Ты пришёл – как чужой человек,
Пережил – окаянную славу.
Всё – увидел! Отдал все долги.
Но в народе не встретил Мессию.
За ГУЛАГ – не простили враги,
Не простили «свои» – за Россию.
Советская гавань
Я видел море!
К Рождеству разноцветный снежок —
Как неясное чувство начала,
Словно в детстве – на Дальний Восток
Скорый поезд уходит с вокзала.
Пьют безбожники красный кагор.
Воет ветер! Поют серафимы!
И горит путевой семафор
Огоньком от прокопьевской «Примы».
Вдалеке, в разноцветном дыму,
Проплывают огни стройплощадки.
Я смотрю, но ещё не пойму,
Не осилю какой-то загадки.
Инвалид по вагонам ходил,
Пел протяжно про «нашу планету».
Ненароком, но я разучил
Невесёлую песенку эту.
И не даром. А ну, веселей!
Срок настал рассказать без надрыва,
Как от ярких кузбасских огней
Мы достигли морского пролива,
Как приехали в Ванинский порт,
Где не всякому вольному воля,
И взошли, словно в песне, на борт —
К верхней зоне: «Встречай, дядя Коля!»
Мы втроём: мой двоюродный брат,
Я и бабушка – шли на свиданье
Мимо строя собак и солдат
В том порту, что звучит – как преданье.
Пела птица в тюремных часах.
И я крикнул в запретку: «Ворона!»,
Но одёрнул конвойный, казах:
«Не шалить! Здесь особая зона!»
Вот и он… Полосатый такой!
И заплакала бабушка наша:
«Ой, ты горе моё, Боже мой!
Это внуки – Серёжа и Саша…»
Позабыл я, что дядя сказал,
Золотыми зубами сверкая,
Но запомнил картину: причал —
За решёткой – и бездна морская!
Два подростка! Часа через два
Мы сбежали к прибрежному ветру,
И на ветер бросали слова,
Черномора взывая к ответу:
«Выходи!» Но в ответ ни гу-гу.
Только чайки кружили в просторе.
Возле зоны. На том берегу,
Где навек пересолено море.
Мчался поезд «Сибирь – Колыма»
Мимо лагерных вышек вдоль БАМа.
И ревела большая тюрьма:
«Ты прости меня, бедная мама!»
Ты прости… И под сердцем щемит
От обычного, что ли, сюжета.
Словно море со мной говорит.
Хорошо, что не надо ответа.
Художник
О судьбе – и серьёзней, и тише…
О себе – как юродивый, тот
Каталонец, богемный излишек,
Потрясающий мир Идиот,
Чья судьба поднимала, как штору,
Разноцветное море за край
И вдали устремлённому взору
Открывала Потерянный Рай.
Как прекрасна в скалистом просторе
Перспектива глубокого сна!
И горит, словно шапка на воре,
В море времени века волна.
Но об этом – серьёзнее, тише…
Всякий, алчущий правды, лукав.
Только статуя в мраморной нише
Не имеет убийственных прав.
Обращается речью нагорной
В небесах нарисованный крест,
Словно схваченный кистью проворной
Дирижёра уверенный жест.
Протащил из потёмок на сцену
Оскорблённой любви эшафот
И продал – за великую цену! —
Каталонец юродивый тот.
Соглядатаем «Тайной Вечери» —
Лицедей, пересмешник, чудак —
С лёгких петель тяжёлые двери
Снял – и всё тут, бывает же так!
Из колодца мечты Мнемозина З
ачерпнула воды решетом…
Но об этом другая картина —
Наяву – как во сне золотом!
Цветные сны трилогия
1
Классический корабль дураков.
Ноябрь. Пятница. Какой-то остров
С утра замечен. Старый капитан
Поёт с кормы «Не слышно в море песен…»
И смотрит вдаль. Классический дурак.
По случаю «земли» на правом баке
Дерутся корабельный доктор и
Два флибустьера, нанятые им же
В охранники. Защита от больных
Дороже клятвы Гиппократа.
Драка Произошла от радости: «Земля!»
Как только прокричал дозорный сверху,
Так сразу и срубили мачту – для
Сигнального огня на полубаке,
Чтоб лучше разглядели дикари
Прибытие такой-то каравеллы.
2
Какой-то остров. Пятница. Рассвет.
Тринадцатая дочь вождя. С ней рядом
Ровесник пробует из языка
Туземного создать литературный:
«Любимая! На огненной ладье
В родное море вышли наши боги!
И, кажется, сюда они плывут…
О боги! Я глазам своим не верю!
Любимая! Всё ближе паруса…
Из пламени! Как вытканы искусно!
Уж это точно – наши боги! Нас,
Быть может, за собою увлекут
На дивном корабле в чудесный край…
Любимая! Восходит в небе солнце!
Дай руку мне! Скорей! Встречать богов
Нам, людям, подобает прямо в море…»
3
Тринадцатое. Пятница. Ноябрь.
Художник у мольберта. На картине
Какой-то остров. Вдалеке корабль,
Уже объятый пламенем. В пучине,
На первом плане, на огонь плывут
Нагая девушка и юноша такой же…
Каприз художника! Загадочный сюжет,
Но тщательно прописаны детали.
И тем невыносимее. Жена
Терпеть уже не может идиота:
«Ты что опять придумал, гений мой?
И что за чудный остров? Уж не тот ли,
Куда ты собирался тридцать лет?
Ну, как его? О Господи! Эвбея!
И кто такую глупость купит? Кто!?!
Крупнее девку сделай! Живописец…»
Художник завершает полотно
И смотрит – и глазам своим не верит…
Как славно получилось! Но зачем
Навеки остаются на картине
И остров, и корабль дураков,
И дочь вождя, и чей-то современник?
Романтика
Я тоже родился в Аркадии…
Франческо Гверчино
Как хороши в наивной простоте
Все эти записные персонажи.
Романтика! Античные пейзажи.
И колорит привязан к наготе
Не Геры, а пастушки молодой.
И ветерок владеет флейтой Пана.
Аркадия! Прародина романа!
Связь времени с проточною водой.
Ну, до чего легенда довела!
Запомни всё. И всё начни сначала!
От Горного Алтая до Ямала
Открой словарь медвежьего угла,
Раз рёв зверья скорее в радость, чем
В печаль другим, что сами словно звери.
Добыча и военные трофеи —
Вот хлеб и вдохновенье для поэм!
Но в светлый миг – в час утренней звезды,
Ещё до солнца, выйди на дорогу —
Смотри и пой, читай свою эклогу,
Следи за всем, распутывай следы!
В стране чудес, в краю густых лесов,
Где божества живут среди народа,
Подслушай речь их лучшего рапсода —
Учи язык деревьев и ветров!
Пускай мечты о веке золотом
Не выше гор зелёного Тайгета,
Твой росчерк под весёлым полотном
Предвосхитил великого поэта!
Вернись, Франческо, в лучший мир! когда
Пригрезилось тебе сие виденье,
Ты испытал прекрасное мгновенье?
Всё прочее – проточная вода!
Великая река
На каком-то опасном витке
Удивительной нашей Вселенной
Я живу на великой реке,
Как рыбак, под звездой переменной.
Словно тот персонаж прописной
Со страниц лукианова «Пира»,
Пробираюсь тропинкой ночной
К берегам параллельного мира.
Как поток золотого руна
Заблестела речная протока.
Что за ночь! Отчего не до сна?
Что нахлынуло вдруг издалёка?
Кто по-русски, во тьме говоря,
Мне ответит и прямо, и смело:
Это наша родная земля
Или просто небесное тело?
Но из времени отзвука нет
В тишине беспробудной природы.
Даже гибель далёких планет
Не волнует глубокие воды.
И плывёт по великой реке,
На виду бесконечной Вселенной,
Ясный месяц в одном челноке
С незнакомой звездой переменной.
Ангел
Как просто всё! Простой сюжет.
Простор поэтам и влюблённым.
И ночь, объявшая предмет,
Сравнима с ангелом, склонённым
Над сим событием, в сей час,
Когда уже уснули в доме,
И свет за окнами погас,
И ничего не слышно, кроме
Настольных маленьких часов,
Пронзающих беспечным ходом
Пространство не миров, а снов,
Основ событий с их исходом
Из тьмы невольной в ту среду,
Где ангел, связанный с предметом,
Подсказывает на ходу
Слова влюблённым и поэтам.
Сотворчество
Сотворчество! И ангелы, и дети,
И дикие полуночные звери
Откроют вам неведомые двери
И увлекут в невидимые сети,
А дальше уповай на снисхожденье
В светящейся Всемирной паутине.
Непросто и в придуманной картине
Испытывать судьбу и провиденье!
Но всё светлее ангелы, и тише
У зеркала балованные дети.
И смотрят, как в невидимые сети,
В нас образы, открытые нам свыше.
И дикие полуночные звери
Мигают в небе ясными глазами,
Как будто открывают перед нами
Какие-то неведомые двери.
Июльский дождь
Июльский дождь – паук на серебре.
Глубокий изумруд густой травы.
Прожилки робкие в резной коре
И в серых лужах пёрышки совы.
Моё окно распахнуто во двор.
Как мало мне сирени и воды!
Прошёл трамвай. Мигает светофор.
Размыто всё – и тени, и следы.
Тени
Словно деревья не выдают своих
Длинных-предлинных падающих теней,
В этой грошовой опере для двоих
Чем примитивней партия, тем сложней
Роль доиграть – и остаться самим собой,
Выйти в старинный сквер, забывая стих,
Тот, что запомнит, как истинный образ твой,
Зритель грошовой оперы для двоих.
Только деревья, сбрасывая наряд,
Не остаются нагими, в снегах, тогда
Как человек, бросая открытый взгляд,
Вдруг прозрачным становится, как вода
Той реки, что тени дробит волной,
Но увлечь их не может. Выходит, что
Берег недаром высится над рекой!
Всё, что она уносит, – и есть ничто.
Листопадную роль, как актёр немой,
Каждый отрепетировал для своей
Неотразимой красавицы записной
В этом театре падающих теней.
В реплике жеста, рисунке, изломе рук,
В пластике тела – всюду исток того,
Что из тени, перетекая в звук,
Возвращается голосом: «Вам кого?»
Вместо ответа словно разлитый свет:
«Здравствуйте…» После паузы: «Отопри!»
Да и что, по-другому, сказать в ответ
Тени, упавшей с той стороны двери?
В перестановке, смене героев, тем
Сильный характер перерастает роль.
Чтоб не остался зритель и глух, и нем,
Раньше кричали «Нате!», теперь – «Изволь…»
Краткою фразой, срезанный, словно лист,
Тёмным абрисом, падая в пустоту,
С тенью чужой сливается сам артист,
Подвиги воспевающий и тщету.
Так, стоящие твёрдо, как дерева,
Тени, бросая, не отпускают их.
Не изменить ни музыку, ни слова —
В этой грошовой опере для двоих.
Невыразимое
Русалочье что-то, речное,
В прозрачной её красоте.
Ни с чем не сравнится такое!
Все образы – словно не те.
Не выдумать верного слова,
Не вспомнить и сказки такой.
Свеченьем иконы Рублёва
Пронизан овал золотой.
Слоистое время во взоре.
И тело, как блик на волне,
Глубокое чёрное море
Качает в ночной тишине.
Спасаясь от споров и прений,
Бродягой из древних веков,
Всё ищет восторженный гений
Границы её берегов.
Ничтожная рыбка шальная
Мелькнёт над поверхностью вод
И канет. Со смертью играя,
Другая стремится в полёт.
Ни с чем не сравнится такое!
Но истина всё же не в том.
Русалочье что-то, речное,
В изломе её золотом!
Эдельвейсы
Я дарил девушкам самые редкие в мире цветы.
Они улыбались и сначала не верили,
потом не могли дождаться, когда я снова уйду в горы
и пригоню стадо баранов…
Наверное, у девушек воображение такое ~ кудрявое,
да и мыслят они ~ волнообразно…
Теперь мои корабли плывут в далёкие страны!
Но я не слышал, чтоб там росли эдельвейсы…
Графика
Причудливый узор. Объятый темнотой,
Неслышно дышит бор. Луна плывёт в просвете
Взволнованной воды, неволя дух тщетой
О канувшем в реке, но незабвенном лете.
И срезанный тростник то кистью, то пером
Касался мировых чернильниц небосвода,
И спорил тёмный бор с весёлым ветерком
Вдали от рубежей двухтысячного года!
Вдали от городов – в тишайшей простоте.
В полночной крепости – при свете звездопада.
Как будто звукоряд – в узор на бересте,
И бури кутерьма в кристаллах снегопада —
В изысканный портрет красавицы зимы,
Так – словно грация из лунного просвета —
Явилась графика на белый свет из тьмы,
Как будто рождена до сотворенья лета.
Фрагменты
Условно говоря…
(приписывается Бодрийяру)
Над берегом, над греческим заливом —
На мраморе элегия поэта,
Как рукопись, начертана курсивом.
И памятник, отлитый из цветмета
Таким же неизвестным. Всем на диво!
Изысканно и просто. Величаво.
И женщина, раздетая красиво,
Из моря выступает, словно пава,
Направленным биноклям потакая.
Волнуется, наверно. Столько света!
И незачем цитировать Батая.
Оторвано пространство от предмета.
И смотрит, как на статую в просторе,
Художник, отключаясь на мгновенье.
Всё правильно. И женщина. И море.
И пена! И времён оцепененье.
Поделиться книгой: