Помоги проекту - поделись книгой:
Я в ночь войду, как будто в дом,
Рассыплю звёзды на столе,
Прижму дыханием стекло
И нарисую чёрный круг,
В него впишу: один, два, три…
И счёт закончу на нуле,
И на листе построю мир
Из полукружий или дуг.
Пускай в нём словно цифра ноль
Преобладает небосвод —
Сакральный знак – большое «О».
И дальше: осень, облака…
Один, два, три… И круглый счёт
Сольётся в слове «хоровод»,
А в центре будет просто кол
Торчать, валяя дурака.
И ночи круглый коридор
Расставит двери в длинный ряд.
Сомкнётся чёрное кольцо,
Как циферблат, вокруг меня.
Тогда мне тень укажет путь,
Но стрелку остановит взгляд,
Срывая ход на букве «О»,
Не пропустив до буквы «Я».
Я думал, это всё пройдёт,
Но, видно, время на часах
Остановил пернатый клин,
Что указует в темноту.
И вздох, глубокий, словно шар,
Плотнеет в чёрных зеркалах
И, проявляя тот же знак,
Переполняет пустоту.
Он только контур, только след,
Неясный профиль на стекле.
За ним плывёт, как будто взмах,
В окно огромная луна.
И к цифре ноль стремится свет,
И ось вращается в земле,
Но клин запаян в циферблат,
Статичный, будто тишина.
Один, два, три… И замкнут круг.
Не вырваться, не обойти,
И можно только ожидать
Перемещение планет.
В окружность можно вставить крест,
Но это есть конец пути,
И в слове «вечность» есть петля,
Простая, словно трафарет.
Остался только путь наверх.
Земля – есть шар, выходит – склон.
Любая линия кругла.
И неба круглый коридор
Закручивает страшный крен,
И капли падают в наклон,
И миром правит кривизна,
Всей прямоте наперекор.
И снова: осень, облака…
По кругу – мгла, и в центре – кол.
Я разбираю алфавит
И строю новый звукоряд,
Но вновь выходит каламбур,
И знаки падают на стол.
С распадом спорит только «О»,
Но продолжается распад.
И я рисую новый круг:
Отчизна, море, острова…
Нисходит цепь метаморфоз
До многоточия вершин:
Дорога, поступь, жажда, боль…
Венцом покрыта голова.
Один, два, три… И снова ночь.
Темно повсюду. Я один.
«В сумерках птицы не поют…»
В сумерках птицы не поют,
Только кричит над холмом
ОДИНОКИЙ ВОРОН
Монолог
Когда зайдёшь на каменный ковёр,
Где у дверей замков не перечесть,
Прислушайся к последнему звонку,
Который не касается тебя,
Прикинь в уме, как всякий резонёр,
Что есть у человека ровно шесть
Вещей, доступных даже дураку,
И выбери седьмую для себя.
Тогда броди спокойно, не спеши,
По коридорам, залам и местам,
Где дым, как будто пьяный лесоруб,
Размахивает синим топором.
Но только не забудь, что ты в глуши,
Не верь чужим, особенно словам,
И если на пути дремучий дуб,
То лучше обойти его кругом.
Риторика, похожая на лес,
Как лес, годится только на дрова,
Но и в лесу классически светло,
Когда ты в нём живёшь не круглый год.
Но там, где слово чтут за интерес,
Не выдай сокровенные слова,
И без того в оконное стекло
Проходит молчаливый небосвод.
В глухих стенах, иль вдоль белёных стен
Реликтовым раствором, как на дне,
Ты бродишь, освещая полумрак,
Как будто неопознанный объект,
И между масок, бледный, как Верлен,
Минором скорбным плачешь о Луне,
С какой-нибудь Эльвирой натощак,
Раскалывая местный диалект.
Проблема не в особом языке,
Раз каждому милее свой предмет,
Скорее – в дефиците вещества,
Реального вне тела и молвы.
Опомнись, и увидишь вдалеке,
Как тает на вершинах полусвет,
Уходит в небо леса голова,
И на ковре – движение листвы.
Спокоен будь, вернее, не спеши
Пройти сопротивление полей:
Дорога – есть дорога, то есть жизнь.
Иди по ней свободным, но смотри —
Как рубят кедры на карандаши,
Как делят хлеб, и стаи сизарей
Над бронзовоголовьем правят казнь…
И помни: семь не делится на три.
Ты удивлён, как должно дикарю,
Разглядывая вещь – а ля Роден.
И вольности возвышенный арап
Тебя волнует больше, чем псалом,
Но проверяя пульс по словарю,
Твой почерк отправляет на рентген
Небрежный и холодный эскулап,
Предполагая сложный перелом.
Но это – вывих, как и всё кругом;
Ни к слову и ни к месту – просто так.
И над ковром колышется трава
В награду очарованным ослам.
И хочется уже бежать бегом,
Укрыться в лес, забиться под верстак,
Но тонет в небе леса голова,
И листопад шумит по верстакам.
Но будь самим собою, не спеши,
Когда-нибудь увидишь, может быть,
Родного лукоморья новый вид —
Град-Китеж, восходящий над холмом.
Мечтай… Но не забудь, что ты в глуши.
Но это всё же можно позабыть,
Когда в ночи дыханье Аонид
Волнуется над каменным ковром.
Эхо
Пустота отзывается бездной, когда
Каменеет в ладонях живая вода,
Или годы плывут в лабиринт пустыря
Вереницей незрячих без поводыря.
Всё равно, что уложит строкою рука
В неразгаданном сне, но в душе облака
Остаются квадратом над суммой строки,
И огромное небо слетает с руки.
Загорается свет. Но как в зеркале ночь
Отражает любовные сцены, точь-в-точь
Проявляет сакральный язык звукоряд,
И теряется в небе растерянный взгляд.
И как время в ладонях, живая вода
Растекается в полости камня, когда
Горним эхом двойник оглашает пустырь —
Белокрылый близнец, проводник, поводырь.
К чему прислушается тьма
К чему прислушается тьма,
Как память к шороху дверному,
И тот ли, этот коридор
Распахивает воротник?..
И Бог не даст – сойдёшь с ума
И станешь думать по-другому,
Что звёзд раскаявшийся вор
Твой путь проходит напрямик.
Вверху на лестнице – каблук. Темно.
И Гоголя походка Течёт на чёрное стекло,
И небосвод – как рваный плащ.
И в пустоте тяжёлый звук
Волной раскачивает лодку,
И чьё-то время истекло,
Утихла боль, и высох плач.
Быть может, память солгала?
Но кто не знает этот адрес?..
И здесь бывала суета
Порой отлёта певчих птиц.
И тьма раздета догола,
И на ступенях тонкий абрис
Знакомой тени – высота
Провинциальных небылиц!
Здесь жили, жил, живут сейчас…
И почерк, жирный, как фломастер,
На справках ставит номера,
Ныряя в мусоре анкет.
Выносят сутки мёртвый час,
И век заканчивает Мастер,
И, как роман из-под пера,
Течёт на лестницу рассвет.
Откроет дверь условный стук,
Но там всё те же персонажи:
Застыли лики в зеркалах,
Вертинский плавает в борще…
И спичка выпадет из рук,
И не найдёшь своей пропажи,
Шагая к выходу впотьмах
Звездой в полуночном плаще.
Один-единственный портрет!
Давно забытая планета.
Какой-то вальс, вчерашний сон…
К чему прислушается тьма?
Но растворился силуэт,
И догорела сигарета,
И крутится магнитофон:
«Не дай мне Бог сойти с ума…»
Творчество
Рождается картина… И душа
Растёт навстречу чуду воскресенья.
Спасенье человека – есть спасенье
Создателя, а не карандаша.
Пусть человек – всего лишь карандаш
Над сферой рукотворного Эдема,
Но звери неба, как из книги Брэма,
Ужасны, и бессилен карандаш.
Но зеркало алмаза и графит
Для выбора простых причин и следствий
Даны не вдруг… И пламя, что горит,
Хранит печать забытых соответствий.
И верная наитию душа
Питается энергией распада,
Когда по отраженью листопада
Скользит проворный луч карандаша.
Рождение картины
П. Филонову
Простой сюжет из жизни дикарей
Внезапно проявляется из леса,
И вёсла вырастают из ветвей
Воинственной щетиной Ахиллеса.
Пока ещё романтик-аргонавт
Скрывается в орнаменте-меандре,
Ахилл, как будто древний астронавт,
Является в реликтовом скафандре.
Ему попробуй выдохни: «Дикарь!»
Напорешься на копья, стрелы, пики…
Хронолог, многословный, как словарь,
Тебя отправит в лоно Эвридики.
Но в горле неродившихся морей
Рождается легенда или вера,
И символ бездорожья, Одиссей,
Скитается над волнами Гомера.
А дикари, как должно дикарям,
Детёнышам вживляют бычьи вены,
И тянут Ойкумену по морям,
И море волокут из Ойкумены.
И Ахиллес, как древний астронавт,
Шокирован от дикого сюжета,
Он с дикарями пьёт на брудершафт
И падает у статуи поэта…
Тяжёлый, словно поступь дикаря,
Идёт по Ойкумене Александр.
И голова философа-царя
Похожа на реликтовый скафандр:
Кудрявый целомудренный анфас,
И профиль со следами листопада…
Но это не Гомер и не Скопас.
История, увы, не «Илиада».
И всё вокруг во власти дикарей:
Быки и жерди, сети ирригаций…
Как рыбы, выползают из морей
Строители земных цивилизаций.
Шумит прибой… И первая строка,
Как пена, вытекает из кратера.
И время, что разъято на века,
Расходится кругами от Гомера.
Прогулка по городу
Минула казнь. И воля к жизни
Срывает платье с тротуара,
Пускает плаху по реке…
Вот так и жить бы, налегке!
Забыть все козни или казни,
И зной случайного кошмара,
Как рукопись, на камельке
Поджечь, и выдохнуть свободу,
Как выдвигает май в природу
Свободу трав и стройных ног.
И всем понятно – это Бог
Выводит в мир свою породу.
И мягкий свет течёт повсюду,
И по реке плывёт ковчег,
Уже не плаха. В год Колумба
Любая щепка – каравелла,
Любая лужа – океан.
И ныне каждый – капитан.
И без помарок и апломба
Легко течёт моя новелла
До самых дальних в мире стран.
Я опускаю стёкла быта
И звон презренного металла.
Известно – это ерунда.
И трудный случай – не беда,
Когда Америка открыта,
И направление накала
Обугливает провода.
Но выбирая беспрерывность
И страсти вечного процесса,
И небеса родной страны,
Я измеряю ток волны,
Что выбросила неизбежность
Над перекатами прогресса,
Как золото из глубины.
И жизнь права. Весна. Цветенье.
И город, вновь преображённый,
Иглою вертит гороскоп.
И наблюдает в телескоп
Цветов и девственниц взросленье
Верховный жрец и, побеждённый,
Зарёй вечерней красит лоб.
И я шагаю восвояси
И вспоминаю о деревне:
Красавицу и свет в окне,
Свою картину на стене,
Которой замысел неясен,
Но очевидно – мир прекрасен!
И тайна скрыта в глубине.
Тайна музыки
1. «Вот первая строка – сакральный знак…»
Вот первая строка – сакральный знак.
Снят занавес. Не названо лишь имя.
В одно мгновенье слито наше время.
Двенадцать чисел. Собран Зодиак.
А дальше, разделённый пополам,
По-девичьи и нежен и пластичен,
Лукавый шар разглаживает плечи
И с трепетом крадётся по рукам.
Как створки, открываются уста,
Но имени никто не называет.
Растёт овал. И полночь убывает,
Как девственность у белого листа,
Где явлено сеченье золотое,
Как яблоко, делимое надвое.
2. «Пусть мерой света будет нагота…»
Пусть мерой света будет нагота,
И белизна останется за словом.
Пусть пламя не погаснет за покровом,
И страха не узнает красота.
Внутри сосуда скроется секрет,
Но не найдёт ни формы, ни предела.
Пусть свет горит, не покидая тела,
Но тело излучает белый свет.
Сей тайный знак – открытое окно,
Всегда незавершённая картина,
Край неба или мира середина
И тайна мировая заодно,
Что в пропасти меж солнцем и луною
Зияет совершенной наготою.
3. «Мы входим в мир в полуночную дверь…»
Мы входим в мир в полуночную дверь
И думаем: что стоило родиться?
Праматерь – не библейская девица,
Но огненный зодиакальный зверь.
Вот факелы подняли близнецы,
И так открыто смотрят Диоскуры.
Но, закрывая дверь, под шуры-муры,
Творят своё дельфийские жрецы.
Когда бы знал все тайны оракул,
Тогда и в мире не было нам места.
И в пропасть, что разъята лет на триста,
Спуститься к Андромеде не рискнул
Герой, что не имеет больше власти,
Чем вытащить из бездны или пасти.
4. «Свершилось… Мановением светил…»
Свершилось… Мановением светил
Сплелись в кольцо две линии, две жизни.
И сказано: вы избежали казни,
Вдохните в жизнь движенье новых сил.
Прекрасен мир! И вечная весна
Несёт и вдохновенье, и свободу.
Какую хочешь выбери погоду,
Повелевай природой из окна!
Там пропасть, темнота, блужданье дуг…
И в каждой половине сердце круга.
Вот сферы наступают друг на друга,
Растёт овал и замыкает круг.
И всё течёт с восхода до заката
По первородной плоскости квадрата.
5. «Нам боги зажигают фонари…»
Нам боги зажигают фонари.
Но свет высок. И не даёт покоя
Не миф, но восхождение героя
В ту область, где снега и пустыри.
И до него – какой полёт, размах!
Сгорает ощущение предела.
Свобода, вздох… И птица полетела,
И небо приподнялось на крылах.
Но скажут боги: «Что за высота?!» —
Растопят воск и пустят колесницу
С наместником, что ненавидел птицу
И выстроил по образу креста
Узилище для крыльев и героя.
Но свет горит. И нету нам покоя.
Остановка в пути
Недалеко от города, в деревне,
Мы снова оказались. Шум дождя
Растёт и отражается. Природа
Спешит раздеться. Осенью в низовье
На женщину похожа непогода,
И лето греет руки, уходя.
Всё тот же дождь-философ… И по кругу
Играет с нами в прятки лес густой —
Могучий и высокий северянин.
Внезапно выступая на дорогу,
Он, удивлённый, словно горожанин,
Скрывает ощущенье под полой.
Здесь я пишу с натуры. На рассвете
Встаёт пейзаж в оконном серебре.
И ты уже не спишь, готовишь спицы
И крутишь нить. И кружатся в сюжете
Цветы в лесу, деревья, звери, птицы…
И жёлтый самородок в сентябре.
Пускай и жили мы не за горами,
Течёт река, откуда мы пришли,
Спокойная, как стадо на равнине.
Благое споспешествует за нами!
И путь далёк… И мы не на чужбине,
Но всё-таки от родины вдали.
Здесь мы с утра в печи готовим кашу,
Мечты разогревая на обед.
Ты вяжешь холст, а я пишу картину.
Осенний дождь растёт и кроет крышу.
И мир течёт на нашу половину
Дождю и вдохновению вослед.
Вечером у огня
Не страшно мне за будущее, нет.
Но я боюсь того, что за спиною…
Я выжил ли? И вышел ли на свет?
И было ли прошедшее со мною?
Я в мире только будущим живу,
Болею новизной, как лётчик небом.
Летаю не во сне, а наяву,
И рвусь туда, где я ни разу не был.
Всё просто и банально. Ну и что?
Все исповеди пишут примитивно.
Я часто непонятным был, зато
Я буду понят. Может быть, взаимно.
Что я хотел сказать? Ах, да… Боюсь
Смотреть туда, чего уж нет в помине.
Я жизнь мечте доверил и учусь
Свои календари сжигать в камине.
Камина нет, конечно, но всегда
Достаточно печей. Для их зачина
Годятся рукописи… Ерунда,
Что не горят – всему своя кончина.
И этот день, как спичка, на ходу
Сгорел, но мой испорченный будильник
Упрямо указует в высоту.
И на столе моём горит светильник.
Не страшно мне за будущее, нет.
Я выжил ли? И неужели родом
Оттуда я, где светит белый свет,
Но ничего не видно перед входом?
Рождественская ночь
Земным дыханием стекло
Отогреваю от мороза,
На Рождество, как в первый раз,
Я жду библейскую звезду.
Как будто станет с ней светло.
Но не поэзия, а проза
Ведёт полуночный рассказ
Волхвов, кочующих по льду.
В Сибири лес на сотни лет,
И хватит звёзд для каждой ели,
Но что мне делать с тишиной
Нечеловеческой тоски?
Волхвует ночь, и звёздный свет,
В дверях и окнах, в каждой щели
Сквозит вселенской сединой
Со дна евангельской строки.
Мне эту ночь не зачеркнуть,
Уже не выставить из рамы,
Не различить среди картин
Уже иного бытия.
Вдали блестит кремнистый путь,
Но нити прошлого незримы,
И в ледяном венце вершин
Прекрасна бренная земля.
Когда б в окне сгорел весь мир,
Я не расслышал бы и звука.
И не искал бы я звезду,
Но звёзды жгли бы порох мой.
Когда б не мой земной кумир,
Нужна ли мне была порука
Волхвов, кочующих по льду,
Как след, бегущий за строкой?
Я не отвечу. Пусть горит
Звезда в ночи над каждой елью,
Пускай растёт в моём окне
Рождественская бахрома.
Пусть бьют часы, и ночь в зенит
Восходит вновь над колыбелью,
И свет в библейской тишине
Течёт распятием в дома.
Крестный ход
В слоёном небе тлеют провода.
Всё движется под знаками распада.
Трубит завод. И капает вода.
И всё течёт туда, куда не надо.
Фаланги пальцев пляшут на звонке,
И люди заполняют эскалатор.
Выходит в день, как будто из пике,
В дюралевом распыле навигатор.
Распятье, если честно рассудить,
Не вызовет ни страха, ни прозренья.
Страшнее воскресенье пережить,
Но некому дойти до воскресенья,
Раз поняли, что всем до одного
До лучшей жизни следует развиться,
И нету понимания того,
Что жизнь не развивается, а длится.
Соответствие
Я падаю с кудрявых облаков,
В безвременье тону, и безобразий
Моих, как соответствий тёмных, ряд
Бросает ископаемые тени,
Окрашивая утреннюю тень.
И я не соответствую себе,
И на себя порою непохожий,
Не различаю света в ясный день,
Но мой фонарик в сердце, словно компас,
Ведёт меня неведомо куда.
Куда?.. Какое дело муравью,
Что лес над муравейником срубили.
И вырастет ли новый – только Бог
Об этом знает, но не муравей —
Наитий божьих алчущая тварь.
И он на свете вовсе без ума
Живёт среди таких же насекомых
И строит над собою Вавилон,
Чтоб выше леса вырос муравейник,
И муравейник превратился в лес.
Лес
Смотрю на лес и слышу гордый скрип
Стволов мятежных, сосен корабельных.
В толпе смолистой, в мачтовых владеньях
Реликтовый осколок – детский крик…
У детства в сокровенном далеке
Я слушал зов и новые преданья,
И духов голубые очертанья,
Как сумерки, бродили по реке.
Но вырос лес. И лист отныне бел,
Как будто древесина из тумана,
И к берегам седьмого океана
Топограф прикоснуться не успел.
Растёт волна, и гул уходит прочь.
Стволы мятежны… Корабли на рейде.
Вокруг вода. Укрыться больше негде.
И между маяками только ночь…
Тишина
Хранит молчанье времени поток.
Молчат под небом скалы, камни, море…
Зияет даль. И чайки на просторе
Снуют меж волн, как смысл между строк.
И жизнь в словах, внутри простейших слов,
Не ведает ни умысла, ни смысла,
Как стрелка на ходу не видит числа,
И тишина – как будто Крысолов…
Но ни при чём классическая ложь.
То просто ночь – дырявая, как дудка!
И тишины звенящая побудка
Выкручивает утреннюю дрожь.
И снова: берег, море, свет вдали…
В песке – глухая поступь Крысолова.
И музыка внутри простого слова
Раскачивает лодку на мели.
Река
Когда бы мне хватило тишины,
Уюта старых стен и шелестенья
Лесов, и светоносной синевы
В реке изломанного отраженья,
Я б не нашёл и малого цветка
И путался в сплетении соцветий
На плоскости тетрадного листка,
Как в мутном водоёме междометий.
Мне не любима длительность полей,
Условность малой родины и скука
Зелёной дальнозоркости моей.
Мне не понятны встреча и разлука.
Кого встречать, и провожать – куда?
Блуждает эхо между небом и холмами.
И в отражении колышется вода,
Изломанная берегами…
Отсветы
И никому тот мир не чужбина…
Плотин
Как страшно мне не думать о высоком
И в ночь глядеть из пропасти земной.
Но верю, что о береге далёком
Вселенная беседует со мной.
Я не прошу у вечности спасенья.
И этот риторический вопрос,
Как светлая надежда воскресенья,
Меня уже не трогает всерьёз.
Умру я весь… Пускай мои страницы,
Быть может, мой исход переживут,
Но и веков, и строчек вереницы
Когда-нибудь, как время, истекут.
В другом, уже надвременном астрале
Прокрутится прошедшее во мгле —
Дремучий лес, пробелы в интервале
И жёлтый лист на тоненьком стекле…
Чёт или нечет
И картины вернутся, и дни,
Как стихи или говор весенний —
Всё вернётся, и мы не одни
Различаем слова, как ступени.
Утонувшее солнце грядёт!
И так хочется верить, что снова
Только вверх наше время течёт
В глубине первородного Слова.
Отражается век-мезолит
В чертовщине звериного стиля.
Утонувшее солнце горит!
Возвращается прошлое, или,
Как стихи или говор ручья,
Всё земное о вечном щебечет,
И вдали, по ступеням стуча,
Отзывается Чёт или Нечет.
Забытые дожди
Соверши переход календарный,
Выйди к морю забытых дождей,
Гениальный, но всё же бездарный
Возле новых времён и людей.
Небеса над землёю двулики!
Ты же веришь не льдам, но дождям!
Пусть холодные пики и блики
Соответствуют солнечным дням.
Вот и я по дороге былинной
Выйду к морю знакомых дождей,
Где юродивый в шкуре звериной
На луке сторожит лебедей,
Где двуликое небо над пашней
То скорбит, то поёт, то горит —
И со светлой страницы вчерашней,
Словно совесть, со мной говорит.
Ветер над полем
Они взрослели раньше и росли,
Чем мы рождались или говорили.
Мы розно прорастали и всходили
Из северной поверхности земли.
Но те, что до восхода не взошли,
Навеки стали плотью чернозёма.
Но и без них не вычислить объёма
И плодоносной площади земли.
Какое всем значение придать,
Когда едино всё и неделимо,
И можно ли незримо или зримо
Всё то, что отзовётся, угадать?
Как много разной флоры наросло!
Как долог день и сумерки бездонны…
И по холмам раскатывает волны
Великое, как Бродский, ремесло.
Пейзаж с великаном
Животных беззащитная душа,
Охотники бегущие по следу
И просто равнодушные деревья —
Вот составные леса. Вкруг него
Всё тот же трёхголовый Герион
Пасёт своё откормленное стадо.
Стена
Базар жуков и кукол заводных,
Завязанных лоскутною верёвкой,
Гудит и омрачает всякий ум
И всяческую рвань запечатляет
В подкорке головного вещества.
И сталь звенит, и звякают составы
По рельсам, и тугая голова
Стучит по ним же. Я опять по шпалам
Прошёл… Но, Боже упаси, назад
Вернуться, изменить привычке
И по наитью заглянуть в мешок,
Где вертятся матрёшки заводные,
Наполненные сонмищем мокриц,
И по задворкам мокрые делишки
Струятся в рой бумажный, отмываясь,
Заламывая цену за грехи.
Всё это бы меня не оскорбило,
И не был бы расстроен властелин
Моей души, но я о том жалею,
Что камни передвинуть не могу,
От гибели спасая этот город,
И прохожу, инертный, как вагон,
Но с дюжиной проворных лошадей!..
И, кстати, о слонах: на этом рынке
Плебеи Тита Ливия сдавали
По символической для севера цене:
Я так хотел увидеть корабли
Строптивого любовника Дидоны,
Но мне достался двадцать первый том,
И начались Пунические войны…
Илион
Не спи, любимый город! Посмотри,
Что в брюхе у заморского коня…
Свечи листопада
Отзовётся голосом поэта
Реквием, что эхо пропоёт…
В раскалённом горле пистолета
Горе и отчаянье живёт.
Разорви на площади рубаху!
Уж стрельцы с повинною идут,
Сами устанавливают плаху,
Молятся и головы кладут.
Кто там был без родины и флага —
Топору попробуй расскажи…
Вот и опохмелится ватага
В поднебесье Стенькиной души.
И под низким русским небосводом,
Посреди ветров и пустырей,
Встанут и закружат хороводом
Образы загубленных людей.
Вьюга вертит корни бурелома,
Первым снегом скрадывая тьму.
Для живых в чистилищах разлома
Мёртвые построили тюрьму…
И уже без всякой антитезы,
По верёвке двинутся во льды
Мальчики, птенцы, головорезы —
Пасынки стрелецкой слободы.
Здесь не быть без мора или глада:
Что ни век – разбойничий посад.
Гасит ливень свечи листопада,
И плывут столетия назад.
Рвётся перекличка без ответа,
Эхо в голых кронах голосит.
Воронёный профиль пистолета
На виске у времени висит.
Высокое прозрение дождя
Высокое прозрение дождя,
Медлительность в сознательном пейзаже
И смешанный с водою чернозём, —
Где путник, по дороге проходя,
Теряется, как без вести пропавший,
И целый мир течёт за окоём.
За окоёмом тоже целый мир —
Такой же мир, такие же деревья,
И дождь, и человек, бредущий вслед
Прозрачным небесам. Ориентир
На местности ему – его деревня,
Где зрение, рассеянное пред
Суровой бессознательностью дней,
Растеряно в медлительном пейзаже,
Потеряно – и больше ничего.
И к небу отрываясь от корней,
Уходит дождь, как без вести пропавший.
И некому назад вернуть его.
Режиссёр
Ф. Феллини
Теперь он видит всё, когда за кадром
Оставил целый мир, открыл окно
В другой, где, словно в зеркале парадном,
Показывает Бог своё кино…
Он смотрит на себя, как будто в зале
Идёт премьера Страшного суда.
Мгновеньем вечность вспыхнет в интервале, Н
о ничего не вырвется сюда.
Не долетят ни звук, ни вспышка света,
И время не проявит негатив,
И будет незаряженной кассета
Раскручиваться, память окрылив.
И над своим расстроенным оркестром
Останется не властен дирижёр,
Когда над опустевшим лобным местом
Скрипач возьмёт на грифе фа-мажор…
Жизнь – только репетиция, попытка
Сыграть свою, единственную роль.
Мы все уйдём со сцены от избытка
Оваций, преломляющихся в боль.
И кто был тень во тьме, кто небожитель —
Верховная триада разберёт.
Свет гаснет… И уходит осветитель,
Его пути не знает звездочёт.
Но он был выбран и целенаправлен
Пройти из негатива в позитив.
Был воздух красным порохом отравлен,
И камера садилась на штатив…
И Рим врастал крестами в бархат ночи,
Скрипел ремнями в сутолоке дней,
Пока в нечётном ритме многоточий
Чеканил век медали и людей.
Играй, скрипач! Пили по старым струнам.
Он здесь, внутри, вокруг, со всех сторон,
Сидит и смотрит в зеркале старинном
Свой неэкранизированный сон.
Теперь уже не Муза, только Парка
Ему постелет меру полотна
И рядом сбросит платье, словно прялка,
Освободится от веретена.
Раскроет время замыслы и книги,
Но плотным снегом ляжет на следы.
Над арками победные квадриги
Осунутся от ветра и воды.
Страницы перепутает биограф,
Заглядывая в тёмное окно.
Свет гаснет… Но горит кинематограф,
Кружится мир, и крутится кино.
«часы…»
часы
остановились и как солнце
МГНОВЕНЬЕ ОЗАРЯЕТ МИРОЗДАНЬЕ
Поделиться книгой: