Помоги проекту - поделись книгой:
На основании приведенных свидетельств нельзя утверждать, что владыка непременно руководил общегородским вече или даже просто присутствовал на собрании. Каждый раз, когда упоминается о личном присутствии архиепископа на вече, это обусловлено определенными причинами. Из этих упоминаний нельзя делать вывод о том, что присутствие архиепископа на вече было обязательным. Но очевидно, что владыка председательствовал на предварительных заседаниях «совета господ», на которых обсуждались вопросы, впоследствии выносимые на вече.
Согласно новгородским источникам XIV–XV вв., владыка вникал буквально во все сферы жизнедеятельности республики. Особенно часто в летописях упоминается строительная деятельность архиепископов. Кроме собственно церковного строительства, владыка занимался укреплением обороноспособности Новгородской земли: «Архиепископ новгородьскыи Василии постави город камен в два лета»[357]; «Добиша челом новъгородьци, бояре и черный люди архиепископу новъгородьскому владыце Василию, чтобы „еси, господине, ехал нарядил костры во Орехове“; и он ехав, костры нарядил…»[358] В 1388 г. «благослови владыка Алексеи весь Новъгород ставити город Порхов камен; и послаша новгородци Ивана Федоровича, Фатьяна Есифовича, и поставиша город Порхов камен»[359].
Многочисленность дел, входящих в сферу влияния архиепископа, и постоянно расширяющаяся епархия привели к созданию института владычных наместников. В Новгородской земле неуклонно шел процесс внутренней колонизации и христианизации населения. Строились новые церкви и монастыри, как в Новгороде, так и в самых отдаленных волостях. С помощью своих наместников владыка сохранял контроль над всеми прихожанами своей епархии. Источники свидетельствуют о существовании владычных наместников в Пскове, Ладоге, Торжке, Двинских землях и в Кореле.
Функции владычных наместников подробно исследованы А. Е. Мусиным: 1) «держание места» святительского, «где есть святительские церкви, которые из старины потягнули» к архиепископу; 2) надзор за архиепископским церковным и домовым имуществом (в тех местах, где существовали архиепископские дворы); 3) отправление архиепископских «оправданий, судов и дел духовных»; 4) получение архиепископских «доходов, подъездов и пошлин»; 5) получение наместничьего «корма»; 6) «строение церковных сел»; 7) обязанность «люди блюсти и дозирати»; 8) отправление «церковных и духовных дел»; 9) испытание претендентов на священнические и диаконовские должности, с последующим написанием рекомендации на поставление[360].
Большое внимание новгородская церковь уделяла поземельным отношениям, так как землевладение было основой экономики Новгородской республики[361]. Недаром Новгородская Судная грамота особо оговаривает случаи задержки земельных дел, как преступные. Если посадник, тысяцкий или владычный наместник, вызвав межников и назначив день суда, сами для решения этого дела не прибыли, на них налагался штраф в пользу Новгорода и великого князя в сумме 50 рублей, и сверх того они обязывались возместить истцу и ответчику все их убытки.
Для средневекового новгородца не существовало понятия частной собственности на землю в современном понимании. Правовую сторону пользования землей определяло отношение к земле как творению Бога, которой человек владеет лишь временно. Поэтому акты поземельных сделок скрепляли печати, на лицевой стороне которых в XIV–XVI вв. изображался крест (символ Христа), а на оборотной стороне — Богоматерь. Таким образом, поземельная сделка была освящена свыше — Христом и Богородицей. Именно они, а не служители церкви, давали новгородцам права на владение определенными участками земли[362]. Но в то же время именно в руках владыки и его наместников находился контроль за оборотом земли в Новгородской республике. Кроме того, пошлина за владычную печать приносила софийской казне неплохой доход.
Разумеется, в разных землях Новгородской епархии местные особенности вносили свои коррективы в деятельность владычных наместников. Собственно церковные дела и обязанности архиепископа в своей епархии будут подробно рассмотрены в дальнейшем. Пока лишь отметим, что политика новгородского владыки в пределах своих владений сводилась к тому же, к чему стремились и митрополиты всея Руси — то есть архиепископ всячески способствовал сохранению своей епархии и не допускал ее деления. Именно благодаря гибкой политике владык остался в составе Новгородской епархии Псков после получения политической независимости.
К сожалению, в летописях очень мало упоминаний о повседневной государственной деятельности владыки в Новгороде. Во время гражданских смут архиепископ неизменно занимался миротворчеством. Так, в 1342 г. владыка разбирал дело об убийстве боярина Луки по просьбе его сына Онцифора. Судебное разбирательство переросло в смуту. «Онцифор с Матфеем созвони веце у святей Софеи, а Федор и Ондрешко другое созвониша на Ярославли дворе. И посла Онцифор с Матфеем владыку на веце и, не дождавше владыце с того веца, и удариша на Ярославль дворъ, и яша ту Матфея Козку и сына его Игната, и всадиша в церковь, а Онцифор убежа с своими пособникы; то же бысть в утре, а по обеде доспеша весь город, сия страна собе, а сиа собе; и владыка Василии с наместником Борисом доконцаша мир межи ими; и възвеличан бысть крест, а диавол посрамлен бысть»[363].
В 1359 г. в Новгороде едва не дошло до гражданской войны между Софийской стороной и Славенским концом. «И съиха владыка Моисеи из манастыря и Олексеи, поимя с собою анхимандрита и игумены, благослови я, рек: „дети, не доспейте поганым похвалы, а святым церквам и месту сему пустоты; не съступитеся бится“. И прията слово его, и разидошася»[364].
В 1418 г. Торговая и Софийская стороны вновь сошлись «акы на рать, в доспесех на мост великыи». Владыка Семеон вышел на мост с крестным ходом и сумел усмирить новгородцев: «Разидошася, молитвами святыя Богородица и благословением архиепископа Семеона, и бысть тишина в граде»[365].
Анализ письменных источников позволяет заключить, что и во внутренней и во внешней политике Новгорода мнение владыки чаще всего являлось решающим. В основе Новгородской республики лежали патриархальные отношения — архиепископ был духовным отцом всех новгородцев. Недаром в своих письмах новгородскому владыке ганзейцы называют новгородцев «твои дети». Сам архиепископ в своих письмах также пользовался этим обозначением. В русских договорных грамотах и письмах новгородцы по отношению к владыке также называются «дети». Так в договорной грамоте тверского великого князя Михаила Ярославича с новгородским владыкой и со всем Новгородом (1294–1301) читаем: «А дети твои посадник и тысяцькый и весь Новъгород на том целовали ко мне крест»[366]. В Новгородской первой летописи под 1352 г. записано: «Приехаша послове изо Пскова, биша челом владыце Василию ркуче так: „благослави тако изволию святой Троице детем твоим пьсковицем…“»[367]
Как в семье дети не могут без благословения отца решиться на какое-то важное дело, так и новгородцам требовалось благословение архиепископа в решении важных политических вопросов. Благословение владыки — это и разрешение и почти приказ. В 1417 г., когда мирные переговоры между новгородцами и немцами зашли в тупик, ливонские города обратились за помощью к владыке Симеону, дабы он благословил свою паству на заключение договора. Архиепископ выполнил эту просьбу, о чем сообщил в письме ливонским городам: «Что вы послали мне грамоту за дерптской печатью, чтобы я благословил своих, и я своих детей благословил, посадника, и тысяцкого, и детей купеческих, и весь Великий Новгород, своих детей»[368]. Новгородцы отправили еще одно письмо в Ригу, Дерпт и Ревель, в котором подтвердили, что «Великий Новгород принял благословение архиепископа Симеона, нашего отца»[369].
В отчете дерптского городского совета о переговорах с послом новгородского архиепископа Александром (1426) употреблен тот же словооборот: «Новгород принял к сердцу благословение их святого отца и государя, архиепископа новгородского и челобитие этих городов и их послов и грамоты и отпустили немецких купцов с их добром»[370].
В 1398 г. новгородцы просили благословения у владыки «поискати святей Софеи пригородов и волостии: или пакы изнаидем свою отчину к святей Софеи и к великому Новугороду, пакы ли свои головы положим за святую Софею и за своего господина за великыи Новъгород. И владыка Иван благослови своих детей и воеводы новгородчкыи и всих вой; а Новгород отпусти свою братью, рек им тако: „поидите, святей Софии пригородов и волостии поищите, а своей отцыне“»[371].
Отметим, что благословение владыки и решение всего Великого Новгорода — это не одно и то же. Очень хорошо эту разницу показывает ответ новгородцев псковичам: «Нас не благословил владыка воевати Литвы, а Великий Новъгород нам не оуказал; но идем с вами на Немцы»[372].
На основе нелетописных источников можно выделить еще несколько направлений государственной деятельности владыки. Устав князя Всеволода наделяет архиепископа важной функцией — контролем за торговлей. Ежегодно он должен был проверять точность торговых мер в Новгороде: «Торговыя вся весы, мерила и скалвы вощаныя, и пуд медовый, и гривенка рублеваа и всякая известь, иже на торгу промежи людьми, от бога тако исконе уставлено есть: епископу блюсти без пакости, ни умаливати, ни умноживати, а на всякыи год извещивати; а скривится, а кому приказано, а того казнити близко смерти, а живот его на трое: треть живота святей Софии, а другаа треть святому Ивану, а третьая треть сочьскым и Новугороду»[373].
Контролируя торговые мерила, владыка неизбежно был вынужден вникать в торговлю Новгорода с Ганзой и разбирать возникающие конфликты. Сохранилась грамота архиепископа Симеона 1417 г. Риге, Юрьеву и Колывани с требованием прислать послов, а также грамота 1418–1420 гг. от архиепископа Риге с требованием суда над двумя рижанами по жалобе новгородца Александра Трифоновича за неуплату 50 руб[374].
Ганзейские источники подтверждают, что все спорные дела в торговле с Новгородом решались через архиепископа. К примеру, в рецессе съезда в Дерпте в 1402 г. записано: «русские послы… жаловались на недостаточную длину сукна; на это им был дан ответ в письме, составленном всеми городами Немецкой Ганзы на съезде в Любеке и обращенном к архиепископу…»[375].
В документах двора св. Петра сохранилось письмо, в котором есть упоминание о переписке ганзейских властей с архиепископом Новгорода: «мы ради блага общины написали и послали письмо архиепископу и всему Великому Новгороду…»[376]. О том же свидетельствует текст инструкции Любекского городского совета послу Хартигу (1448 г.): «Когда прибудешь в Новгород, проси у господина архиепископа ответ в письменной форме…»[377].
Из ганзейских Посольских отчетов XV в. известно, что все дела Новгорода с Ганзой решались на дворе архиепископа: «мы пришли для переговоров с новгородскими господами на двор архиепископа», «на второй день мы снова собрались на дворе архиепископа, где обсуждали много дел», «посадник, тысяцкий и все новгородцы послали к нам на Троицу послов с просьбой прийти на двор архиепископа», «мы пришли в покои архиепископа для переговоров с некоторыми (представителями), назначенными для этого Новгородом»[378].
Интересно, что в ганзейских документах, касающихся новгородских дел, никогда не затрагивались религиозные отличия. В своих письмах ганзейцы никоим образом не акцентировали различия между католицизмом и православием, а наоборот, апеллировали к объединяющему обе стороны христианству. Русский православный обряд крестоцелования при заключении различных договоров был полностью принят ганзейцами[379].
Вспомним, что одним из главных продуктов экспорта на Запад был воск, который применялся в основном на церковные нужды. Новгородцы удостоверяли качество воска печатью с надписью «товар Божий»[380]. А с Запада в Новгород привозили вина, особенно красные, необходимые для совершения литургии. Шел товарообмен между католической и православной церквями. При этом в Москве уже в начале XV в. к западным товарам относились как к «нечистым». Митрополит Фотий писал в Новгород в 1410 г.: «Что ми сынове пишие, что из немечскые земли приходит к вам что потребное: вино или хлеб, или овощ, ино сынове очистив то молитвою от иерея, подобает ясти и пити».
В ганзейских письмах формула обращения к новгородскому владыке особо не отличалась от адресных формул, использовавшихся при обращении к духовному лицу в немецких грамотах. Большое количество эпитетов и приложений свидетельствует об искреннем почтении к Новгородскому архиепископу: Вот лишь несколько примеров таких обращений:
1) Из грамоты Любека архиепископу новгородскому и всем новгородцам по поводу ущерба, нанесенного немцами русским купцам на Неве, 1420 г.: «Достопочтеннейший отец духовный в Бозе, владыка, господин архиепископ… любезный досточтимый отец духовный… храни (тебя), молящегося за нас, Господь всемогущий на долгие блаженные времена»[381].
2) В 1435 г. ганзейцы обращаются к новгородскому владыке в еще более заискивающем тоне: «Достопочтимому духовному отцу и могущественному господину архиепископу, благородному и добродетельному господину»[382].
3) Из письма представителей ливонских городов новгородцам (1453 г.): «Доброго здоровья святому отцу Евфимию, архиепископу новгородскому»[383].
4) Архиепископа Евфимия I ганзейцы именовали «добрым защитником и покровителем немецкого купечества»[384].
Такое подчеркнутое уважение неудивительно, ведь именно архиепископ, как наиболее постоянный из всех выборных магистратов Новгорода, мог обеспечить стабильность в новгородско-ганзейской торговой политике. Тем более что главный обряд при заключении договоров — крестоцелование — был именным, то есть, смерть или смещение с руководящего поста одного из тех лиц, которые участвовали в обряде, могло служить основанием для возобновления договора путем повторного крестоцелования, даже если старые грамоты были сохранены[385].
Кроме того, ганзейские купцы, как иностранцы («стороники»), входили в число церковных людей, суд над которыми принадлежал архиепископу. Из сохранившихся ганзейских документов видно, что ганзейские купцы в случае возникшего конфликта обращались за помощью к владыке. Из письма любек — ской городской канцелярии магистрату города Ревеля (1426): «Мы получили Ваше письмо… где говорилось о том, что благодаря большой просьбе, стараниям и заверениям новгородского епископа в Новгороде отпущены немецкие купцы со своим добром и что приехал посол от епископа с сообщением о челобитии епископа посаднику, тысяцкому и всему Новгороду касательно немецких детей… так что Вы должны дать послу епископа дружественный ответ»[386].
Архиепископ разбирал жалобы и новгородских купцов: «От архиепископа новгородского владыци Семена к посадникам к рискым, к ратманам и к всим добрым людем. Здесе мне бил целом Новгородеч наш Олександр Труфанов сын, а жалуется на вашу братью на Инчу Зашемьбаку и на его брата на Ортемыо, на местерева толка. Взял у Труфана белку, у Олександрова отца, Инца з братом с Ортемьеи, с местеревым толком, а взяти было Труфану у Ынчи и у его брата у Ортемьи, у местерева тоуку, 50 рублев. И вы, люди добрый, дайте исправу по крестьному целованью нашему новгородчу Олександру Труфанову. А мое слово приимите. А коли приде ваше слово ко мне, и яз ваше слово прииму…»[387]
В 1436 г. в Пскове были задержаны немецкие купцы. Разбор дела опять же совершал архиепископ, хотя Псков уже обрел к тому времени политическую независимость от Новгорода. В отчете ганзейских послов читаем: «Нам стало известно, что Псков посылает в Новгород своих послов (а Новгород знает, что Псков наших немцев с их товаром держит в тяжелом заключении), что если послы станут о чем-либо жаловаться архиепископу новгородскому… чтобы выслушали и наш ответ, о чем просим и бьем челом»[388].
Известно, что ганзейские города и новгородский архиепископ обменивались посольствами. Вот сообщение дерптского городского совета об ответе, данном новгородскому владычному послу Александру (1425): «Ты, честный посол, говоришь, что святой отец архиепископ новгородский бил челом за немецких детей и добился их освобождения вместе с их товаром, за то мы благодарим святого отца и бьем ему челом за его милость и благие дела»[389].
Договорная грамота Великого Новгорода с ганзейскими городами 1459 г. о перемирии на семь лет упоминает о ганзейском посольстве: «К нам приехали немецкие послы в Великий Новгород… и пришли к нам посольством из Любека… к нашему господину, святому епископу Ефимию в Великий Новгород»[390].
Печатью архиепископа скреплен договор Новгорода с Норвегией о мире 1326 г.: «Чтобы этот мир прочнее длился в течении выше установленных лет, к настоящей грамоте привешены печати вышеуказанных лиц, то есть архиепископа, посадника и тысяцкого»[391]. Договорная грамота Новгорода с Ригой, Готским берегом и немецкими городами о торговле воском 1342 г. начинается словами: «Заключил договор епископ Новгородский с немецкими купцами…»[392]
Таким образом, архиепископ деятельно участвовал в политических отношениях Новгорода с Ганзой и неизменно стремился уладить миром возникающие инциденты или хотя бы сохранить хорошие отношения с ганзейскими купцами. Исключением из этого правила является конфликт 1443 г., когда на ливонском съезде в Пернау было принято решение о закрытии новгородской конторы. Отношения между Ганзой и Новгородом в это время обострились настолько, что церковные власти города отказались принять ключи от немецкой церкви и двора, как это было раньше в подобных случаях.
Участие владыки во внешней политике Новгорода не ограничивалось вопросами торговли. Кроме этого, архиепископ ездил с посольствами к великим князьям, особенно во время войны или «розмирья». Вот лишь несколько таких случаев: в 1312 г. «затратися князь Михаило к Новугороду… И иде владыка Давыд во Тферь весне, в роспутье, и доконча мир»[393]. В 1317 г. «послаша новгородци владыку Давыда к князю Михаилу с молбою, просяще на окуп братьи своей, кто у князя в талех; и не послуша его князь»[394].
Политическая деятельность архиепископа не была исключительно миротворческой. Новгородская четвертая летопись сохранила четкие военные распоряжения архиепископа Алексия в 1386 г. после провала мирных переговоров с великим князем Дмитрием Ивановичем: владыка прислал в Новгород гонца со словами: «Князь велики миру не дал, а хощет к Новугороду ити, и вы держите опас; и повеле доспевати противу великого князя острог»[395]. В 1398 г. владыка Иван благословил новгородское войско на войну с великим князем за Двинские земли[396]. Вспомним, что «владычные молодцы» участвовали, явно по приказу архиеписковпа, в военном походе на Ржеву в 1435 г.[397]. В 1471 г. владычный полк был отправлен в поход на Псков. В 1462 г. в походе против немцев участвовали «люди владычные»[398]. В 1413 г. владыка Иван отмечал победу новгородцев под Выборгом постройкой церкви: «Постави владыка Иоан с воеводами новгородскими и с их вой, что быле у Выбора, и пометом християньскым, церковь камену сбор архангела Гаврила на Хревькове улици, и свяща ю сам в праздник его»[399]. В Новгородской первой летописи под 1401 г. упоминается «владычен городок Молвотице»[400]. «Городками» летопись называет крепости, следовательно, владыке принадлежал один из укрепленных пунктов Новгородской земли. Таким образом, вопросы войны и мира также входили в сферу влияния архиепископской кафедры.
У владычной власти в Новгороде была мощная экономическая основа. Архиепископ «скапливал» и имел право распоряжаться казной, хранящейся «на полатях» в храме Св. Софии[401]. Можно выделить несколько статей, на которые тратилась Софийская казна. Во-первых, брали серебро для укрепления города: в 1361 г. «в Новеграде починиваше град каменыи, вземше сребро с полатей святыа Софеа»[402]; в 1391 г. «новгородци взяли сребра 5000 оу святей Софьи с полатей, скоплениа владычня Алексеева, и разделиша на пять концев, по 1000 на конец, и иставиша костры каменный по обе стороне острога, оу всякой оулици»[403]; в 1364 г. «поновиша город Каменный детинец, вземше сребро у святей Софии из палаты владычни Моисеева копления»[404].
Во-вторых, для срочной выплаты большого откупа во время войны: в 1386 г. новгородцы «за винныа люди за волжан, кто в путь ходил, и за тех, за которыми князьчина залегла, послаша 3000 рублев к великому князю в Ямна. А тое серебро взяли у святей Софеи с полатей»[405].
В-третьих, для строительства оборонных сооружений в пределах всей Новгородской епархии: в 1387 г. «поставишя город Порхов камен Иван Валит да Фатьан Есифов главиным серебром демественика святой Софеи»[406]; в 1401 г. «приеха в Псков пресвященныи архиепископ Иоан, благослови детей своих весь Псков, и вдаде неколико серобра; зделаша его серобром на Радчине всходе костер, а дроугии костер в куту города»[407].
В-четвертых, из владычной казны платилась пошлина великому князю и митрополиту. В договоре Новгорода с князем Иваном Васильевичем 1471 г. в пункте 8 говорится: «А пошлины вам, великим князьям, и вашему отцу митрополиту от владыки имати по старине; а лишнего не прибавливати».
Кроме того, за счет владыки содержались в Новгороде посольства из других земель. Так, француз Гильбер де Ланноа, побывавший в Новгороде в 1413 г., указал в своих записках, что припасы ему доставлялись с владычного двора.
На основе чего «копилась» казна Св. Софии? В первую очередь следует назвать доходы с владычных земель — дани и оброки. К моменту падения республики духовенству в Новгороде принадлежало более пятой части всех пахотных земель, а из них почти треть находилась в ведении архиепископа. Владыка лично или через своих людей занимался хозяйственными вопросами в селах, расположенных на этих землях. Так, в берестяной грамоте № 756 (кон. XIV— нач. XV вв.) содержится благодарность какого-то крестьянина (вероятнее всего, сельского управляющего) владыке за предоставленных коней для пахоты[408]. По подсчетам А. С. Хорошева, обобщившего данные писцовых книг, софийский земельный домен насчитывал 7108 крестьянских дворов, 8937 человек, 8464 обжи[409]. Это при том, что не все писцовые книги дошли до нас — не сохранилось описания большей части Обонежской пятины и почти всей Бежецкой, а также Двинской земли, где существовали владения Софийского дома.
Кроме того, владыке принадлежали некие земли на Псковской территории, с которых тоже шел доход, хотя псковичи порой делали попытки отнять их у владыки[410]. По этому поводу митрополит Феодосий писал к псковичам в 1463–1465 гг.: «У вас, в Пъскове, из старины придано церкви Божия Премудрости, земли и воды, урокы, и дани, и хлеб, и пошлины, что было изначала, при преже бывших его братии, архиепископех Великого Новагорода и Пъскова»[411]. В Псковской третьей летописи упоминается владычное село над озером Ильменем[412]. В Коростынском договоре Великого Новгорода с великим князем Иваном Васильевичем о мире (11 августа 1471 г.) перечислены некоторые пункты дохода владыки с земель вне Новгородской республики: «А на Волоце и на Вологде владыце церкви и десятина и пошлина своя ведати по старине».
Отметим, что земли делились на «владычные» и «бывшие за владыкой», то есть земли республики. Церковь владела ¼ всех земель, описанных в Писцовых книгах[413]. По мнению А. С. Хорошева, архиепископ являлся первым новгородским землевладельцем. Здесь следует уточнить — не землевладельцем, а временным управляющим земельным доменом Святой Софии, поскольку власть архиепископа была не наследственной, а выборной. Владыка мог покупать или менять земли святой Софии[414] и распоряжаться доходами с этих земель, но он не мог завещать их кому бы то ни было.
Так же как в другие церкви и монастыри, новгородцы дарили земли и в храм Святой Софии. Сохранилась духовная грамота XV в. Федора Михайлова на землю на Бобровой горе, завещанную дому Св. Софии: «Приказываю в дом святей Софии и господину преосвященному архиепискупу Великого Новагорода и Пскова владыке Ионы землю, куплю свою, на Двине на Боброве горе, а та земля чиста по моему володенью, в дом святей Софии и в веки, на память отцу моему, и матери, и мне, и всему роду моему»[415].
Некоторые другие пункты дохода владыки определены в Уставе князя Всеволода: «От всякого княжя суда десятую векшу, а ис торгу десятую неделю, а из домов на всякое лето и от всякого стада и от всякого жита десятое…»[416] К этому следует прибавить собственные служебные доходы архиепископа: плату за совершение святительских обрядов, многочисленные дары, сборы с церквей и монастырей, скрепление владычными буллами купчих, данных и духовных грамот. Печать владыки приравнивалась в правах со свидетелями-послухами: «А на то послух печать дому божии святей Софии и архиепископа владыки Феофила»[417]. По Уставу Всеволода, ежегодно на праздник рождества святого Ивана архиепископ должен был «петь в праздник обедняа» в Ивановской церкви, за что ему полагалось «дару рубль».
Немалые доходы приносил владычный суд, рамки которого были установлены Рукописанием Всеволода (рубеж XIII–XIV вв.)[418] и Уставом Всеволода (кон. XIII в.)[419].
Исключение составляли сместные суды между церковными людьми и светскими: «Или которого задниця, или будет иному человику с тыми людьми речь, ино обчии суд. Своим тиуном приказываю суда церковнааго не обидети, а с суду давати 9 чястеи князю, а десятую святей Софии за княжю душю»[420].
В XV в. рамки владычного суда были расширены и закреплены в Новгородской Судной грамоте (1471). В первой статье этого документа подчеркивается право архиепископа судить не только церковных, но и светских людей: «…а судить ему всех равно, как боярина, так и житьего, так и молодчего человека»[421]. При этом в пользу владыки, его наместника и ключника от печати полагалась пошлина в размере гривны с судного рубля, а от бессудного рубля (в случае выдачи бессудной грамоты) по три деньги от печати. Посадник, тысяцкий или другой судья получали меньше — от судного рубля по семь денег, а от бессудного — по три деньги[422]. Кроме того, для вызова отсутствующего свидетеля на суд полагалось платить по четыре гривны на 100 верст не только бирючам и изветникам, но и софиянам, то есть судоисполнителям со двора Св. Софии.
В пункте 36 Судной грамоты особо оговаривался суд над владычными людьми в новгородских волостях: «А кому будет дело до владычня человека, или до боярьского, или до житейского, или до купетцкого, или до манастырьского, или до кончанского, или до улитцкого, в волости о татбе и о розбое, и о грабежи, и о пожозе, и о головщине, и о холопстве, а кто будет крест целовал на сеи грамоте, ино ему речи правое слово, а рука дать по крестному целованью, что той человек тать и разбойник, или грабежщик, или пожегщик, или душегубец, или холоп. Ино в коей волости будет от владыки волостель, или поселник, ино им поставить того человека у суда; а боярину и житьему и купцю и монастырьскому заказщику и поселнику, и кончанскому и улитцькому, также своих людей ставити у суда; а срок взять на сто верст три недели, а ближе и дале по числу; а до суда над ним силы не деять, а кто силу доспеет ино тым его и обинить[423]».
Право суда сохранялось у владыки в течении XIV–XV вв. (с перерывами) и во Пскове, хотя постоянно оспаривалось стремящимися к независимости псковичами. К примеру, зимой 1435 г. архиепископ Евфимий II во время своего приезда в Псков с большим трудом добился у псковичей суда[424]. В промежутках между приездами архиепископа в Пскове суд от его имени вершил владычный наместник. О нем идет речь в грамоте архиепископа Феофила в Псков (1477): «А оставляю вам, сынове, в свое место, на свой святительский суд, и на свой подъезд, и на все свои пошлины, наместника своего… и вы к нему на суд приходите и на всякую росправу, и честь над ним держите, по нашему благословению…»[425]
Кроме того, владычные наместники вершили суд в Двинской земле, Ладоге и Торжке, что также приносило доходы. Согласно данным Устава Всеволода княжеские тиуны и наместники обязаны были «суда церковного не обидити, ни судити без владычня наместника»[426].
Исследователи государственной власти Новгородской республики не раз задавались вопросом о взаимоотношениях между ветвями власти. В. Л. Янин фактически выдвинул гипотезу о подчиненном положении посадника по отношению к владыке, исследуя берестяную грамоту № 594: «Приказо от М… ко Онсифору посаднику. Поели, господине, Микулу, возьми…» По мнению Янина, автором этой грамоты мог быть архиепископ Моисей[427], поскольку только архиепископ мог приказывать посаднику. Но слово «приказо» в XIV в. не обязательно буквально означало приказ от вышестоящего к нижестоящему. К примеру, словом «приказ» начинается берестяная грамота № 538 от попадьи к попу, то есть от жены к мужу.
Вероятно, архиепископ мог дать наказ посаднику по какому-то делу, но это не означало непременно подчиненного положения посадника по отношению к владыке. Все княжеские уставы и Судная грамота Новгорода свидетельствуют о четком разграничении полномочий владыки и посадника, а также других магистратов. Для новгородцев архиепископ являлся избранником высших сил, предстоятелем перед Богом за всех новгородцев, и потому обладал непререкаемым авторитетом.
Архиепископ непременно принимал постриг в тех случаях, если не был до этого монахом. То есть, согласно законам православной религии, он как бы вставал над мирскими страстями, отрекался от личных интересов. Фактически владыка был совестью республики. Вся история Новгорода XIV–XV вв. подтверждает этот вывод.
Глава 2
Софийский дом в XIV веке
2.1. Церковно-политическая деятельность новгородских владык в первой половине XIV века
На XIV век приходится экономический, политический и культурный расцвет Новгородской республики. Во многом этому способствовал о то обстоятельство, что с 1315 по 1420 г. Новгородская земля не знала больших неурожаев, а следовательно, массового голода. Некоторая независимость от поставок хлеба с низовских земель стимулировала стремление Новгородской республики к ограничению власти над собой великих князей Владимирских. Политическая эта борьба переплеталась с попытками новгородской церкви добиться независимости от митрополита всея Руси. В этот же период архиепископы Новгорода были вынуждены решать внутренние церковные проблемы, возникающие в епархии, — языческие движения в городской среде; ересь стригольников; стремление псковской церкви к самостоятельности.
Для Новгорода XIV в. начался со смены владык: в 1299 г. умер архиепископ Климент, и новгородцы избрали на его место игумена монастыря Святого Благовещания Феоктиста[428]. О времени его правления летописи сохранили лишь краткие упоминания о том, что в 1302 г. владыка заложил в Новгороде «город камена», а в 1307 г. «бысть псковичем немирье с владыкою Феоктистом и с новгородци»[429].
Из договорных грамот 1304–1307 гг. Новгорода с тверским князем известно, что владыка Феоктист ездил в Тверь к великому князю Михаилу Ярославичу. После смерти архиепископа его преемник Давыд в новой договорной грамоте с тверским великим князем ссылался на договор с Феоктистом: «А села к Новугороду по Фектистове грамоте, что на Тфери докончалъ»[430].
Привлечение данных эпиграфики позволяет узнать некоторые подробности о внутренней жизни новгородской церкви начала XIV в. Среди надписей-граффити на стенах Софийского собора есть две записи, на интересующую нас тему. Одна надпись, датируемая концом XIII— началом XIV в., переводится так: «Ох, тошно, владыка! Нету порядка дьякам. А сплачю где-нибудь? Ох, женатым дьякам»[431].
Дьяки, как лица низшего духовного звания, получали значительно меньшую плату за службу, чем попы. Даже в богатейшей Иваньковской церкви дьякам платили в два раза меньшее жалование, чем высшим церковным должностям: «Попам, и диякону, и диаку, и сторожам из весу из вощаного имати попам по осми гривен сребра, диакону 4 гривны сребра, диаку 3 гривны сребра»[432].
Вероятно, такой размер жалования для дьяков, особенно женатых, то есть обязанных содержать не только себя, но и семью, был слишком низким.
Примерно к этому же времени, то есть к концу XIII— началу XIV в. — относится еще одна надпись на стене лестничной башни Софии: «ДВОРЕЦКІН БЕ ШЕСТИ». Исследователь софийских граффити А. А. Медынцева переводит надпись как «Дворецкий бесчестит»[433], то есть администратор владычного двора совершает произвол в отношении своих подчиненных. Возможно, что произвол этот совершался в отношении дьяков, что и стало причиной их своеобразной челобитной владыке.
Однако челобитная-граффити может иметь и другой смысл. Вспомним, что в Новгороде существовали вольные порядки в семейных отношениях. Даже священнослужители в Новгороде зачастую имели по две жены, о чем в конце XV в. писал архиепископ Геннадий митрополиту Симону: «В Новегороде на крилосе поют диаки двоеженцы, да и к тебе есми о Федке о двоеженце писал грамоту…»[434] Новгородские дьяки имели не две жены сразу (такого произвола не потерпели бы новгородские церковные власти и до владыки Геннадия), а были женаты вторично, после смерти первой жены или после развода. Но для священнослужителей второй брак был запрещен. Можно предположить, что челобитная-граффити — «Ох, тошно, владыка! Нету порядка дьякам. А сплачю где-нибудь? Ох, женатым дьякам» — была вызвана не только меньшим жалованием или притеснениями со стороны владычной администрации, но и устрожением требований к семейной жизни дьяков.
В источниках не сохранилось известий о том, как улаживал внутрицерковные дела своей епархии архиепископ Феоктист. Он занимал владычную кафедру недолго: в 1307 г. «выиде архиепископ Фектист из владычня двора, своего деля нездоровия, благословив Новъгород, и иде в манастырь к Благовещению святыя богородица, изволив молчальное житие. Новгородци же вси с игумены и со всем ереискым чином възлюбиша богом избрана и святою Софьею отца его духовнаго Давыда, и с честью посадиша и в владычни дворе, а Фектист благослови его в свое место, и послаша его к митрополиту ставитъся»[435].
В Новгороде о владыке Феоктисте сохранилась добрая память: «Преставися раб Божий блаженный архиепископ Новгородцкии Феоктист, и много пострадав Богови в болезни, святаа душа его взыде на небеса, а лице его просветися яко свет, яко всем видящим дивитися и славити Бога; и положено бысть тело его честное всем иерейским чином в монастыре в церкви святого Благовещениа. Дай же, Господи Боже, ему Небесное Царствие, а Новуграду молитвою его благословение!»[436]
О его преемнике владыке Давиде также сохранилось мало данных. Можно с уверенностью утверждать, что, будучи духовником Феоктиста, Давид являлся монахом, поскольку имя его после поставления не меняется. Давид был родом из Неревского конца: в 1311 г. «боголюбивыи архиепископ новгородчкыи Давыд постави церковь камену на воротех от Неревьскаго конца во имя святого благовернаго князя Владимира, крестивъшаго Рускую землю, а в крещении Василии»[437], а в 1312 г. владыка заложил каменную церковь в Неревском конце «на своем дворищи, во имя святого отца Николы»[438]. Церковь была закончена в следующем году: «И створи в ней вседеньную службу, и черньци совъкупи»[439].
Строительство церкви имени Владимира Крестителя Руси в 1311 г. было связано с бушевавшими в Новгороде в тот год пожарами. «Той же весне, месяца мая в 19, в нощь, загореся на Яневе улици, съгоре дворов 37, а голов 7. И потом июня в 28, в нощь загореся на Розважи улици Глебов двор, и погоре конец Неревьскыи, семо до гребле, а семо и за Боркову улицю; и сгоре церковь святыи Козма и Дамиан, и другая святого Савы, и четырьдесят церковь огоре, и домове добрый. О горе, бяше лют пожар, с ветром и с вихром, а злей человеци недобрии, бога не боящеся видяще людем погибель, падоша на грабежи, пограбиша чюжая имениа. И потом июля в 16, в нощь загореся на оном полу, на Ильине улици, и ту такоже бысть лют пожар, вихром на борзе, треском; и погоре торг весь, и домове по Рогатицю, а семо в Славно, а церквии сгоре древяных 7… и каменых 6 огореша, седмая Варяская. А оканнии человеци, такоже бога не помняще, ни суда божиа, ни жалобы имеюще, пограбиша чюжая имениа»[440].
По мнению исследователя новгородских усобиц А. В. Петрова, «действия пожарных грабителей интерпретировались новгородской Церковью как действия людей, забывших Бога и не боявшихся Его суда. Но „не помнить“ Бога в средневековом Новгороде значило, прежде всего, впасть в язычество. Отсюда и обращение к образу Владимира Крестителя. Посвящение новой церкви ему свидетельствовало о том, что в Новгороде в грабежах во время пожаров усматривали не случайные эксцессы, а проявление определенной социальной болезни, тревожившей руководителей Волховской столицы»[441].
Гипотезу Петрова о мотивах строительства церкви подтверждает тот факт, что и в XV в. в сложный момент церковного неустройства владыка Евфимий II тоже обратился к культу святого Владимира, с целью усилить позиции православия в Новгороде.
Масштабные действия пожарных грабителей были языческими в своей основе. Культ огня, возникнув у славян в глубокой древности, дожил в русских деревнях до XX в.[442]. В соседней с Новгородом Тверской губернии этнографами был зафиксирован древний обычай, связанный с пожарами: «У кого загорится изба, того не пускают в другие жилые дома; напротив, он должен бежать как можно далее от жилья, чтобы отвести за собою пламя, которое таким образом представляется преследующею его живою и мстительною стихиею»[443]. У крестьян Самарской губернии до XIX в. удерживалось «суеверие, что тушить пожары (чем бы они ни были вызваны) — грешно; в других же местностях мнение это прилагалось только к строениям, зажженным ударом молнии»[444].
В Новгороде XIV в. пожары воспринимались новгородцами как небесная кара за грехи. В Летописи Авраамки причины пожаров объясняются следующим образом: «Отлучаа нас от храмин своих, грех ради наших, а проявляя нам огнь будущаго века»[445]. Высшие церковные иерархи также считали пожары проявлением Божьего гнева, в первую очередь, за провинности священнослужителей. Так, даже в XVII в. архиепископ Вологодский и Пермский указывал, «чтобы им (священникам. —
По верному замечанию А. В. Петрова, «пожарный грабеж — не только акт мести „виновным“ в пожаре… С языческой точки зрения возвращение имущества из огня в прежнем качестве уже было невозможным. Спасенное от огня позволительно было не считать принадлежностью его бывших владельцев»[447]. То же относилось и к погоревшим церквям — по языческой логике, если «христианский Бог свои храмы от пожара защитить не смог, показав тем самым свое бессилие, значит, можно не бояться и его кары за кощунственное обращение с этими храмами»[448].
Разумеется, в социально развитом новгородском обществе не все горожане разделяли архаичные, языческие взгляды на огонь. Так, в 1299 г. во время пожара новгородцы предпринимали попытки спасти свое имущество от огня: «Кто же мало что похватив выбежа ис своего двора, и иное все огнь взя, и тако бысть пагоуба велика»[449]. Из храмов неизменно стремились выносить самое ценное — книги и иконы. В том же 1299 г. из церквей «икон не всих поспеша вынести ни книг»[450].
Действия пожарных грабителей были порождением имущественной и социальной дифференциации горожан. В конце XIII — первой половине XIV в. среди беднейших новгородцев появились так называемые «крамольники», «злыечеловецы», которые не боялись ни Бога, ни людского наказания. Выражаясь современным языком, это были бандитские шайки. Но человеку свойственно оправдывать свои действия, хотя бы перед самим собой. Массовость пожарных грабежей свидетельствует о том, что грабителей было немало, следовательно, им требовалось идеологическое подтверждение правомерности своих действий. Христианская мораль осуждала пожарные грабежи, поэтому «крамольники» оправдывали свои действия древними языческими обычаями, которые все еще помнили в Новгороде.
Пожарные грабежи были явлением ненормальным для новгородского общества, иначе о них каждый раз не сообщала бы летопись. Однако ни о каком специальном наказании «злых человец» летопись не сообщает. Видимо, «крамольники» преследовались по закону, как обычные воры. Во время же крупных пожаров официальные власти просто не справлялись с таким явлением, как массовые грабежи. Владыка осуждал действия «крамольников» с христианской позиции, но из-за масштабов этого социального явления власти не имели возможности отловить всех грабителей. Поэтому архиепископ повел против них идеологическую борьбу. На протяжении всего XIV в. борьба новгородской церкви против языческих обрядов и традиций, какую бы форму они ни принимали, имела полемический характер. В идеологической борьбе в этот период церковь действовала убеждением, а не принуждением.
О политической деятельности владыки Давида летопись скупо сообщает в связи с затяжной войной московского и тверского князей за великое княжение. В борьбу эту оказался втянут и Новгород: в 1312 г. «наратися великий князь Михаиле Ярославич с Новымъгородом и наместникы своя сведе, а в Новъгород обилия не пусти, а Торжек зая и Бежици, и всю волость. И еде владыка Давыд в Тферь весною в роспутие, и доконча мир на полторы тысячи гривен серебра, и князь ворота отвори, и наместникы своя приела в Новъгород»[451]. Но уже через два года «приеха Федор Ржевьскыи в Новъгород от князя Юрья с Москвы, и изъима наместникы Михайловы, и держаша их в владычни дворе…»[452]
То есть новгородцы выступили против тверского князя, на стороне Юрия Московского. В результате последовавших военных действий владыка Давид дважды выступал с миротворческой деятельностью. В 1317 г. «послаша новгородци владыку Давыда к князю Михаилу с молбою, просяще на окуп братьи своей, кто у князя в талех; и не послушаего князь»[453], а в 1318 г. владыка ездил с князем Юрием на Волгу: «И идоша с ним весь Новъгород и Пльсков, поимше владыку Давыда с собою; и пришедше на Волгу, и докончаша с Михаилом князем мир»[454].
В 1324 г. летопись сообщает о последнем деянии владыки Давида в Новгороде: «Того же лета соверщиша Христову каменну церковь, и свяща ю владыка Давид»[455]. В ту же зиму архиепископ скончался, его тело «положиша и в притворе у святой Софьи, посторонь Климента»[456]. Новгородцы выбрали на его место Моисея, бывшего архимандрита Юрьева монастыря. В 1325 г. нареченный владыка отправился в Москву, где был поставлен митрополитом Петром. В московском Благовещенском соборе сохранились яшмовые сосуды, поднесенные Моисеем в дар митрополиту Петру.
Моисей (в миру Митрофан) был весьма незаурядной личностью. Несомненно, что родом он был из весьма состоятельной семьи. Доказательством тому являются построенные Моисеем на свои средства каменные церкви в период, когда он не занимал владычной кафедры и не мог распоряжаться казной Святой Софии. Однако Моисей не принадлежал к знатному роду. Об этом свидетельствует легенда о «чуде», произошедшем с владыкой Сергием — первым назначенным из Москвы архиепископом после завоевания Новгорода Иваном III. Когда Сергий в 1484 г. приехал в Новгород и пожелал осмотреть останки Моисея в Сковородском монастыре, местный священник отказался открывать гробницу. Тогда новоявленный владыка пренебрежительно произнес: «Кого сего смердовича исмотрети?» То есть московский ставленник назвал Моисея низкородным человеком, сыном смерда. Вероятно, Моисей был родом из семьи житьих людей, а не из боярской, поэтому привыкший к московским понятиям Сергий приравнял его к смердам.
Согласно житию Моисея, написанному Пахомием Логофетом, родился будущий владыка в Новгороде. В юности он тайно покинул родительский дом и поступил в тверской Отроч монастырь, где принял иноческий постриг. Родители нашли его, и по их настоянию он перешел в Коломецкий монастырь, который располагался близ Новгорода, на правом берегу Волхова у самого истока реки. В житии Моисея сказано, что по возвращении в Новгород он вселился здесь «во обитель Пресвятой Богородицы на Коломцу, проименованную на Колмово, управляющу же тогда настоятельство обители оноя ктитору Макарию». Логично предположить, что родители Моисея выбрали для сына монастырь, который либо находился под их патронажем, либо в котором обитали их родственники. Коломецкий монастырь основал архимандрит Юрьева монастыря Кирилл в 1310 г.[457]. Возможно, семья Моисея была как-то связана с Коломецким или Юрьевым монастырем. Тем более что вскоре Моисей был рукоположен в сан иеромонаха, то есть стал монахом-священником, а затем стал архимандритом Юрьева монастыря. Но через некоторое время он покинул этот высокий пост по своей воле и вернулся в Коломецкий монастырь. При этом о времени своего архимандритства Моисей, видимо, сохранил добрые воспоминания, поскольку во время своего первого пребывания на владычном престоле заказал для Юрьева монастыря Евангелие. Дар этот был для того времени очень ценным, поскольку переписывание книг было делом непростым и дорогостоящим. Недаром в конце Евангелия была сделана особая запись: «Се аз владыка Моисей дал есмь се евангелие святому Георгию, а кто восхощет отнять от святого Георгия, будет проклят Богом и святым Георгием, а который поп или дьякон чет, а не застегает всих застежек, буди проклят»[458].
Начало владычества Моисея совпало с продолжением московско-тверской войны, в которой Новгород продолжал поддерживать московского князя. В 1327 г. «на Успение святыя Богородицы, изби князь Александр Михаилович Татар много в Тфери и по иным городом, и торговцев гости хопольскии изсече: пришел бо бяше посол силен из Орды, именем Щолкан, с множеством Татар. И приела князь Александр послы к новгородцем, хотя бежати в Новъгород, и не прияша его»[459].
Московский князь Иван Данилович воспользовался удобным случаем разгромить своего соперника. Великий князь прислал в Новгород своих наместников, асам отправился в Орду. «Нату же зиму прииде рать татарская множество, и взяша Тферь и Кашин и Новоторжскую волость, и просто рекуще всю землю Рускую положиша пусту, токмо Новъгород ублюде бог».
Князь Александр Михайлович Тверской бежал в Псков и был принят псковичами на княжение: «А князь Александр вбежа в Плесков, а Константину брат его, и Василии в Ладогу, а в Новъгород прислаша послы Татарове, и даша им новгородцы 2000 сребра, и свои послы послаша с ними к воеводам со множеством даров»[460]. В 1328 г. московско-новгородское посольство прибыло в Орду, где получило повеление хана «искати князя Александра». «И посла князь Иван свои послы, а новгородци от себе владыку Моисия и Аврама тысячьского к князю Олександру в Пльсков, веляче ему, абы пошел в Орду, и не послуша»[461]. Интересно, что к 1328 г. относится реликвия, сохранившаяся в Благовещенском соборе в Москве. Это сосуд из агата с надписью: «В лето 6837 (1328) месяца марта созданы быша сосуды сии архиепископом Новгородским Моисеем». Возможно, это был очередной подарок новгородского владыки московскому митрополиту.
На следующий 1329 год в Новгород приехал митрополит Феогност и проклял князя Александра и всех псковичей, а московский князь с союзниками двинули рати к Пскову. Не желая навлекать беду на приютивший его город, тверской князь бежал в Литву. После этого новгородские и московские войска отошли от Пскова, а митрополит Феогност и владыка Моисей «благословиша посадника Сологу и весь Псков»[462]. События эти происходили в марте — мае 1329 г.
Интересно, что новгородские летописи повествуют об этих событиях с явной симпатией к восставшим тверичам и князю Александру, хотя вроде бы Новгород и Москва, новгородский владыка и митрополит всея Руси в этом конфликте выступали в полном согласии. Возможно, архиепископ Моисей сочувствовал жителям Твери, выступившим против несправедливых притеснений ордынских баскаков. Вспомним, что Моисей принял постриг в тверском монастыре. Возможно, он был лично знаком со многими тверичами. Но восстание было направлено против законной власти хана. Противоречие между законом и справедливостью, вероятно, остро прочувствовал архиепископ Моисей. Воспротивиться воле митрополита владыка не мог, поскольку был глубоко религиозным человеком, поэтому он вынужден был поступить против своей совести. Похоже, что именно из-за этого разлада с собой Моисей в мае того же 1329 года удалился в Коломецкий монастырь и постригся в схиму, несмотря на все уговоры новгородцев «сесть на своем престоле». Невероятно, но Новгород оставался без владыки восемь месяцев. То ли новгородцы надеялись, что Моисей одумается и вернется, то ли не могли придти к согласию в выборе кандидатов на владычный престол. Вероятно, существовало несколько партий, выдвигавших своих кандидатов на пост архиепископа.
«И много гадавше новгородци и быша без владыки 8 месяц; и възлюбиша весь Новъгород от мала и до велика игумени и попове богом назнаменана Григория Калику, мужа добра, кротка и смирена, попа бывша святого Козмы и Дамиана на Холопьи улици; и пострижеся в святыи аггельскыи образ, месяца генваря, и наречен бысть именем Василии, и посадиша и в владычне дворе, дондеже пошлют к митрополиту»[463].
Как сам Григорий Калика воспринял оказанную ему честь, летопись умалчивает. Будучи попом уличанской церкви, Григорий наверняка был женат. Восхождение же на владычную степень предусматривало непременное пострижение в монахи, уход из семьи. В одной из летописей отмечено, что «новгородцы повелеша» Григорию «прияти святый ангельский образ»[464]. То есть пострижение в монахи будущего архиепископа было делом не добровольным, а обязательным, освященным волей святой Софии.
Как верно заметил Мацуки Ейзо, выражение «богом назнаменана» означает, что избран был Калика путем жребия на престоле святой Софии[465]. Имена двух других кандидатов сохранились в записях митрополита Феогноста — иеромонах Арсений и архимандрит Лаврентий[466]. И тот и другой впоследствии будут активно участвовать в политике.
Вопрос о происхождении Григория Калики подробно рассматривался в отечественной историографии. По мнению Б. А. Рыбакова, владыка был ставленником ремесленной части населения Новгорода и проводил политику, отличную от боярской[467]. Эту гипотезу убедительно опроверг В. Л. Янин[468]. Анализ источников позволяет предположить, что Калика по происхождению был или из боярского рода, или из очень богатой семьи. Еще до избрания архиепископом, в 1320-х гг., он совершил путешествие в Иерусалим. Возможно, именно его перу принадлежит анонимное «Сказание о святых местах в Константинополе»[469]. Способность оплатить дальнее путешествие говорит о состоятельности семьи Григория. Гипотезу о знатном происхождении владыки подтверждает тот факт, что его родственник в 1339 г. входил в состав новгородского посольства в Швецию: «Послаша Кузму Твердиславля и Александра Борисовича с инеми бояры, а от владыкы (Василия Калики. —
Архиепископ Василий Калика выделяется в ряду новгородских владык XIV–XV вв. Во время своего путешествия в Иерусалим он многое повидал, в том числе то, как организованы военные укрепления в других городах и странах. Возможно, что и самому Калике приходилось воевать, по крайней мере, он прекрасно понимал всю необходимость улучшения обороноспособности Новгорода. Похоже, что на архиепископскую кафедру Василий Калика взошел с готовой программой действий. Во время владычества он вел себя в Новгороде как рачительный хозяин своей земли. Первые распоряжения Василия еще до поставления были направлены на усиление крепостных сооружений Новгорода: в 1331 г. «заложи владыка город камен от святого Володимера до святой Богородици, а от Богородици до Бориса и Глеба»[472]. И только после начала строительства, в июне, Василий поехал к митрополиту в Волынскую землю на поставление. Владыку сопровождали бояре Кузьма Твердиславович и Ворфоломей Остафьевич, сын тысяцкого.
Путь Василия со свитой лежал через Литовскую землю, где их перехватил князь Гедимин — «изъима их на миру, и в таковой тяготе слово право дали, сыну его Нариманту пригороды новогородьскыя Ладогу, Орехов городок, Корельскыи городок, Корельскую землю, половину Копорьи в отчину и в дедину и его детем»[473].
Заметим, что сопровождавшие владыку бояре не занимали высшие государственные должности в Новгороде. Ни степенной посадник, ни степенной тысяцкий не давали слова князю Гедимину. Из данного летописного рассказа следует, что еще не поставленный владыка имел право приглашать в Новгород служебных князей. Гедимин требовал земель для Нариманта именно от новгородского владыки, следовательно, владыка имел право их пообещать. Впоследствии князь Наримант приехал в Новгород и получил все обещанное.
Мацуки Ейзо следом за С. Роуэллом предположил, что встреча великого князя Гедимина и Василия Калики была заранее подготовленной и что сообщение летописи о «тягости» — не более, чем позднейшая попытка летописца «обелить» действия архиепископа в глазах великого князя Московского[474]. Однако эта гипотеза не представляется обоснованной. Ведь если бы встреча новгородского посольства с Гедимином была бы запланирована обеими сторонами, то она бы состоялась уже после поставления владыки, то есть после его официального признания.
Более правдоподобно другое предположение Мацуки Ейзо, согласно которому Гедимин добился от Василия Калики еще одного обещания — о согласии на отделение псковской церкви от Новгородской епархии. Именно после вынужденного обещания владыки во Владимир отправляется литовско-псковское посольство со своим кандидатом в епископы — Арсением. В состав делегации входили послы от всех литовских князей, в том числе и от Гедимина. Заманчиво предположить, что это был тот самый Арсений, который проиграл на выборах владыки в Новгороде. Если он представлял собой партию, ратовавшую за тесный союз Новгорода с Литвой, то вполне возможно, что после выборов он был вынужден бежать в Псков, поскольку псковичи в это время были в союзе с Литвой.
Поставление Василия Калики состоялось во Владимире Волынском в «церкви Святыя Богородица месяца августа, на память святого апостола Тита»[475]. Летописец отметил, что во время поставления «явися звезда светла над церковью»[476], что несомненно являлось благим предзнаменованием.
В это же время во Владимир приехали псковичи, «приведоша с собою Арсениа, хотяще его поставити на владычество в Плесков, не потворивше Новаграда ни во чтоже, възнесошася высокоумъем своим. Но бог и святая Софея низлагает всегда же высокыя мысли, зане плесковици измениле крестъное целование к Новуграду, посадиле собе князя Александра из литовъскыя рукы»[477].
Митрополит Феогност отказал псковичам в просьбе о подавлении самостоятельного псковского епископа, хотя это грозило ему гневом могущественного князя Гедимина. Если Василий Калика и дал прежде слово не возражать против отделения псковской церкви, то после поставления он это слово не сдержал. Новгородский летописец со злорадством пишет: «Арсении же со плесковици поиха посрамлен от митрополита из Волыньскои земли»[478]. Отвергнутый претендент направился не обратно в Псков, а в Киев[479]. Вероятно, киевский князь Федор — брат Гедимина — поддерживал ходатайство псковичей и литовских князей об отделении Пскова от Новгородской епархии.
Поделиться книгой: