Помоги проекту - поделись книгой:
Пенсионеры
Сидят на дачах старенькие ВОХРы
И щурятся на солнце сквозь очки.
Послушаешь про них – так прямо волки,
А поглядишь – так ангелы почти.
Их добрые глаза – как два болотца —
Застенчиво мерцают из глазниц,
В них нет желанья с кем-нибудь бороться,
В них нет мечты кого-нибудь казнить.
Они не мстят, не злятся, не стращают,
Не обещают взять нас в оборот —
Они великодушно нам прощают
Все камни в их увядший огород.
Да, был грешок… Такое было время…
И Сталин виноват, чего уж там!..
Да, многих жаль… И жаль того еврея,
Который оказался Мандельштам…
Послушать их – и сам начнешь стыдиться
За слов своих и мыслей прежний сор:
Нельзя во всех грехах винить статиста,
Коль был еще и главный режиссер.
…Но вдруг в глазу, сощуренном нестрого,
Слезящемся прозрачной милотой,
Сверкнет зрачок, опасный как острога.
Осмысленный. Жестокий. Молодой.
И в воздухе пахнет козлом и серой,
И загустеет магмою озон,
И радуга над речкой станет серой,
Как серые шлагбаумы у зон.
Собьются в кучу женщины и дети.
Завоют псы. Осыплются сады.
И жизнь на миг замрет на белом свете
От острого предчувствия беды.
По всей Руси – от Лены и до Волги —
Прокатятся подземные толчки…
…Сидят на дачах старенькие ВОХРы
И щурятся на солнце сквозь очки…
Анонимщикам
Пошла охота, знать, и на меня —
Все чаще анонимки получаю…
Я всем вам, братцы, оптом отвечаю,
Хотя и знаю ваши имена.
Какой опоены вы беленой,
Какой нуждой и страстью вы гонимы,
Сидящие в засаде анонимы,
Стократно рассекреченные мной?..
С какой «великой» целью вы в ладу,
Когда часами спорите в запале,
Попали вы в меня иль не попали,
И если да – когда ж я упаду?..
Но если даже я и упаду
И расколюсь на ржавые запчасти —
То чье я обеспечу этим счастье
И чью я унесу с собой беду?..
Вот снова пуля срезала листву
И пискнула над ухом, точно зуммер.
А я живу. Хвораю, но не умер.
Чуть реже улыбаюсь, но живу.
Но – чтобы вы утешились вполне
И от трудов чуток передохнули —
Спешу вам доложить, что ваши пули —
От первой до вчерашней – все во мне.
Не то чтоб вы вложили мало сил,
Не то чтоб в ваших пулях мало яда —
Нет, в этом смысле все идет как надо,
Но есть помеха – мать, жена и сын.
Разбуженные вашею пальбой,
Они стоят бессонно за плечами, —
Три ангела, три страха, три печали,
Готовые закрыть меня собой.
Я по врагам из пушек не луплю,
Не проявляюсь даже в укоризне,
Поскольку берегу остаток жизни
Для них троих – для тех, кого люблю.
И ненависти к вам я не таю —
Хоть вы о ней изрядно порадели! —
Вы не злодеи, вы – жрецы идеи,
Нисколько не похожей на мою.
А кто из нас был кролик, кто – питон,
Кто жил попыткой веры, кто – тщетою —
Все выяснится там, за той чертою,
Где все мы, братцы, встретимся потом…
Михайловское
Поэты браконьерствуют в Михайловском,
Капканы расставляют и силки,
Чтоб изловить нехитрой той механикой
Витающие в воздухе стихи.
Но где ж они, бациллы вдохновенья,
Неужто не осталось ничего?
Пошарьте-ка в чернильнице у гения
Да загляните в шлепанцы его!..
Ищите же, спешите же, усердствуйте,
Дышите глубже, жители столиц,
Затем, чтоб каплю пушкинской эссенции
В своих разбойных легких растворить!
А впрочем, разглядим их в новом качестве,
Оставив обличительный трезвон:
Ей-богу, в их как будто бы чудачестве
Есть свой – весьма трагический – резон!
Всю жизнь они потели от усердия,
Хватая друг у друга черпаки,
А вот теперь им хочется бессмертия,
Щепотку ирреальной чепухи!..
Назначенные временно великими,
Они в душе измученной таят
Тоску по сверхтаинственной религии,
Религии по имени т а л а н т.
И хоть они публично почитаемы
За их, как говорится, трудодни, —
Они никем на свете не читаемы,
За исключеньем собственной родни.
И хоть у них, певцов родной истории,
Сияет финский кафель в нужниках, —
Им сроду не собрать аудитории
В родном дворе, не то что в Лужниках.
И хоть начальство выдало по смете им
От общих благ изрядную щепоть, —
Им вскоре стало ясно, что бессмертием
Заведует не Суслов, а Господь!..
Кто в этом виноват – судьба ли грешница,
Начальство ли иль собственный нефарт, —
Но им теперь во сне такое грезится —
В былое время хлопнул бы инфаркт:
Что все они в джинсовом ходят рубище,
И каждый весел, тощ и бородат,
Что их стихи – отважные до грубости —
Печатает один лишь самиздат,
Что нет у них призов и благодарностей,
Тем более – чинов и орденов,
И что они – не мафия бездарностей,
А каждый – одарен и одинок!
Поэты браконьерствуют в Михайловском —
И да простит лесничий им грехи!..
А в небесах неслышно усмехаются
Летучие и быстрые стихи!..
Они свистят над сонными опушками,
Далекие от суетной муры,
Когда-то окольцованные Пушкиным,
Не пойманные нами с той поры!..
Кюхельбекер
Ему какой уж месяц нет письма,
А он меж тем не ленится и пишет.
Что сообщить?.. Здоровьем он не пышет,
И это огорчительно весьма.
Он занемог и кашлял целый год,
Хвала его тобольской дульцинее:
Он мог бы захворать еще сильнее,
Когда б не своевременный уход.
Но что он о себе да о себе,
Унылый пимен собственных болезней!
Куда важней спросить – да и полезней! —
Что слышно у собратьев по судьбе?
Как друг наш N.? Прощен ли за стихи?..
Он числился у нас в дантонах с детства!..
(N. поступил на службу в министерство,
Публично осудив свои грехи.)
Как буйный R.? Все так же рвется в бой?..
О, этого не сломит наказанье!
(R. служит губернатором в Казани,
Вполне довольный жизнью и собой.)
А как там К.? Все ходит под мечом?..
Мне помнится, он был на поселенье!..
(К. взят на службу в Третье отделенье
Простым филером, то бишь стукачом.)
Как вам не позавидовать, друзья,
Вы пестуете новую идею.
Тиран приговорен. Ужо злодею!
Зачеркнуто. Про то писать нельзя.
Однако же ему не по себе.
В нем тоже, братцы, кровь, а не водица.
Он тоже мог бы чем-то пригодиться,
Коль скоро речь заходит о борьбе!
Таких, как он, в России не мильен,
И что же в том, что он немного болен?
В капризах тела – точно, он не волен,
Но дух его по-прежнему силен.
Он пишет им, не чуя между тем,
Что век устал болтать на эту тему.
Нет добровольцев бить башкой о стену,
Чтоб лишний раз проверить крепость стен.
Все счастливы, что кончилась гроза!..
…А он, забытый всеми, ждет ответа,
Тараща в ночь отвыкшие от света
Безумные навыкате глаза…
Воспоминание о Пушкине
Песня няньки
Видишь, в небе над трубой
Светит месяц голубой?..
Экой ты неугомонный,
Наказанье мне с тобой!..
Я колоду разложу,
Посужу да поряжу,
Ты поспи, а я покамест
На тебя поворожу…
Увезут тебя, птенца,
От родимого крыльца!..
Слышу оханье кибитки,
Слышу всхлипы бубенца…
Будут злоба и хула
Омрачать твои дела!..
Слышу палки и каменья,
Слышу хрупанье стекла…
Сорока неполных лет
Ты покинешь белый свет!..
Слышу скрип чужих полозьев,
Слышу подлый пистолет…
Ну и страх от бабьих врак:
Где ни кинь – повсюду мрак!..
Может, врет дурная карта,
Может, будет все не так…
Видишь, в небе над трубой
Дремлет месяц голубой?..
Ну-ко спи, а то маманя
Заругает нас с тобой!..
Пущин едет к Пушкину
Как от бешеной погони,
Как от лютого врага —
Мчатся взмыленные кони
Прямо к черту на рога!..
Мчатся кони что есть силы
Вдоль селений и столиц —
Нет шлагбаума в России,
Чтобы их остановить!..
Скоро ветер станет тише
И спадет ночная мгла,
И вдали забрезжат крыши
Долгожданного села…
Выйдет Пушкин, тощ и молод,
На скрипучее крыльцо,
Опрокинет в синий холод
Сумасшедшее лицо…
Что за гость – почует сердцем
И затеет звонкий гам,
И рванет к нему, как сеттер,
По нетронутым снегам!..
И в глуши далекой ссылки
Беспечально и легко
Вдруг засветятся бутылки
Петербургского клико!..
Но покамест цель далече,
Холод лют и ветер крут,
И приблизить время встречи
Может только резвый кнут…
Мчатся кони в чистом поле,
Мрак и вьюга – все не в счет!..
Эй, ямщик, заснул ты, что ли, —
Пошевеливайся, черт!..
Разговор на балу
– Неужто этот ловелас
Так сильно действует на вас,
Святая простота?
– О да, мой друг, о да!..
Но он же циник и позер,
Он навлечет на вас позор
И сгинет без следа!..
– О да, мой друг, о да!..
– И, зная это, вы б смогли
Пойти за ним на край земли,
Неведомо куда?..
– О да, мой друг, о да!..
– Но я же молод и умен,
Имею чистыми мильен
И нравом хоть куда!..
– О да, мой друг, о да!..
– И все же мне в который раз
Придется выслушать отказ,
Сгорая от стыда?..
– О да, мой друг, о да!..
– Ну что ж, посмотрим, кто есть кто,
Годков примерно через сто,
Кто прах, а кто звезда!..
– О да, мой друг, о да!..
– Боюсь, что дурочки – и те
В своей душевной простоте
Не смогут вас понять!..
– Как знать, мой друг, как знать!..
Подмётное письмо
Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это распроклятое письмо!..
До чего ж молва у нас коварна,
Очернит любого за пятак!..
Ангел мой, Наталья Николавна,
Ну скажи, что все это не так!..
Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это богомерзкое письмо!..
Кто-то позлословил – ну и ладно,
Мнение толпы для нас пустяк!..
Ангел мой, Наталья Николавна,
Ну скажи, что все это не так!..
Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это окаянное письмо!..
Голова гудит, как наковальня,
Не дает забыться и уснуть!..
Ангел мой, Наталья Николавна,
Не молчи, скажи хоть что-нибудь!.
Дуэль
Итак, оглашены
Условия дуэли,
И приговор судьбы
Вершится без помех…
А Пушкин – точно он
Забыл о страшном деле —
Рассеянно молчит
И щурится на снег…
Куда ж они глядят,
Те жалкие разини,
Кому – по их словам —
Он был дороже всех, —
Пока он тут стоит,
Один во всей России,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…
Мучительнее нет
На свете наказанья,
Чем видеть эту смерть
Как боль свою и грех…
Он и теперь стоит
У нас перед глазами,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…
Пока еще он жив,
Пока еще он дышит —
Окликните его,
Пусть даже через век!..
Но будто за стеклом —
Он окликов не слышит,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…
Дантес
Он был красив как сто чертей,
Имел любовниц всех мастей,
Любил животных и детей
И был со всеми мил…
Да полно, так ли уж права
Была жестокая молва,
Швырнув во след ему слова:
«Он Пушкина убил!»
Он навсегда покинул свет,
И табаком засыпал след,
И даже плащ сменил на плед,
Чтоб мир о нем забыл…
Но где б он ни был – тут и там
При нем стихал ребячий гам
И дети спрашивали: «Мам,
Он Пушкина убил?»
Как говорится, все течет,
Любая память есть почет,
И потому – на кой нам черт
Гадать, каким он был?..
Да нам плевать, каким он был,
Какую музыку любил,
Какого сорта кофий пил, —
Он Пушкина убил!
Баллада о труде, или Памяти графомана
Скончался скромный человек
Без имени и отчества,
Клиент прилежнейший аптек
И рыцарь стихотворчества.
Он от своих булыжных строк
Желал добиться легкости.
Была бы смерть задаче впрок —
И он бы тут же лег костьми.
Хоть для камней имел Сизиф
Здоровье не железное.
Он все ж мечтал сложить из них.
Большое и полезное.
Он шел на бой, он шел на риск,
Он – с животом надорванным —
Не предъявлял народу иск,
Что не отмечен орденом.
Он свято веровал в добро
И вряд ли бредил славою,
Когда пудовое перо
Водил рукою слабою.
Он все редакции в Москве
Стихами отоваривал,
Он приносил стихи в мешке
И с грохотом вываливал.
Валялись рифмы по столам,
Но с примесью гарнирною —
С гранитной пылью пополам
И с крошкою гранитною.
В тот день, когда его мослы
Отправили на кладбище,
Все редколлегии Москвы
Ходили, лбы разгладивши.
Но труд – хоть был он и не впрок!
Видать, нуждался в отзвуке —
И пять его легчайших строк
Витать остались в воздухе…
Поэт был нищ и безымян
И жил, как пес на паперти,
Но пять пылинок, пять семян
Оставил в нашей памяти.
Пусть вентилятор месит пыль,
Пусть трет ее о лопасти —
Была мечта, а стала быль:
Поэт добился легкости!
Истерты в прах сто тысяч тонн
Отменного булыжника.
Но век услышал слабый стон
Бесславного подвижника.
Почил великий аноним,
Трудившийся до одури…
…Снимите шляпы перед ним,
Талантливые лодыри!..
Из Аннаберды Агабаева
Мечети Каира
Я стер ботинки чуть ли не до дыр,
Знакомясь с заповедниками мира.
Есть города почтеннее Каира,
Но мне хотелось именно в Каир.
Ревниво сознавая мой престиж,
Друзья меня заранее корили:
«Мечети – вот что главное в Каире!
Забудешь… не успеешь… проглядишь…»
Не думая о сроках и делах,
Я размышлял о том, как на рассвете
Увижу знаменитые мечети
В надвинутых на брови куполах.
Судьба меня и впрямь не подвела.
Я чувствовал себя в ночном Каире,
Как вор в давно изученной квартире,
Я знал, где город прячет купола.
Вчерашняя ребяческая блажь
Сегодня обернулась делом чести.
И вот передо мной взошли мечети,
Неясные, как утренний мираж.
Они стояли в несколько рядов —
Точь-в-точь отряд дозора на развилке.
А как, должно быть, взмокли их затылки
Под шлемами тяжелых куполов!..
Окрестный воздух горек был и сух,
В нем пыль былых веков еще витала,
И возгласы умершего металла
Нет-нет да вдруг покалывали слух.
Я отдал дань минувшим временам.
Потрогал пыль. Взгрустнул о средней школе…
Но мой унылый взгляд помимо воли
Уже давно косил по сторонам.
Меж тем над переулком плыл рассвет,
И я, дыханьем города овеян,
Внимал возне разбуженных кофеен
И слушал аппетитный хруст газет.
Каир – как антикварный магазин,
Он удивлял меня ежеминутно.
Здесь было все. Чадра и мини-юбка.
Стекло и глина. Мускус и бензин.
Здесь двигались верблюды и авто
В одной и той же уличной орбите.
Здесь бронзовые серьги Нефертити
Соперничали с клипсами Бардо.
Здесь дервиши в засаленном белье,
Желая разгадать «гримасы жизни»,
Опасливо натягивали джинсы
В примерочных кабинах ателье.
Здесь вечером и утром – до зари —
Озябший тенор сонного имама
Тревожил мир из звездного тумана,
Как позывные спутника Земли.
И дальними огнями осиян,
Взрывая тьму, разгневан и напорист,
Как джиннами набитый скорый поезд,
Здесь грохотал незримый Асуан.
Каир! О, передать ли мой восторг
От этого потока – нет, потопа! —
Где сыпала жаргонами Европа
И грамотно витийствовал Восток!..
Зажав «путеводитель» в рукаве,
Я плыл, влекомый уличной волною,
Покамест не возник передо мною
Прохладный грот случайного кафе.
Гостеприимный тот полуподвал
Располагал клиентами в излишке,
Но сладкую минуту передышки
Он мне великодушно даровал.
Я вспомнил благодатнейшую тишь
Измученных авралами редакций,
Глаза друзей и их упрек ребячий:
«Забудешь… не успеешь, проглядишь!..»
Друзья мои, скажите, как мне быть?
Я перед вами до сих пор в ответе.
Я повидал все лучшие мечети
И все-таки посмел о них забыть.
У древних был вполне пристойный мир,
Но лучше мы оставим их в покое.
Я покажу вам кое-что другое,
Я вам открою нынешний Каир.
Дай срок – я перед вами разложу
С полдюжины своих карманных книжек,
Пером же незакованный излишек
Я – так и быть! – вам устно доскажу.
И если слов моих порвется нить,
Натянутая в спешке до отказа,
То я себе – для связности рассказа —
Позволю кое-что присочинить.
Ну можно ль быть педантом до конца,
Описывая прелести Каира?
О, этот город с обликом факира,
Душой поэта, хваткой кузнеца!
Забывшись, вдохновенный ротозей,
Я сам поддался смачному рассказу,
И потому, наверное, не сразу
Замечу маету в глазах друзей.
И кто-то из писательской родни —
Поэты непосредственны, как дети! —
Вдруг спросит: «Ну а были ли мечети?»
…Ах да, мечети!.. Были и они.
Песня крестьянина
Базарная площадь от пыли бела.
Дорожная сумка. Кувшин. Пиала.
Хихикает кто-то.
Какая забота
Тебя, оборванца, сюда привела?
В заветном кувшине я прячу ответ:
Крестьянский шербет – избавленье от бед.
У нас без шербета —
И лето не лето.
Вы знаете это. Купите шербет.
Следы моих ног пропадают вдали.
Мой посох не стерт и одежда в пыли.
Попробуйте, право.
Шербет – не отрава,
В нем – чистые соки родимой земли.
Завистник, не сетуй, что жизнь не мила.
Гляди, как сияет моя пиала!
Долгов не убудет.
Ума не прибудет,
Но хуже не будет – была не была!
И ты, неудачник, не стой в стороне:
Упавший с коня – у толпы не в цене.
Глоток этой влаги,
Немного отваги —
И недруг в овраге, а ты – на коне!..
Доносчик, не кутай лицо в воротник.
Напиток мой честен, как горный родник.
Награды не надо,
Одна мне отрада —
Очистить от яда твой подлый язык.
И ты не побрезгуй шербетом, поэт.
Его приготовил мой знающий дед.
Пройди хоть полсвета —
Не сыщешь ответа,
Что может быть слаще, чем этот шербет.
…Лукавый поэт не спешит подойти,
Стоит и бородку сминает в горсти:
Шербет, мол, для пуза —
Большая обуза,
А путь мой неблизок, так ты уж прости…
Но, как виноградинка, ярок и желт
Насмешливый глаз его – чуточку лжет.
Признайся, бездельник:
Ты просто без денег,
Так выпей задаром, а долг подождет.
И дай-то, Аллах, чтоб твое ремесло
Хоть к старости денег тебе принесло.
Пусть счастье не в этом —
Но жаль, что поэтам
В таком пустяке никогда не везло.
Ты снова уходишь бродяжить, поэт?..
Я тоже пошел бы, да времени нет.
Я нынешним летом
Торгую шербетом.
Счастливо, приятель!
Купите шербет!
Казнь Насими (из поэмы)
С приходом рассвета
Тревожно и глухо
Гремит барабан,
И утренний город
В сиреневой дымке
Угрюмо торжествен…
Греми, барабан!
Собирай стариков,
Малолетних и женщин!
Греми, барабан!
Поднимай из постелей
Своих горожан!
И вот я всхожу
На высокий и звонкий
Дубовый помост,
Пропахший насквозь
Золотистой смолой
И древесною стружкой.
И внутренний голос
Невнятно и хрипло
Мне шепчет: «Послушай!
Довольно упрямства!..
Покуда не поздно!..
Потом не помочь!..»
Палач улыбается.
Ровные зубы.
Лицо без морщин.
Ребячий пушок
Покрывает его
Мускулистые икры…
Он счастлив, как мальчик,
Который допущен
Во взрослые игры,
Не зная их смысла,
Не зная последствий,
Не зная причин.
Толпа негодует.
Толпа в нетерпеньи.
Толпа голодна —
Неужто шайтан
Не проронит слезы
Перед близкой расплатой?
Испуганным зайцем
Взметнулся и замер
В толпе соглядатай,
И в море голов
Появилась и скрылась
Его голова…
Отречься от солнца,
От книг и друзей
И от давешних слов —
И завтра с рассветом
Кого-то другого
Казнят на помосте…
Опомнись, покуда
Вгоняют в ладони
Горячие гвозди
И струйкой минут
Истекает воронка
Песочных часов!..
И вспомнится дом,
И колодезный скрип,
И пальба петухов,
И – как виноградинка
В желтой пыли —
Смуглозадый детеныш…
В ту давнюю пору
Я был беспечален,
Лукав и дотошен,
И – самое главное! —
Чист от долгов
И далек от стихов…
Малыш! Ты покамест
Не знаешь своих
Обязательств и прав,
И взрослая жизнь
Не вмещается в рамки
Ребячьих законов:
Ты встретишь врагов,
Что сильней и страшней
Многоглавых драконов,
С которыми ты
Без труда расправлялся
На сказочной Каф…
…И вспомнится юность,
Такая вчерашняя…
О, неужель
Мне больше не плакать
От той безотчетной
И ласковой грусти,
Как в полночь, когда
Предо мною взошли
Изумленные груди, —
Светло и бесшумно,
Как в звездных озерах
Всплывает форель!..
Любимая спит,
Утомленная праздником
Нашей любви…
Светлеет восток…
Голосят петухи…
Оживают селенья…
И я, опасаясь
Чуть слышным касаньем
Спугнуть сновиденья,
Целую святые,
Прохладные, чистые
Губы твои!..
Тебе ль огорчаться?
Ты прожил счастливую
Жизнь, Насими, —
Ты знал и любовь,
И ночные костры,
И прекрасные строки!
…Как в солнечном яблоке
Бродят густые
Осенние соки —
Так бродят во мне
Сокровенные боли
Родимой земли!
Держись, Насими,
Ни слезинки, ни крика,
Ни вздоха, – держись!
Пусть память – как книга
Шуршит на ветру
За страницей страница…
Палач не позволит —
Одна за другой —
Им опять повториться,
И надо успеть
Пролистать до конца
Эту славную жизнь…
Пусть жизнь Насими
Продолжается в этих
Звенящих стихах!..
Еще не однажды
На этой планете
С приходом рассвета
Сверкать топорам,
Воздвигаться помостам
И толпам стихать
При виде последнего
Всхлипа артерий
На шее Поэта!..
Поэты уходят
От теплых домов,
От детей, от семьи…
Поэты уходят,
Послушные вечному
Зову дороги…
Но смерть им всегда
Одинаково рано
Подводит итоги:
Три полных десятка,
Четвертый – враги
Оборвут на семи…
В поэтоубийстве
Решает суровая
Точность часов —
Из тысячи пуль
Повезет хоть одной,
Но узнать бы – которой?.
О череп Поэта,
Он весь – в чертежах
Пулевых траекторий,
Подобно постройке,
Опутанной сетью
Рабочих лесов…
Где может быть спрятан,
В каком изощренном
И каверзном лбу
Тупой механизм
До сих пор непонятного
Людям секрета,
Согласно которому,
Если убийца
Стреляет в толпу, —
То пуля из тысячи
Все-таки выберет
Череп Поэта!..
Поэты, на вас
Возлагает надежду
Старик Насими!
Никто из живущих
Не вправе за долгую жизнь
Поручиться…
Кто знает, какая
Беда на планете
Могла бы случиться,
Когда бы не головы наши
На откуп,
Родные мои…
Чем может быть утешен человек
Памяти Сережи
Чем может быть утешен человек,
Которого несут к могильной яме?..
Не знает он, не видит из-под век,
Что окружен любимыми друзьями.
Когда в конце концов умру и я,
Хочу, чтобы не медля ни секунды,
Ко мне слетелись все мои друзья —
Со службы, из больницы, из Пицунды.
И чтоб случайный магниевый блиц
Вернул меня на миг из мрака к жизни
И высветил с десяток милых лиц,
Которых я б хотел собрать на тризне.
Пусть радость и не шибко велика,
Но, уходя в последнюю дорогу,
Я все же буду знать наверняка,
Что я не пережил их, слава Богу…
Всему пора
Всему пора. Уже тридцатый раз
Мы празднуем лицея день заветный…
Прошли года чредою незаметной
И как они переменили нас!..
Задержишься у зеркала: порадуй,
Напомни юных дней мои черты!..
…Ну-ну, браток!.. Спокойнее!.. Не падай!..
Неужто это я?! К несчастью, ты…
Ровесница моя, постой-ка рядом,
Словами лести душу успокой!
Неужто тот старик с потухшим взглядом…
…Да, это ты. Сегодня ты такой.
…Прочь от зеркал!.. Карету мне скорее!..
Не хнычь, браток!.. Подумаешь, беда!..
Ведь и до нас – все жили, и старели,
И даже умирали иногда!..
И мы – как все. Грех жаловаться нам!..
Хоть из детей мы стали пожилыми,
Но мы покамест числимся живыми ,
Что доблестно по нашим временам!..
Ведь худо-бедно – Господи, прости! —
Мы жили, мы дружили, мы любили…
А Лермонтов, мальчишка, тлел в могиле,
Не одолев и этих тридцати!
Давайте ж кружки водкою наполним
За радости и беды прежних лет,
Обнимем тех, кто жив, и с грустью вспомним
Всех тех, кого, к несчастью, с нами нет!..
О Господи Иисусе, пожалей,
Согрей своею милостью, о Боже, —
Оставшихся друзей, учителей,
Дай жизни и здоровья им побольше!..
Хоть память все слабей день ото дня,
И образы в ней ваши всё бледнее,
Теперь я понял: никого роднее
И не было, и нету у меня!..
Простите, что вдали я в этот час,
Но, губы прокусив и слезы спрятав,
Я искренне люблю и помню вас,
Чем старше – тем нежнее…
Ваш Филатов
Частушки
Ах куды тебя, парнишка,
Занесло?..
Возвращался бы ты, Мишка,
К нам в село!..
Ну какой ты Маркс Антоний,
Сам ты взвесь!..
Ты ж от пяток до ладоней
Сельский весь!..
Ну какой ты Третий Ричард, —
Рассуди!..
Ведь тебя же Мишкой кличут
На Руси!..
Ты, видать, немножко спятил,
Ай забыл?..
Ты ж колхозный Председатель,
Михаил!..
Ты чего ж это играешь
Королей?..
Ты ж ведь собственный мараешь
Юбилей!..
Лучше б ты пахал и сеял
И доил!..
На тебя ж глядит Расея,
Михаил!..
Посвящения
Роберту Рождественскому
Вы достигли несомненных успехов,
И успехи ваши вырастут втрое.
Только вас компрометирует Чехов
И его, как говорится, герои.
То мелки они, то высокопарны,
То грустят они, то недомогают!..
Не сказать, что эти хлипкие парни
Так уж здорово нам жить помогают!..
Эту чайку, эту грустную птицу,
Надо с занавеса снять и со зданья,
И взамен её пришпилить страницу
Протокола одного заседанья!..
Это будет современно и смело,
Это будет где-то с чем-то смыкаться,
И на Чехова уже то и дело
Не придется вам тогда отвлекаться!..
Леониду Утесову
1. Вы пели негромко,
Поскольку не бас,
Но ваша галерка
Услышала вас!
2. Такого накала
Любви и добра
Не знали Ла Скала
И Гранд-Опера.
3. Мы ночью бессонной
С надеждой в очах
Опять патефонный
Поставим рычаг.
4. Пластинки салонной
Послушаем шип,
И сердце заломит,
Как детский ушиб.
5. На кучу вопросов,
Как жить и как быть,
Товарищ Утесов
Ответит: любить!
6. И мы закиваем,
За вами хоть в ад!
Утесов, мы с вами!
Утесов, виват!
Леонид Утесов (пародия)
Я отдал всю жизнь – как актер и певец —
Эстраде, кино и театру.
Но если Вам все же милей Горовец,
Вам надо идти к психиатру!..
Немедля бежать к психиатру!..
Лечитесь, товарищ!..
Мне вас, молодые, учить не резон,
Пусть всяк при своем интересе, —
Но если вы крикнете: «Браво, Кобзон!» —
То не появляйтесь в Одессе!..
Учтите, товарищ!..
Мы, бывшие звезды, не так уж и злы,
Чтоб ставить коллегам подножки, —
Но если вам нравятся, скажем, «битлы»,
То вы на опасной дорожке…
На очень опасной дорожке…
Очнитесь, товарищ!..
Таганка – «Современнику»
Всему пора. Уж двадцать пятый раз
Мы празднуем лицея день заветный.
Прошли года чредою незаметной,
И как они переменили нас!
Печальный опыт пушкинской строки
Сегодня подтверждается на деле.
Да, вы и впрямь изрядно постарели,
Но не стареют только дураки.
Вам двадцать пять, но как ни посмотри —
Следы от ран видны на вашей коже.
Издалека вы смотритесь моложе,
Вам можно дать от силы двадцать три.
Вам в жизни столько выпало утрат —
Другим бы выжить было не под силу!..
Одни ушли в реальную могилу,
Другие в фигуральную – во МХАТ.
И все же мы вам киснуть не дадим,
Не будет вам ни скидки, ни поблажки!..
Мы как-никак бежим в одной упряжке
И как-никак маршрут у нас один.
Давайте ж до исхода наших дней
Поддерживать друг друга обоюдно!..
…Быть нашим современником нетрудно,
Быть нашим соплеменником трудней.
Поздравление к 50-летнему юбилею Олега Ефремова
*От лица…
1…Евгения Евтушенко
На святых подмостках вашей сцены
Даже по ночам светло, как днем, —
Это ваши жаркие мартены
Полыхают творческим огнем!..
Не случайно западные страны,
Не скрывая зависти, твердят,
Что из ста процентов нашей стали
Половину выплавляет МХАТ!..
Но добиться истинных успехов
В смысле эффективности труда
МХАТ сумеет, только переехав
В край, где добывается руда!..
Раз уж вы взялись ковать и плавить,
Вас не остановить – в добрый путь!..
Кто теперь посмеет вас заставить
Взять да и поставить что-нибудь!..
Больше чугуна, железа, стали!
Вам теперь наветы не страшны!
Вы, благодаря Олегу, стали
Лучшим предприятием страны!..
Поздравление Софье Гиацинтовой
*От лица…
1…Евгения Евтушенко
Я – тоже гиацинтовский поклонник,
Но вижу, оглядевшийся кругом,
Что все мы от Гонконга до Салоник
Должны сейчас подумать о другом!..
Мы предаемся буйству и разгулу,
Мы празднуем с усердием коняг…
Меж тем простые люди Гонолулу
Нe всякий день имеют на коньяк.
Мы затеваем споры о культуре
Мы мчим на «Жигулях», взметая пыль,
Меж тем не всякий дворник в Сингапуре
Имеет шанс купить автомобиль!..
Мы веселимся, денег не жалея,
Мы лопаем икру и пьем «Боржом»…
Меж тем секс-бомбы Рио-де-Жанейро
В буквальном смысле ходят нагишом!..
Я тоже приготовил вам речугу,
Я мчался к вам едва ли не бегом
И все-таки признаюсь вам, как другу,
Сегодня надо думать о другом.
Я понимаю все величье мига,
Я понимаю, я у вас в долгу…
Но вспомнил о шахтерах Сан-Доминго
И чувствую… не выйдет… не смогу!..
Поздравление ленинградскому Дворцу искусств в день его 50-летия
*От лица…
2… Андрея Вознесенского
Застыньте же немо,
Уганда, Панама, Канада!..
Скончалась поэма,
Она была баба что надо!..
Я отдал ей время,
Я рифмы лудил со стараньем!
Погибла поэма
Почтим ее память вставаньем!..
Вы, Юрский, при Вашем – простите за
Резкое слово – таланте – Встаньте!..
Вы, Стржельчик, сорвите с себя мишуру
Императорских мантий – Встаньте!..
И Вы, Товстоногов, имеющий право сидеть
При любом министерском гиганте, – Привстаньте!..
Кстати, «покойница» начиналась такими словами:
«В день пятидесятилетия ленинградского Дворца
искусств…»
Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого
значения.
Вчера в 19.00 двое неизвестных кокнули мою
последнюю поэму.
Убили поэму!
А тех, кто убил, я и сам бы за эту поэму
Убил бы поленом.
Убил бы и сжег на костре, и пепел
Развеял по ветру.
Убили поэму!..
Рыдают Рязань и Нью-Йорк, Кострома и Палармо.
Венков не приемлю.
Поздравление к юбилею Софьи Гиацинтовой
В мире – мания гигантизма,
В мире – гениев невпроворот…
Но простого гиацинтизма —
Вот чего им недостает.
Это то, без чего российский
Наш театр был бы сер и хил…
Это то, без чего Радзинский, —
Славный парень, но не Эсхил!..
Это то, без чего на шарике
Невозможно прожить и дня,
Это то, без чего Ошанину
Не возвыситься до меня!..
Всем известная повсеместно
Секс-богиня Софи Лорен.
Тоже Софья, но, если честно,
Что в ней есть, окромя колен?..
Сколько было таких Брижиток —
Не запомнили никого…
Мода, в сущности, – пережиток,
Ибо главное – мастерство!
Гениальность и артистизм
Составляют ГИАЦИНТИЗМ!..
Старшему другу моему Михаилу Козакову в день его рождения с любовью
«Уеха-а-а-л!..» – крик со всех сторон!..
Так вслед тебе заголосила
Осиротевшая Россия,
Слезами моючи перрон.
И у таможенных дверей
Застыл таможенник от факта:
Неужто где-то, в чем-то, как-то
И Козаков слегка еврей?..
Твой эмигрантский чемодан
Она слезами оросила,
Как будто провожала сына
В бессрочный путь на Магадан.
И был тот крик ничуть не лжив,
Он шел от сердца, не от позы…
Но год спустя, стирая слезы,
Москва вздохнет: «Смотри-ка, жив!..»
А ты, кликушам вопреки,
Без слез, истерик и надрыва
Смотрел на нас из Тель-Авива,
Как мудрый ребе сквозь очки…
Ты все свое увез с собой,
Увез и Пушкина, и Блока,
Ты окружен с любого бока
Все той же дружною гурьбой!..
Со мной ты встречи не искал,
Я сам пришел, без упрежденья,
Чтобы почтить твой день рожденья
И за тебя поднять бокал.
И, озирая Тель-Авив,
Сидел на улице Спинозы
И улыбался через слезы
И повторял: «Смотри-ка, жив!»
Поздравление к 100-летию МХАТа
1. Эта песня, может, слишком старовата,
Но и МХАТу нынче – целый век!..
Нету в мире места лучше МХАТа,
Нету званья выше, чем Олег!..
Припев:
Но у МХАТа есть и младший братик:
В том театре тоже мхатовцы живут.
Младший братик, – но зовут не мхатик!
Табакеркой братика зовут!..
2. Тот театр тоже ярый трудоголик, —
Плоть от плоти мхатовских коллег,
Табакеркой управляет Лелик,
Лелик – значит, маленький Олег!..
Припев:
Пусть сегодня пафос наш неистов —
В праздник можно быть чуток навеселе!
Поздравляем сказочных артистов
Лучшего театра на Земле!..
Поздравление Николаю Сличенко
Хотя твои полвека
Не срок для человека,
Но все же – кто ликуя, кто скорбя —
Цыгане и цыганки
Театра на Таганке
Спешат поздравить с праздником тебя!
Цыганки с Таганки поют величальную песню Николаю Сличенко
Дорогой ты наш,
наш неистовый,
Золотой ты наш,
аметистовый!
Был ты маленьким,
жил ты в таборе,
Приносил домой
двойки в табеле.
Кабы знали все
твои прадеды,
Как прославишься
на эстраде ты!
И в Париже ты,
и в Лондоне ты
И в Америке
тобой домняты!
Ах проклятая
жизнь цыганская,
То берлинская,
то миланская!
Даже в Арктике,
средь моржей и льдин,
Изо всех цыган
только ты один!
Вот и думают —
из соседних стран,
Что в России есть
лишь один цыган!
Лишь один цыган,
но какой зато —
В дорогом пальто,
в дорогом авто!..
А у них пускай
знаменитых – сто,
Но поют не так
и поют не то!
Ты про жизнь свою
пой – рассказывай,
Золотой ты наш,
наш топазовый!
Ты презренья к нам
не испытывай
Золотой ты наш,
малахитовый!..
Пели в таборе
твои прадеды
Изо всех один
на эстраде ты!
Даже в Арктике,
средь моржей и льдин
Изо всех цыган
только ты один!
Вот и думают —
из соседних стран,
Что в России есть
лишь один цыган!
Распроклятая
жизнь цыганская,
То берлинская,
то миланская!
Лишь один цыган,
но какой зато!
В дорогом пальто,
в дорогом авто!..
Письмо Сергею Образцову
Поделиться книгой: