КРИТИЧЕСКАЯ МАССА ЯДЕРНОГО РАСПАДА. книга вторая.

— Вы в девятом отсеке были? И зачем я спрашиваю у больных здоровье? Конечно были! — отвечал он сам себе.

Девятый отсек — это жилой отсек, в котором размещалось большинство личного состава электромеханической боевой части.

— Мы там прыгаем по койкам, как мартышки по деревьям. Забраться на четвёртый ярус коек не так-то просто, — вступил в разговор житель тех мест. — Петрович, как залезет на свою четвёртую верхотуру, то победно стучит себя кулаком в грудь и гнусаво, подражая обезьяне Чите, орёт «Гу-гу» да «Гу-гу!».

— Что там «Гугу», — подхватывал реплику кто-то другой. — Он же, гад, на работу слезать не желает, требует банан!

Народ дружно хохотал.

— Хорошо вам смеяться, а вот мне было совсем не до смеха, когда меня «работяги» посадили на эту самую четвёртую, а две нижние койки сняли. Когда ты в военной форме и при погонах, — продолжал рассказывать помощник командира, — то сразу видно кто есть кто. В «спецухе» всё покрыто мраком неизвестности, особенно, когда человек новый, только прибыл и в лицо его мало кто знает.

— Совершенно верно, в Северодвинске при постройке корабля на стапелях кораблестроительного завода Северного машиностроительного предприятия (СМП) на лодку ежедневно прибывало более ста человек своего экипажа, да около пяти сотен инженеров и рабочих (работяг), работающих внутри и снаружи корпуса корабля. Одеты все в спецодежду. Пойди, разберись: где тут свои, а где чужие, — высказал своё мнение штурман корабля капитан-лейтенант Панчёнкин.

— В конце рабочего дня, пробираюсь между «шхер» строящегося корабля, с надеждой выбраться из этого нагромождения металла и механизмов через люк 9 отсека, — продолжал рассказывать Голубков. — Смотрю, между технологическими стенками кают «а ля фуршет» разместилась тёплая компания работяг — человек 15. На импровизированном столе — фанерной склейке каютной двери, поблёскивая боками нержавеющей стали, красовалась баклага литра на три. Из синей эмалированной кружки, затаив дыхание, маленькими глотками на «коня», по очереди они «тянули» чистый спирт. Пили без закуски, запивая ректификат глотком воды из другой такой же кружки. Кружку с водой пускали по кругу бережно, приговаривая «держи» и «не пролей!».

Естественно я им сказал «Прекратить!». Для пущей убедительности пригрозил спирт вылить.

Здоровенный добряк забулькал флягой в кружку, протянул её мне и сказал:

— На выпей за здоровье моего папы, которого я в глаза не видел, и будь здоров сам!

— Да не пью я совсем, вы что, с ума сошли, что ли! — сердито возразил им я.

— Ребята, посмотрите на него: он не пьёт! — возмутился мужичишко чуть поменьше меня ростом. Усы мужичка подозрительно задёргались, затем настороженно распрямились.

— Брезгуешь, что ли, гад! Или больной? — Это же «на халяву»!

— Да я просто не пью! Не пьющий я — вам это понятно? — насколько мог убедительно пытался я им втолковать простую истину.

— Тьфу, надо же! Ему про Егора, а он про Марью!

— Да не писай ты своей сознательностью по гостеприимству рабочего класса в конце рабочего дня. Митяй, чёрт с ним! Не пьёт сам, пусть посмотрит, как пьют хорошие люди. Помоги нашему трезвеннику забраться на четвёртую койку, — произнёс монолог по виду их старший.

Митяй, как пушинку сгрёб меня в охапку и без всякого усилия забросил на злополучную самую верхнюю койку. Сидел я там тихо. И ни гу-гу! Читой я не был и самостоятельно слезть не мог. Мужики не обращали на меня никакого внимания. Они ещё раз пустили по кругу кружки и удалились. Я сидел и размышлял о жизни:

— Не высовывайся часто без надобности и себе во вред, — учила она.

— А что такое «высовываться» и как «часто», — задал вопрос сам себе и до сих пор не нашёл вразумительного ответа.

Если бы подводный крейсер мог говорить, то недовольство множеством экстремальных манёвров, производимых подводниками с целью учёбы, заставляющих его механизмы и железный корпус работать на пределе прочности, выразил бы примерно так:

— Хватит! Да угомонитесь вы, не увлекайтесь! Обратите внимание: мои гидроакустические уши заложены будто ватой неблагоприятной гидрологией моря — слышу плохо и не далеко. В зимний период холодное дыхание Арктики встречалось с, растерявшим свою температуру по бесчисленным шхерам Скандинавского полуострова, тёплым течением Гольфстрим. Вкупе с циклонами, идущими из студеной Гренландии, они создавали погоду неустойчивую, капризную и штормовую. Сопротивляясь холодам, море Баренца в прибрежной пока незамерзающей зоне парило. Оно образовывало тучи мельчайших охлаждённых капелёк воды, которые зависали над её поверхностью плотно, без малейшего просвета. В этом «киселе» над водой не было видно ни зги — видимость нулевая.

Под водой гидроакустические лучи, изломанные и скрюченные градиентами холода, уходили в дно грунта мелководья бухт и заливов и там, упокоившись, теряли свою энергию. Короче: дальность обнаружения целей гидроакустическими станциями была маленькой…. Надводные корабли и суда шли умеренным ходом, их радиолокационные станции перегревались от непрерывной напряжённой работы. Они были похожи на застывших от холода филинов, которые в гуще ветвей, медленно перебирая лапами, напоминали о своём существовании, следующими последовательно через две минуты продолжительными сигналами «У-у-у-ух!».

В 4 отсеке подводного крейсера по учебной аварийной тревоге усилиями аварийной партии был потушен условный пожар электрооборудования. Теперь в поте лица, при аварийном освещении ракетчики старались заделать уже вторую по счёту условную пробоину в прочном корпусе. Все моряки включились в аппараты ИДА-59 в положении кранов на дыхание через атмосферу. Вентили на кислородном и гелиокислородном баллонах были плотно закрыты — дыхательную смесь газов, которая обеспечивает жизнь людям в течение 6 часов нужно было беречь.

Подводники дышали тяжело, воздух, наполняющий их лёгкие, засасывался и выбрасывался в атмосферу с шумом и свистом, подобно натруженным переизбытком глубины дельфинам, выбрасывающим и засасывающим через дыхательные сопла атмосферный воздух.

Сквозь запотевшие стёкла масок дыхательных аппаратов при тусклом свете аварийного освещения они кое-как могли что-то видеть. Кроме того, благодаря прямому сообщению лёгких с атмосферой, удерживая зубами во ртах переполненные слюной загубники, им можно было разговаривать друг с другом. Правда, речь, сопровождаемая гудением, сопением и бульканьем, больше напоминала способ общения наших братьев меньших. Однако, потренировавшись, при большом желании и необходимости понять кое-что было можно.

Первую «дырку» в корпусе корабля ракетчики заделали при помощи раздвижного упора. Со второй условной пробоиной дело обстояло посложней. Место, выбранное Антоном, было труднодоступным и неудобным. Вообще, заделка пробоин при поступлении воды внутрь прочного корпуса на глубинах погружения подводных лодок более 100 метров занятие бесперспективное и безнадёжное. Подступиться к пробоине возможно только если давление поступающей воды будет уменьшено до 1,5–2 килограмм на сантиметр квадратный.

Динамическое давление струи воды более 10 атмосфер человека оглушит, отбросит и покалечит не хуже острого ножа. Единственный способ что-то предпринять — это попытаться, увеличив скорость, всплыть и одновремённо создать противодавление подачей в аварийный отсек воздуха высокого давления. При этом нужно помнить, что отсечные переборки могут удерживать максимальное избыточное давление не более 10 атмосфер.

Трудно себе представить, как в этом ревущем и свистящем аду человек может осознанно бороться за свою жизнь. Однозначно: без тренировок и мужества естественного происхождения, закреплённого опытом многодневных упражнений, этот подвиг, даже во имя сохранения своей жизни, никто из людей совершить не может.

Сейчас, когда всё жизненное пространство было ограничено тонкой скорлупой прочного корпуса корабля, защищающего подводников от разрушительной стихии воды, отдавая приказания, Антон убедился насколько трудно их выполнять без должного умения и сноровки. Клапан подачи воздуха высокого давления в отсек, открытый мичманом Глебовым на несколько секунд, моментально покрылся изморозью. Мощный рёв освобождённого сжатого воздуха, воздействовал не только на железо. Он заставлял вибрировать не столько ушные перепонки, сколько давил на психику людей, выжимая из подсознания тень страха, который выходил холодной влагой пота, выступающего росинками на лицах моряков.

И тут главное — командир: не растеряться, не дать ослабевшим побежать и сдаться на милость врага или стихии. Сопротивляться, работать — команда за командой: неси, держи, укрепляй; подушка, клин, брус; загоняй пробку, бей со всего размаха кувалдой по клину! И не важно, что сорвалась и по руке или ноге — пулемёт раскалился, но стреляет до последнего патрона! А если нет выхода, то во весь рост…. Погибшим — слава, выжившим — честь! Но пока они вместе — о славе не думают. Они борются за жизнь и во имя жизни до последнего вздоха остаются людьми.

Хорошо потрудившись в завершающем учении по борьбе с радиоактивной опасностью, усталая подводная лодка вместе с выдохшимся экипажем развернулась на сто восемьдесят градусов и легла на обратный курс. Штурмана готовились калибровать лаги по замеренным скоростям на Мотовской мерной линии. Компрессоры сняли избыточное давление в лодке. В отсеках всё имущество и механизмы начали приводить в исходное положение по-походному.

Повеселевший матрос Христенко, укладывая в сумку ИДА-59, философски изрёк:

— Та хай ему, чёрту лысому, в пекли гыкалка нападе!

— Мыколо, за что ты его, сердешного, награждаешь гыкалкой? — в свою очередь спросил, расставляя инструмент на аварийном щите, Беляев.

— Хиба ж бог миг стильки навыдумывать и все послать на нашу голову? — Та николы! Ее богу, тут без рогатого не обошлось! — развивал свою мысль украинец.

— Если сказать правду, то этот проклятый резиновый загубник я уже четвёртый год пытаюсь перекусить и выплюнуть вместе с маской ИДА-59, - в сердцах высказал наболевшее пожелание старшина 1 статьи Ошитков и грюкнул аварийным брусом, закрепляя его на штатном месте.

— Размечтались… — вступил в разговор мичман Глебов. — Жить захотите — будете, как миленькие, дышать через трубочку! Тут наше спасение: дыхание, — он похлопал ладонью по аппарату дыхания, — а в этих бачках, закреплённых на подволоке отсека, аварийный запас пищи. Существуют они, чтобы в аварийных условиях подводник дышал, питался, боролся с катаклизмами ситуаций, побеждал и жил. Понимаешь Христенко, побеждал во имя жизни!

— Усё я понимаю, товарищ мичман, Жить я не против. Та хиба ж це жизнь!? Мордуют и мордуют! Хиба ж это правильно: всё время мордой об землю? Цикаво получается — нужно всю жизнь страдать, чтобы в кинци кинцив померты….

— Христенко, Христенко, да тебе жить, да жить! — вмешался в разговор капитан Рахматуллин.

— Конечно, пожить хочется хорошо. Эх, коня бы быстрого, да степь широкую, да саблю вострую! Расчувствовался я что-то. По делу скажу я вам так: сухарей полный отсек, провизионка с продуктами — дай аллах каждому, аварийные бачки не тронуты, вода есть — жуйте и живите! А наверх, извините, ни-ни. На Севере зимой море и холод такие, что икнуть не успеешь, как пойдёшь на корм рыбам.

— Выход один, — подтвердил Антон, — нужно учиться, тренироваться, одним словом, — уметь и знать всё! В том числе научиться преодолевать самого себя, чтобы в один прекрасный момент вот этот «пароход» привёз каждого из нас в его родную степь.

— Вы прямо поэты, — включился в разговор, до сих пор молчавший, Мясковский.

— Могем! — владеем мы не только кошеварским черпаком, но и мыслим. А раз мыслим — значит живём! — сказал Рахматулин и, открыв люк, нырнул в свою провизионку.

В лодке оружие и технические средства были приведены в положение по-походному и по боевой готовности № 2 первая смена заступила на вахту. Командир дал добро на ужин в подводном положении.

— Добра вода, прямо, как из крыныци! Чиста наче слеза! — сказал матрос Христенко, устанавливая кружку в гнездо возле краника системы питьевой воды.

— Куда уж чище — бидисциллят! Наша испарительная установка из моря-океана варит 25 тонн пресной водички в сутки. Достаточно и для подпитки ядерных реакторов, и для борща, и для наших животов внутрь, и помывки тела снаружи, — подтвердил Ошитков и сам потянулся за кружкой.

— Так шо: 25 тонн прямо от него мы и пьемо? — не поверил Христенко.

— Конечно не «прямо», — вмешался в беседу капитан Умрыхин. — Вода охлаждается и после анализа поступает в цистерны питательной воды. Оттуда, обогащаясь солями и микроэлементами в системе питьевой воды, через краник она льётся тебе Христенко в кружку.

— 25 тонн в сутки! Оце так дило! Моей бы бабуни такой аппаратик…, - Христенко мечтательно закатил глаза, из стороны в сторону покачал головой, окончательно утвердившись во мнении, закончил: — та мы споили б самогоном высшего качества пол-России до самых до окраин!

— Нечего болтать понапрасну, — заметил Антон. — Бодливой корове бог рог то и не даёт! Лучше готовьтесь к ужину. Ваши соседи уже гремят бачками. Вы же воду из пустого в порожнее переливаете.

— Липовецкий, кончай воспитывать свой любимый личный состав, — обратился к Антону капитан-лейтенант Студеникин. — Одевай кремовую рубашку и пошли ужинать. Подходит наша очередь заступать на вахту.

Командир второго — электротехнического дивизиона боевой части пять капитан-лейтенант Студеникин «без пяти минут» капитан 3 ранга, был лет на восемь старше Антона. Этот офицер, с устойчивой репутацией толкового, знающего своё дело специалиста, был подводником опытным. Воинскому званию «капитан 3 ранга» он соответствовал давно. Но флотская, мало чем обоснованная, устойчивая рутина протирания штанов для созревания их содержимого в строго отмерянном количестве лет, не позволяла стряхнуть эту паутину канонов и присваивать воинские звания по заслугам и способностям офицеров в соответствии с занимаемыми должностями.

Представление к присвоению очередного офицерского звания отлеживалось и медленно ползло по этапам лестницы чинопочитания. Студеникин, как и тысячи офицеров в его положении, по инерции исправно служил в старом звании, хотя по установленным требованиям и срокам давно в нём «созрел». Если сказать честно, то такое отношение чинуш к этому вопросу сил, оптимизма и стремления служить на флоте офицерам не придавало.

Посему лысеющая голова Студеникина с умными всё понимающими глазами, водружённая на тощеватом туловище, принимала окружающий мир таким, каким он есть и особой радости по этому поводу не излучала. Его высоковатая фигура под катком действительности согнулась и застыла в напряжении раздумья: сопротивляться в надежде распрямиться или согнувшись не сломаться и, положившись на волю ветра судьбы, ожидать куда вынесет.

Получив разрешение пройти через центральный пост, выбритые, чистенькие в кремовых рубашках при галстуках Антон и Студеникин прибыли во второй отсек. Закрывая за собой переборочный люк на защёлку и привычно нажав на рукоятку привода кремальерного затвора, они услышали, как сочно шмякнув, она прочно задраила проход.

Офицеры пришли немного рановато: столы в кают-компании к ужину были ещё не накрыты. Традиция, когда к столу офицеров приглашает старпом или командир соблюдалась неукоснительно.

Не теряя времени, Студеникин привычно осматривал своё электрическое хозяйство. Приборы контроля и батарейные автоматы весело перемигиваясь лампами, успокоительно гудели, вселяя уверенность, что всё в полном порядке. Убедившись в исправной работе техники, капитан-лейтенант отругал себя за торопливость и опустил глаза вниз на палубу. Вокруг лючка лаза в аккумуляторную яму просматривалась поблёскивающая вода.

— И какой это недотёпа умудрился разлить воду и не убрал её как следует, — подумал он. Прошло минут пять и лужица заметно увеличилась — вода явно сочилась изнутри. Студеникин моментально опустился на колени, отдраил крышку лаза и, о боже: аккумуляторная яма «по завязку» была заполнена водой!

Антон автоматическим движением дотянулся до переговорного устройства и доложил в центральный пост о фактическом поступлении воды в аккумуляторную яму во втором отсеке. По кораблю объявили аварийную тревогу. Студеникин подобно собаке, опустив голову, лакал воду из ямы.

— Если бы вода была солёной, то не понятно почему мы до сих пор живы, — размышлял Антон. — Ведь это выделение хлора, элекрозамыкание, пожар и взрыв…, который не произошёл. Почему?

На тревожные звонки аварийной тревоги из своей каюты, протирая маленькие сонные глаза, выскочил замполит капитан 2 ранга Аристарх Пётр Степанович по негласному прозвищу он же «Рашид Зубило». Если говорить правду, то он был не самым плохим представителем армии бездельников в погонах профессии политических балаболок. Сама профессия армейского или флотского политработника, тысячи честных офицеров, в силу обязательств быть при командирах без конкретных обязанностей, делала их гонористыми бездельниками.

Они докладывали или закладывали через политотделы о каждом шаге командиров и их подчинённых. О «полмарсосе» — политическом и моральном состоянии воинских частей, КПСС нужно было рапортовать и если не было дел хороших, то годились дела паршивые и неблаговидные. Если «полмарсос» стоял и был на высоте, то командир и корабль считались передовыми.

Возможно в прошлом в Армии павшего командира во время атаки с призывом «за Родину!», многие честные замполиты могли заменить. Но на кораблях, одной «политической части» невидимой и не существующей материально, явно маловато, чтобы управлять этой технической махиной, вести бой и побеждать врага.

Петр Степанович человеком был не вредным, правда, немного трусоватым. Но кто из нас без недостатков? Политотделовские указания он выполнял не раздумывая, как тупое зубило «кромсал» каждого кто сомневался в их необходимости. Присутствовать в аварийном отсеке Петру Степановичу явно не хотелось. Ловко перепрыгнув через открытый лаз в яму, а заодно и через стоящего на коленях Студеникина, он рванулся к переборочному люку.

Антон, удерживающий рукоятку кремальеры, его пыл охладил:

— Отсек загерметизирован, проход закрыт!

В это время Студеникин повернул голову и радостным голосом сообщил:

— А вода-то пресная!

В дальнейшем разобрались: испаритель работал на пополнение пресной воды и, заполнив цистерну, через её вентиляцию заполнил аккумуляторную яму. Разобрались и с личным составом, допустившим промах. Всё привели в исходное состояние и лодка продолжила плавание.

Первые атомные подводные лодки комплектовались, как и все корабли на флоте, только одним экипажем. Обычно при стоянке на якоре или на ходу в море, по боевой готовности № 2 вахтой и маневрами корабля по указаниям командира правил вахтенный офицер. В связи с усложнением большого количества техники и оружия, их огромной стоимости и готовности к немедленному использованию появилась жизненная потребность и необходимость постоянного присутствия на мостике или в центральном посту опытного офицера с расширенными полномочиями на уровне не ниже старпома.

В дальнейшем, с принятием на вооружение межконтинентальных баллистических ракет и размещение их на подводных лодках, необходимость постоянного присутствия командира или офицера с его полномочиями на борту подводного крейсера стратегического назначения стала реальным, так и не доведённым до логического завершения фактом.

Ни штатным расписанием, ни правовым закреплением обязанностей в корабельном уставе три старпома на кораблях такого ранга так и не были введены. Неразрешённый конфликт новых требований боевой готовности с рутиной партийно-командной системы на флоте, привёл к повышенной аварийности, гибели экипажей и их новейших кораблей.

Командование, привыкшее рапортовать о мнимых победах, решать конкретно назревшие проблемы не желало и не умело. Оно только могло и действительно «ужесточало» до беспредела беспочвенные требования к командирам и экипажам подводных крейсеров, которые физически выполнить их не могли. В таких условиях службы командиры кораблей стали заложниками своей должности. Унижение моральное, непомерные физические и психологические нагрузки, невозможность избежать нарушений, влекущих криминальную ответственность, делали эту должность непопулярной и весьма опасной для здоровья в прямом и переносном смысле этого слова.

По боевой готовности № 2 в качестве вахтенного офицера второй смены Антон заступил на вахту. Большого практического опыта по исполнению обязанностей этого ответственного руководящего лица, каким был вахтенный офицер, у лейтенанта Липовецкого ещё не было. Его подстраховывал сам командир. Иногда Антону «на орехи» здорово перепадало, но благодаря такой опеке он быстро входил в курс дела и становился полноценным вахтенным офицером.

На корабле практически никто не мог толково объяснить, как правильно вести вахтенный журнал, отражающий деятельность экипажа и плавание подводного крейсера.

— Борис Александрович, — обратился Антон к капитану 3 ранга Перову вахтенному начальнику третьей смены, — поделись опытом, объясни скрытые тонкости ведения записей в журнале.

— Лейтенант, никаких секретов и тонкостей нет. Есть правила, которые чётко сформулированы и отпечатаны в начале каждого бланка вахтенного журнала.

— Товарищ капитан 3 ранга, мне известно, что существуют правила! Однако….

— А при чём тут «однако» если известно, что есть правила, которые нужно изучить и выполнять? — прервал речь Антона Перов. — Вообще лейтенант, запомни: при изучении любых правил и уставов существует не писаный первый параграф. Уразумев его, служба становиться проще и понятней!

— Так это и есть тонкость смысла правил ведения журнала? — задал вопрос Антон.

— Нет, лейтенант! Это тонкость всей воинской службы!

— Так в чём же она заключается? — «докапывался» до сути Липовецкий.

— Первый не писаный параграф гласит: «Командир всегда прав!», — уразумел, товарищ лейтенант?

— Так-таки всегда? — засомневался Антон.

— Эх, молодо-зелено! Лейтенант, для не понявших и сомневающихся существует параграф № 2.

— И что же там записано?

— Там записано: читай более вдумчиво параграф № 1, - сказал Перов и рассмеялся.

Прислушайся Антон к советам этого правила — жизнь и служба у него была бы без сучка и задоринки. Так нет: размышления, вопросы, сомнения попортили ему крови не мало. В конечном итоге он убедился, что, чётко исполняющему приказы, бездумному офицеру живётся проще. Да и по карьерной лестнице он шагает легко и без остановок. Он исправный, предсказуемый механизм системы, как правило, достигал высоких должностей. О таком в характеристике или представлении на повышение пишут «исполнительный».

Думающие и размышляющие офицеры, встречая непробиваемую стену рутины флотской действительности, не найдя другого выхода, часто спиваются. Очень немногие, несмотря на огромное давление первого параграфа, оставались верными себе, были способны трезво мыслить и иметь собственное мнение.

Если бы Антону повезло, то именно такой офицер ему бы ответил, что кроме правил у человека есть разум. Именно разум должен анализировать и подсказывать, как излагать события происшедшие на корабле. Излагать так, чтобы они были понятны читателю и не вызывали сомнений и двойственности в их трактовке. То есть, традиции плохие и хорошие нужно знать. Разумом же необходимо пользоваться и как можно чаще.

— Через тридцать минут выходим в точку всплытия, — доложил штурман.

— Обе турбины «самый малый вперёд!» Право руля, ложиться на курс 352 градуса. Акустикам, прослушать кормовые курсовые углы. В лодке установить режим тишины! — скомандовал Антон.

— Рулевой: — Курс 352 градуса.

— Вахтенный механик: — Обе турбины работают вперёд «самый малый».

— Акустик: — В корме чисто.

— Антон: — Лево на борт. Ложиться на курс 292 градуса!

— Штурман: — Под килём 110 метров.

— Рулевой: — Курс 292 градуса. Глубина погружения 40 метров. Лодка держит глубину хорошо.

— Акустик: — В режиме шумопеленгования акустический горизонт чист.