Помоги проекту - поделись книгой:
— Я знаю, о чем ты думаешь, Руфь, — сказала она. — Но ты неправа, абсолютно неправа.
Она встала с кресла, высокая и несгибаемая.
— Подожди секунду, — попросила мама и пошла наверх.
— Ты опять рассердила бабушку? — тихим голосом укоризненно спросил Йохен.
— Нет, что ты.
Мать спустилась по лестнице — как мне показалось, без всяких усилий — с пухлой темно-желтой папкой подмышкой. Она протянула папку мне.
— Прочитай это.
Я взяла у мамы папку. В ней оказалось несколько десятков страниц — листы бумаги разного качества и разных размеров. Я открыла папку. На первой странице было написано: «История Евы Делекторской».
— Ева Делекторская, — протянула я озадаченно. — А кто это такая?
— Это я, — ответила мать. — Я — Ева Делекторская.
ВПЕРВЫЕ ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ увидела этого человека на похоронах брата Николая. На кладбище он стоял поодаль от остальных присутствовавших. На голове у него была шляпа — старая коричневая фетровая шляпа — и до того это ей показалось тогда странным, что прочно засело в голове, не давая покоя: что за человек догадался прийти на похороны в коричневой фетровой шляпе? Почему такое неуважение? И Ева зацепилась за эту мысль, чтобы сдержать охватившее ее страшное и гневное горе в узде: удивление и возмущение не позволяли горю поглотить ее полностью.
Они с отцом вернулись в свою квартиру раньше остальных. И когда отец зарыдал, Ева почувствовала, что тоже не может сдержать слез. Отец взял двумя руками фотографию Коли в рамке и сжал ее так крепко, словно она была прямоугольным рулем. Ева положила руку отцу на плечо, а другой быстро смахнула у себя со щек слезы. Она не находила слов, чтобы хоть как-то его утешить. Затем Ирэн, ее мачеха, принесла треснутый поднос с графином бренди и маленькими стопками, величиной с наперсток. Она поставила поднос и вернулась в кухню за тарелкой засахаренного миндаля. Ева присела перед отцом на корточки и протянула ему стопку.
— Папа, — простонала она, не в силах говорить нормально, — выпей немного — вот, смотри, я пью.
Она сделала небольшой глоток бренди и почувствовала, что губы онемели. Ей было слышно, как крупные слезы отца падали на стекло фотографии. Он посмотрел на дочь и, прижав ее к себе одной рукой, поцеловал в лоб.
— Ему было всего двадцать четыре… Двадцать четыре, а?..
Он прошептал это так, будто Колин возраст был чем-то совершенно фантастическим, словно бы кто-то сказал ему: «Ваш сын растворился в разряженном воздухе» или «У вашего сына отрасли крылья, и он улетел».
Ирэн подошла к мужу и осторожно взяла фотографию, аккуратно разогнув его пальцы.
— Mange, Sergei, — сказала она ему, — bois — il faut boire.[2]
Она поставила фотографию на ближайший стол и начала разливать бренди в стопки на подносе. Ева протянула тарелку с засахаренным миндалем отцу, и он взял немного, неловко уронив несколько штук на пол. Они медленно пили бренди, грызли орехи и говорили банальности: о том, как им повезло, что день выдался облачным и безветренным; как было бы неуместно на похоронах солнце; и как это было любезно со стороны старого мсье Дьюдонне добираться до них аж от самого Нюли-сюр-Сейн; и как безвкусно выглядели засушенные цветы, принесенные Лусиповыми. Как будто это все имело какое-то значение! Ева глаз не сводила с фотографии Коли, который улыбался в своем сером костюме так, будто удивленно слушал их болтовню с насмешливым выражением глаз. Внезапно она почувствовала, как на нее накатила приливная волна гнева, и она отвела взгляд. До чего же все обидно и нелепо! К счастью, тут позвонили в дверь, и Ирэн встала, чтобы встретить первого из гостей. Ева устроилась рядом с отцом, она слышала приглушенные звуки учтивого разговора в передней, где снимались пальто и шляпы, и даже сдержанный смешок, бывший проявлением той странной смеси сочувствия и невероятного облегчения, непроизвольно возникающего у вернувшихся с похорон.
Услышав этот смешок, отец Евы посмотрел на дочь, затем фыркнул и безнадежно пожал плечами, как человек, забывший ответ на простейший вопрос; и она неожиданно поняла, как он постарел.
— Теперь остались только мы с тобой, Ева, — сказал он, и ей стало ясно, что папа вспомнил о своей первой жене, Марии — его Маше, ее матери, — которая умерла много лет тому назад на другом краю света. Еве тогда было четырнадцать, а Коле — десять. Держась за руки, они стояли втроем на кладбище для иностранцев в Тяньцзине; воздух был полон лепестков цветов гигантской белой глицинии, росшей на кладбищенской стене: они походили на снежные хлопья, на крупные мягкие конфетти.
«Нас осталось только трое», — сказал он тогда, у могилы матери, крепко держа детей за руки.
— А кто был тот человек в коричневой фетровой шляпе? — спросила Ева, чтобы сменить тему разговора.
— Человек в коричневой фетровой шляпе? — переспросил отец.
Тут в комнату осторожно пробрались нервно улыбавшиеся Лусиповы, которые привели с собой толстую кузину Таню со своим новым мужем-коротышкой, и трудный вопрос о человеке в коричневой фетровой шляпе был моментально забыт.
Однако Ева увидела его снова, три дня спустя, в понедельник — в первый день ее выхода на работу, — когда решила сходить на обед. Он стоял под навесом epicene[3] напротив, в длинном пальто из твида — темно-зеленом — и в своей нелепой фетровой шляпе. Незнакомец встретился с Евой взглядом, кивнул и улыбнулся, а затем перешел дорогу, чтобы поздороваться, на ходу снимая шляпу.
Он заговорил на великолепном французском языке, абсолютно безо всякого акцента:
— Мадемуазель Делекторская, примите мои искренние соболезнования в связи с кончиной вашего брата. Извините, что не подошел к вам на похоронах, поскольку счел это неприличным — тем более что Николай так и не представил нас друг другу.
— Я и не знала, что вы были знакомы с Колей.
Это обстоятельство обеспокоило Еву: в голове у нее стучало, она была в легкой панике — что-то здесь не так.
— Ну, видите ли… Не то чтобы мы с ним были друзья, но, можно сказать, хорошие знакомые.
Он слегка кивнул головой и продолжил, теперь уже подчеркнуто безупречно по-английски:
— Извините, не представился. Меня зовут Лукас Ромер.
Он говорил с акцентом аристократа, патриция, но Ева моментально решила, что этот мистер Лукас Ромер вовсе не похож на англичанина. У него были курчавые черные волосы, редеющие спереди и зачесанные назад; а кожа его была — Ева поискала подходящее слово — смуглой; густые брови, прямые, как две черные горизонтальные черты; высокий лоб и мутно-голубые глаза (Ева всегда замечала цвет глаз у людей). Его подбородок, хотя и был совсем недавно выбрит, имел густой металлический оттенок, и на нем уже вновь появилась щетина.
Мужчина почувствовал, что Ева изучает его, и рефлекторно провел основанием ладони по своим редеющим волосам.
— Николай никогда не рассказывал вам обо мне?
— Нет, — ответила Ева уже по-английски. — Нет, брат никогда не говорил мне ни о каком Лукасе Ромере.
Выслушав это, ее новый знакомый почему-то улыбнулся и показал свои идеально белые и ровные зубы.
— Очень хорошо, — сказал он задумчиво, затем весьма любезно кивнул и добавил: — Кстати, это — мое
— Охотно верю. — И Ева протянула ему руку. — Приятно было познакомиться с вами, мистер Ромер. Вы уж извините, но у меня только полчаса на обед.
— Нет, у вас целых два часа. Я сказал мсье Фреллону, что хочу пригласить вас в ресторан.
Мсье Фреллон был ее начальником. Он ревностно следил за тем, чтобы его подчиненные были пунктуальны.
— И мсье Фреллон позволил такое? Но почему?
— Он считает, что я собираюсь зафрахтовать четыре его парохода, а поскольку я не понимаю ни слова по-французски, мне необходимо обговорить детали сделки с переводчиком.
Он повернулся и махнул шляпой.
— Я знаю одно местечко на рю-ду-Шерше-Миди. Великолепные дары моря. Вы любите устрицы?
— Я терпеть их не могу.
Ромер снисходительно ей улыбнулся, как если бы Ева была упрямым ребенком, но на этот раз не продемонстрировал ей своих безупречно белых зубов.
— Значит, я покажу вам, как сделать устриц съедобными.
Ресторан назывался «Штопор», и Лукас Ромер действительно показал Еве, как сделать устриц съедобными (с винным уксусом, мелко порезанным луком-шалотом, черным перцем и лимонным соком и круглой булочкой из темной муки с холодным сливочным маслом напоследок). На самом деле Ева время от времени лакомилась устрицами, но ей хотелось слегка ущемить невероятную самоуверенность этого любопытного человека.
За обедом (после устриц последовали морской язык по-домашнему, сыр, яблочный пирог наизнанку, полбутылки «шабли» и целая бутылка «моргон») они разговаривали о Коле. Ева поняла, что Ромеру были известны все основные моменты из Колиной жизни — когда ее брат родился, где учился. Знал Ромер и о бегстве их семьи из России после 1917 года, о смерти их матери в Китае. Он был хорошо осведомлен вообще обо всей истории странствий Делекторских: из Петрограда в Тяньцзинь, затем в Шанхай и Токио и, наконец, в Берлин, куда они попали уже в 1924 году, после чего в 1928 перебрались в Париж. Он знал о том, что Сергей Павлович Делекторский в 1932 году женился на бездетной вдове Ирэн Аргентон, и о том, что скромное приданое мадам Аргентон помогло слегка улучшить финансовое положение семьи. Ева с изумлением обнаружила, что он знал даже более того. Ромеру было известно, что у ее отца в последнее время пошаливает сердце, о его пошатнувшемся здоровье. «Если этот человек знает так много всего о Коле, — подумала Ева, — то что же, интересно, ему известно обо мне?»
Ромер заказал им обоим кофе и еще коньяку — себе, протянул Еве помятый серебряный портсигар. Она взяла сигарету, он помог ей прикурить.
— Вы прекрасно говорите по-английски.
— Я наполовину англичанка, — пояснила Ева, хотя он прекрасно знал об этом. — Моя покойная мать была англичанкой.
— Итак, вы говорите по-английски, по-русски и по-французски. А еще?
— Еще немного по-немецки. Терпимо, но не свободно.
— Хорошо… Кстати, как чувствует себя ваш отец?
Задав вопрос, Ромер прикурил сигарету, откинулся на спинку стула, эффектно затянулся и выпустил дым в потолок.
Ева промолчала, не зная, что и ответить. Этот совершенно чужой ей человек вел себя так, будто был хорошим знакомым, вроде двоюродного брата или заботливого дядюшки, охочего до семейных новостей.
— Ну, отец чувствует себя неважно. Он сломлен — фактически, как и все мы. Такое потрясение — вы и представить себе не можете…. Я думаю, что смерть Коли убьет его. Моя мачеха очень обеспокоена.
— Ах да. Коля обожал вашу мачеху.
Ева прекрасно знала, что отношения между Колей и Ирэн были натянутыми даже и в лучшие времена. Мадам Аргентон считала Колю никчемным человеком, мечтателем, пасынок раздражал ее.
— Он заменил ей родного сына, которого у нее никогда не было, — добавил Ромер.
— Коля говорил вам об этом? — спросила Ева.
— Нет, я просто предположил.
Ева затушила сигарету.
— Я лучше пойду, — сказала она, вставая.
Ромер ухмыльнулся. Еве показалось, что ему понравилась эта ее внезапная холодность, ее резкость — словно она только что сдала что-то вроде небольшого экзамена.
— А вы ничего не забыли? — спросил он.
— Не думаю.
— Я ведь собирался зафрахтовать четыре парохода у «Фреллон, Гонзалес и компании». Выпейте еще кофе, и мы набросаем детали.
Вернувшись в офис, Ева смогла с полной достоверностью рассказать обо всем мсье Фреллону: грузовместимость, сроки и порты назначения, требовавшиеся Ромеру. Мсье Фреллон был весьма доволен результатами ее затянувшегося обеда:
— Ромер — крупная рыба, — то и дело повторял он. — Нам нужно ее выудить.
Ева вспомнила, что Ромер так и не сказал ей — хотя она поднимала этот вопрос два или три раза — где, при каких обстоятельствах и когда он повстречался с Колей.
Двумя днями позже Ева ехала в метро на работу и вдруг увидела, что Ромер вошел в ее вагон на станции «Пляс де Клиши». Он улыбнулся и помахал ей рукой, стоя за другими пассажирами. Ева сразу поняла, что это не было случайностью; она подумала, что случайность вообще вряд ли играла большую роль в жизни Лукаса Ромера. Они вместе вышли на станции «Севр-Бабилон» и вместе пошли в направлении офиса — по пути Ромер рассказал ей, что у него назначена встреча с мсье Фреллоном. День выдался пасмурный, небо было в барашках с редкими просветами; внезапный порыв ветра задрал девушке подол и сбил повязанный на шее фиолетово-синий шарф. Когда они подошли к небольшому кафе на перекрестке рю де-Варенн и бульвара Распай, Ромер предложил переждать непогоду там.
— А как же встреча?
— Я сказал, что забегу утром, но не назвал точное время.
— Но я опоздаю.
— Мсье Фреллон не станет возражать — мы же будем говорить о деле. Я позвоню ему.
Он пошел к стойке бара, чтобы купить жетоны для телефона-автомата. Ева села у окна и смотрела ему вслед, не сердито, но с любопытством, думая: «Что за игру вы затеяли, мистер Лукас Ромер? Это секс-игра со мной или бизнес-игра с „Фреллон, Гонзалес и компанией“?» Если первое, то он зря теряет время. Еву не тянуло к Лукасу Ромеру. Она привлекала слишком много мужчин и, исходя из извращенного противоречия, увлекалась сама лишь немногими. Это была цена, которую иногда приходилось платить богам за красоту: «Я сделаю тебя красавицей, но за это на тебя будет очень трудно угодить». В такую рань Еве меньше всего хотелось вспоминать о своих немногих запутанных и несчастливых романах, поэтому она взяла с полки какую-то газету. Почему-то девушке казалось, что речь шла не о сексе — ставка делалась на что-то другое, здесь затевался какой-то другой план. Заголовки рассказывали о войне в Испании, об аншлюсе Австрии, о расстреле Бухарина в СССР. Они были полны агрессии: армия, территория, репарации, вооружения, угрозы, предупреждения и война, которая вот-вот неизбежно разразится.
«Да уж, — подумала Ева. — У Лукаса Ромера явно другая цель, но мне лучше подождать, пока не пойму, в чем она состоит».
— Ну вот, я обо всем договорился, никаких проблем.
Он стоял у столика, глядя на нее сверху вниз, и улыбался.
— Я заказал вам кофе.
Ева спросила, что именно сказал мсье Фреллон, и Ромер уверил ее, что ее босс просто в восторге. Им принесли кофе, и Ромер, удобно устроившись, щедро положил сахар в свой эспрессо и принялся старательно его размешивать. Ева посмотрела на него, кладя газету на место. Взгляд девушки задержался на его смуглом лице, слегка запачканном и помятом воротничке рубашки, тонком с каймой галстуке. На кого этот человек похож? На преподавателя университета? Не слишком популярного писателя? Чиновника средней руки? Но уж, конечно, не на пароходного брокера. Тогда почему она сидит в этом кафе рядом с этим непонятным англичанином, хотя сама этого вовсе не желает? Ева решила устроить проверку, задав ему вопрос о Коле.
— Когда вы познакомились с моим братом? — спросила она, осторожно доставая сигарету из пачки, лежавшей в сумочке. Ему она закурить не предложила.
— Почти год назад. Мы познакомились на вечеринке — кто-то праздновал выход в свет книги. Мы разговорились — Коля просто очаровал меня…
— Какой книги?
— Я не помню.
Ева продолжила перекрестный допрос и заметила, что Ромеру это нравилось все больше и больше: он получал от допроса удовольствие, и это начало ее сердить. Поведение этого загадочного человека не было ни бессмысленным времяпровождением, ни пустым заигрыванием: ее брат погиб, и девушка подозревала, что Ромер знал о смерти Коли гораздо больше, чем готов был признать.
— Зачем он пошел на ту встречу? — спросила Ева. — «Аксьон франсез»? Но ведь всем известно, что это фашистская организация! О боже, Коля никогда не был фашистом!
— Разумеется, не был.
— Тогда зачем же он туда пошел?
— Его попросил я.
Эти слова привели Еву в замешательство. Зачем Лукасу Ромеру было просить Николая Делекторского идти на сборище «Аксьон франсез», и почему Коля согласился? Она не могла найти вразумительных ответов на эти вопросы.
— Но почему вы послали его туда? — спросила она.
Поделиться книгой: