Помоги проекту - поделись книгой:
Весь трудный поход с севера на юг Лугов и Мартин прошли бок о бок. Старый бур словно забыл о своем возрасте: ни разу не пожаловался он на тяготы долгой дороги, ни разу не попросил помощи. Глядя на него, мужался и Павел Иванович.
Несколько раз во время похода, в сражениях Лугов шел на верную гибель. Он делал это сознательно, без лихачества, стараясь умереть с пользой для отряда. Но смерть упорно обходила его стороной. Он был всего лишь два раза легко ранен.
После того как буры приняли решение сложить головы на берегу Оранжевой реки, Павел Иванович был спокоен. Мысли о близкой смерти не волновали его. Но безропотное прощание буров с жизнью взволновало его до глубины души. В памяти Лугова неожиданно ожило все то, чем он жил эти два года, все, что он любил и ненавидел на этой суровой, обожженной нерадостным солнцем земле. И слезы сами потекли по его щекам.
К Лугову подошел Христиан Левет.
— Вы плачете…
Генерал положил руку на плечо Лугову и помолчал.
— Вы единственный иностранец среди нас, — продолжал Левет. — Теперь, когда жертвы бессмысленны, вам надо уходить. Не обижайтесь. Мы хотим, чтобы у себя на родине вы честно рассказали о гибели нашего народа.
— Генерал, — вздохнул Павел Иванович и вытер слезы, — мне некуда уходить. Я хочу умереть вместе с вами.
На противоположном берегу послышались резкие слова команды. Жерла орудий медленно поворачивались в сторону бурского лагеря.
— Это возмездие, — неожиданно заговорил Христиан Левет. — Много лет назад наши предки, приплывшие из Голландии, вытеснили с территории теперешнего Трансвааля коренные негритянские племена. Может быть, когда-то наши прадеды так же, как сейчас англичане, готовились уничтожить последний отряд негров на берегу Оранжевой реки. И вот колесо истории совершило полный оборот. Возмездие пришло к нам. Мне больно думать об этом именно сейчас, но тем не менее это так.
Генерал стоял, устало опустив плечи, и задумчиво смотрел на противоположный берег. Ветер трепал его длинные каштановые волосы.
— Когда-нибудь возмездие придет и к англичанам: ведь колесо истории не стоит на месте, — голос Христиана Левета звучал глухо и взволнованно. — Я не знаю, кто повернет его тогда — потомки ли уничтоженных нашими предками коренных негритянских племен, или кто-нибудь другой. Но это произойдет так же неизбежно, как неизбежен каждый день восход солнца, как всякий раз после его восхода неизбежно голубым остается небо. Прощайте!
…Рано, в семь часов утра, англичане начали артиллерийский обстрел лагеря. Спустя три часа все было кончено. Буры отбили девять атак британской кавалерии. Но когда в десятый раз рассвирепевший лорд Эксли, командующий английскими войсками, сам повел на «этих проклятых мужиков» два эскадрона королевских уланов, с бурских позиций не сделали ни одного выстрела — все защитники лагеря были перебиты.
В прозрачном утреннем воздухе медленно расплывался пороховой дым. Было необычно тихо. Свежий речной ветер шевелил изорванные картечью одежды на телах убитых. Над трупами, радуясь богатой добыче, уже парили стаи хищников. В ослепительно голубом небе неподвижно застыло багровое солнце.
Лорд Эксли в сопровождении уланских офицеров объезжал бурский лагерь. В одном месте он остановил коня. В окружении не менее полутора десятков англичан лежал генерал Христиан Левет, сжимая в руках обломок сабли.
— Похороните всех буров так же, как и наших солдат, — приказал Лорд Эксли. — Надо уважать храбрость противника.
Вечером начальник похорснной команды доложил через адъютанта лорду Эксли, что среди трупов убитых буров найден один тяжело раненный солдат, на груди у которого могильщики случайно (при этих словах лорд Эксли усмехнулся) обнаружили золотой медальон чеканки петербургского Монетного двора.
— О, это интересно! — поднял брови лорд Эксли. — Русский наблюдатель? Обыщите-ка его еще раз, да получше. Не найдется ли на нем какой-нибудь метки русского генерального штаба?
Надежды лорда Эксли не оправдались. При обыске на теле неизвестного русского был найден зашитый в нижнее белье членский билет Русского императорского географического общества на имя доцента кафедры минералогии Петербургского университета Павла Лугова. При вторичном осмотре медальона было обнаружено, что он имеет двойное дно, из-под которого был извлечен женский портрет и пучок неопределенных засохших цветов.
На всякий случай, для полного выяснения всех обстоятельств, раненый русский был отправлен в сопровождении фельдшера и усиленной охраны в Кейптаун.
Подозрительность лорда Эксли спасла Павлу Ивановичу жизнь. От большой потери крови и от тяжелой дороги Лугов не приходил в сознание, но сопровождавший его английский военный лекарь делал все, чтобы не дать ему умереть.
Если бы во двор русского консульского дома в Кейптауне привезли живого Александра Македонского, князь Болховитинов и то удивился бы меньше, чем тогда, когда увидел на английской повозке покрытое красной армейской шинелью безжизненное тело Павла Ивановича.
Но князь, естественно, и виду не подал, что удивлен присутствием Лугова в Африке. Выслушав объяснения обстоятельств, при которых было обнаружено тело русского на берегу Оранжевой реки, Болховитинов подтвердил, что раненый действительно является петербургским ученым Павлом Луговым, три года назад приехавшим в Африку в научную командировку на алмазные месторождения. Факт же нахождения Лугова в отряде Левета князь объяснил чистым недоразумением, которые, как недвусмысленно намекнул Болховитинов, в последнее время особенно часто случаются в Южной Африке.
Как ни интересовал англичан русский ученый, найденный среди трупов последних солдат «разбойника Левета», они, стараясь всячески уменьшить внимание мировой общественности к англо-бурской войне, решили не поднимать шума вокруг Лугова, сведя все дело к недоразумению. Павла Ивановича передали в распоряжение русского консула, выразив при этом мнение о нежелательности дальнейшего пребывания мистера Лугова в Кейптауне.
На этот раз князь Болховитинов мог не сомневаться, что Павел Иванович вторично останется в Африке. Он лично наблюдал за тем, как вносили на пароход, следовавший до Стамбула, носилки, на которых лежал так и не пришедший в сознание Лугов. Расходы прислуге были оплачены до самой Одессы.
Темной ночью, протяжно крича гудком, пароход вышел из бухты Столовой горы, увозя Павла Ивановича Лугова после трехлетнего пребывания в Южной Африке. Вместе с его сопроводительными бумагами плыл и казенный пакет, в котором лежало шифрованное донесение князя Болховитинова о «петербургского доцента Павла Лугова в Южной Африке научной деятельности».
…Через три месяца Лугова доставили в Петербург и, не завозя домой, положили в отдельную палату военного госпиталя городского гарнизона. На вопрос, чем вызван такой строгий медицинский режим, главный врач госпиталя, к которому обратился Лугов во время обхода, ответил:
— Исключительно заботой о вашем скорейшем выздоровлении, господин Лугов. — И печально улыбнулся.
Павел Иванович письменно обратился к начальнику госпиталя с просьбой разрешить ему повидаться с кем-либо из университетских коллег и с невестой, но получил отказ.
Лежа в больнице, Павел Иванович узнал из газет, что в Лондоне, в возрасте сорока девяти лет, преждевременно и скоропостижно, в расцвете сил умер крупнейший финансовый магнат, глава Всемирного алмазного синдиката Сесиль Джон Родс. Причинами смерти газеты называли болезни и раны, полученные Родсом в заботах и бдениях о благе и процветании Великобритании.
…Однажды в палату в длинном, явно не по плечу, халате вошел Пузиков — сослуживец Лугова по университету и Географическому обществу. Павел Иванович обрадовался, стал расспрашивать о знакомых, о работе, о научных новостях. Пузиков отвечал неестественно быстро, нервно теребил пальцами пуговицы на халате.
— Вы получали в обществе мои донесения? — спросил Лугов. — До начала военных действий я посылал их регулярно.
— Да, да, все получено, — поспешно ответил Пузиков. — Все в лучшем виде.
— А как сейчас в обществе относятся к алмазной проблеме? После выхода из больницы я хочу сделать большой доклад о перспективах поисков алмазов в России.
— С нетерпением будем ожидать, — произнес Пузиков деревянным голосом и отвел глаза. — С нетерпением. Да-с!..
Павел Иванович откинулся на подушку и замолчал. Пузиков посидел еще несколько минут и ушел.
Через месяц Лугов выписывался из больницы. Получая документы, Павел Иванович заметил, что дежурный врач и сестра с жалостью смотрят на него. Павел Иванович нахмурил брови, поднял воротник пальто и пошел к выходу.
Выйдя за ворота, Лугов увидел Катю. Она стояла почему-то в стороне, куталась в меховую жакетку и плакала. У Павла Ивановича радостно забилось сердце.
— Катя, — улыбаясь, сказал он и, вытянув вперед руки, пошел к девушке. — Катя!..
Кто-то тронул Лугова сзади за плечо. Павел Иванович обернулся. Перед ним стояли двое: один в штатском, в котелке, другой в форме жандармского офицера.
— Господин Лугов? — спросил жандарм.
— Да, — ответил Павел Иванович, — я Лугов.
— Вы арестованы.
До суда Павел Иванович девять месяцев просидел в тюрьме. Следствие тянулось долго. Катя каждую неделю приходила на свидание.
— Я знала обо всем, — плача, говорила она, — и ничем, ничем не могла помочь!
Павел Иванович стоял в арестантской куртке, круглой шапочке и, держась руками за толстые прутья решетки, грустно смотрел на Катю. За три года, которые они не виделись, Катя необыкновенно похорошела.
Лугова судил военный трибунал. Судебное заседание шло при закрытых дверях. Председатель суда, маленький, аккуратно причесанный седенький полковник, монотонным голосом читал главный пункт обвинительного заключения — шифрованное донесение русского консула в Кейптауне князя Болховитинова:
— «…и посему считаю «научную» деятельность господина Лугова в Южной Африке не случайным недоразумением, а следствием его крайне неблагонадежного прошлого — студенческие волнения, участие в кружках, члены которых ставили себе целью свержение существующего строя.
В момент начала военных действий господин Лугов получил от меня предписание покинуть пределы африканского континента. Господин Лугов сделал вид, что уезжает, но на самом деле обманул меня и в моем лице — государственную власть. Два года господин Лугов участвовал в вооруженном сопротивлении законной английской власти. Не подлежит сомнению, что при соответствующих обстоятельствах господин Лугов сможет принять участие в вооруженной борьбе против законной власти Российской империи. Исходя из серьезности современной политической обстановки внутри страны, считаю, что пребывание господина Лугова на свободе крайне нежелательно, так как это будет способствовать распространению среди окружающих вредных и опасных революционных идей…»
Члены трибунала, позевывая, с удивлением посматривали на Лугова: как мог этот человек с добрым и мягким лицом оказаться таким опасным революционером? Шутка ли, в самой Африке воевал против англичан!
Приговор военного трибунала был короток: особо опасного государственного преступника Павла Лугова осудить на двадцать лет ссыльного поселения с последующим поражением в правах на десять лет, без конфискации имущества. Местом поселения избрать Якутскую губернию…
До Тюмени Лугова везли по железной дороге и на пароходе. В Тюмени жандармский унтер-офицер усадил Павла Ивановича в крытую повозку, весело хлопнул по плечу и подмигнул, как бы спрашивая: «Ну как, брат, сильно стеречь тебя надо — не убежишь?»
Павел Иванович улыбнулся, жандарм толкнул в спину ямщика, и повозка, гремя колокольчиками, выехала со двора тюменской полицейской управы.
Дорога в Якутию
Весна в Сибири припоздала. В России уже зеленели леса, пели птицы, цвела сирень, а здесь лежал у дороги серый снег, качались на ветру голые деревья, тускло блестел по озерам и рекам матовый лед.
Скрипя и раскачиваясь, возок тащился по разбитому дождями и временем старому Сибирскому тракту. Под колесами булькала вода и жидкая грязь. Возок наклонялся то влево, то вправо, дыбился вверх, неудержимо скатывался в рытвины и ухабы.
Павел Иванович сидел, закутавшись в суконную полость, и задумчиво смотрел по сторонам. Рядом, привалясь к его плечу, храпел жандармский унтер. Впереди на козлах, сгорбившись, громоздился старичок возница с тонкой хворостинкой в руках.
В придорожных канавах плавали дикие утки и гуси. Заслышав стук колес, они испуганно вспархивали и, жалобно гогоча, улетали к маячившим на горизонте темным рощам.
На болотах плакали невидимые кулики. Иногда со свинцового неба слышался похожий на сдавленный стон протяжный звук — косяк журавлей возвращался на родные гнездовья после зимовки в жарких южных странах.
Высунувшись из возка, Павел Иванович провожал журавлей долгим взглядом.
Несколько раз по дороге обгоняли этапы. Еще издали до слуха доносились мелодичный перезвон кандалов и тяжелое шарканье нескольких десятков ног. Арестанты шли нестройной толпой человек в сорок-пятьдесят, по сторонам — солдаты с винтовками, сзади — подводы, легко груженные нехитрыми пожитками.
Этапники смотрели на Лугова молча и безразлично, то ли завидуя ему, едущему в повозке, то ли сожалея, заметив на его спутнике синюю жандармскую шинель.
Павел Иванович писал с дороги Кате в Петербург:
«…уже десять дней, как мы выехали из Тюмени. Передвигаемся медленно — здесь, кажется, вообще не принято быстро ездить: спешить-то некуда.
У меня масса новых впечатлений. Тебе, наверное, любопытно будет узнать, что означает само слово «Сибирь». Слышал я на одном постоялом дворе, что само название Сибирь получила от монгольского слова «шибир» — место, заросшее лесом, чаща. Отсюда произошло и название народа «сыбыр», который жил когда-то в Монголии, а потом поселился по среднему течению Иртыша, в нынешней Тобольской губернии.
На пароходе, которым мы плыли от Ярославля до Перми, встретил я группу переселенцев. Вид у них смирный, запуганный. У каждого на лице застыло выражение какого-то горя, мировой скорби. Чувствуется, что едут они в Сибирь с большой неохотой, только из-за того, что жизнь прижала — деваться больше некуда.
…Путь наш лежит по унылым, нейзрачным местам. Изредка встречаются по дороге села; каждое находится друг от друга верстах в пятидесяти, не ближе. Хуторов и малых поселков здесь нет — народ, видно, боится жить в одиночку и жмется друг к другу.
Вообще надо сказать, что Сибирь — чисто русское явление. Ни в какой другой части света существование такого понятия было бы невозможно. Сибирь — это что-то очень большое, бесконечное, долгое, что-то безысходное, непонятное, неосвоенное, неоцененное по заслугам. Да и кому осваивать здешние просторы, здешние богатства? Ссыльным, переселенцам, в которых еле теплится воля к жизни? Нет, где-то в глубине души я чувствую, что за Сибирью нет у нас еще по-настоящему хозяйского глаза.
…Мучают нас бесконечные разливы. Сибирские реки — все эти Оби, Томи, Иртыши, Тоболы — разливаются весело и вольготно, с какой-то бесшабашной, молодецкой удалью. Растечется вода на несколько десятков километров, смывая броды и мосты, — что хочешь, то и делай. Переправы не сыщешь, паромов нет — ложись и помирай! Мой спутник бегает по избам, наводит страх на местных мужичков, но только дня через два-три удается нанять лодку и продолжать путь.
…Катя, милая, прости мне эти подробности, но ты же умница и понимаешь, что только в наблюдении этих деталей — мое спасение. Иногда, чаще всего это бывает по ночам, мне вдруг отчетливо представляется все пережитое, все случившееся, и я долго-долго плачу. В такие минуты вся моя жизнь кажется мне безобразной комедией, грубым фарсом, который скучно разыгрывают бездарные актеры на сцене нетопленного провинциального театра. Я не сплю до утра, я мучаюсь, терзаюсь, мне не хочется жить. С тоской я думаю о том, что все хорошее позади, а впереди — ничего светлого. Я проклинаю свою профессию, которая не принесла мне ничего, кроме страданий.
В сущности, я со своей «редкой» специальностью не нужен в нашей стране. От меня все время старались избавиться. Сначала услали в Африку, а теперь вот сюда, в Сибирь.
Алмазных месторождений у нас нет, их никто не ищет — они никому не нужны. И вообще у нас не любят ничего редкого, и не только не любят — боятся и всячески искореняют. Может быть, в этом и заключается тайна моей трагедии.
Такие невеселые думы одолевают меня по ночам. Но приходит утро, светает, солнце заглядывает в окно какой-нибудь съезжей избы, где мы ночуем, лежа вповалку с арестантами, ямщиками, почтальонами и прочим неприкаянным сибирским людом, и мое воображение настраивается на иной лад. Глядя, как начинается новый день — как затапливает печь хозяйка, наполняя избу запахом свежего ржаного хлеба, как, гогоча и отфыркиваясь, обливаются ледяной водой ямщики во дворе, как нетерпеливо танцуют у крыльца отдохнувшие за ночь кони, снова готовые к дальней и трудной дороге, — глядя на все это, я начинаю думать о том, что жить все-таки стоит, что принесенные жертвы не пропадут даром. Именно в эта утренние часы я отчетливо вижу свое место в жизни. Временно меня вычеркнули из общего ряда, но отчаиваться рано. В ссылке я должен закончить свою диссертацию — «Минералогия африканских кимберлитов». Если надобность в ней не явится в наши дни, мой труд (я в этом уверен) оценят потомки. Не сомневаюсь в том, что в такой богатой всеми минералами стране, как Россия, непременно будут найдены и алмазы. Ведь еще великий Ломоносов высказывал мысль о том, что месторождения драгоценных камней, в том числе и алмазов, должны быть не только в жарких южных странах, но и у нас на Севере.
Вот, Катюша, как я живу теперь и о чем думаю. Скоро конец первой половины пути — через несколько дней приедем в Иркутск. Оттуда напишу еще. До свидания. Любящий тебя всегда Павел Лугов».
Последний перегон перед Иркутском ехали медленно: дорога была до того плоха, что местами приходилось вылезать из повозки и идти пешком, чтобы не вылететь головой прямо в грязь. Лугов и жандармский унтер, с трудом вытаскивая сапоги из жидкой грязи, шли по обочине. Возница же, сидя на козлах, принимал самые разнообразные позы: то сползал влево, то падал вправо, то резко кланялся лошадиным хвостам, то доставал спиной козырек повозки, ухитряясь при этом ни разу не упасть.
Навстречу попался обоз подвод в двадцать. Возчики — заляпанные до пояса грязью мужики в суконных армяках и лаптях, — надсадно и смачно ругаясь, помогали окончательно выбившимся из сил лошаденкам.
Увидев Павла Ивановича и жандарма, передний ямщик весело закричал: «Тр-р-р!» — и пошел к ним через дорогу, оставив свою лошадь стоять по колена в наполненном грязной водой ухабе.
— Ну, дорога, язви твою душу, не приведи господь! — начал он разговор и, отвернувшись в сторону, громко высморкался.
Остальные мужики тоже останавливали лошадей где придется, подходили ближе, сморкались, здоровались, поминали дорогу нехорошим словом. Павел Иванович достал портсигар. Ямщики потянулись за куревом, неумело беря папиросы толстыми, грубыми пальцами.
— Что везете, ребята, куда путь держите? — спросил Павел Иванович, приветливо глядя на возчиков.
— А все туда же, — улыбаясь, ответил мужик, подошедший первым. — Из Сибири в Россию и обратно. Вольные мы, извозным промыслом живем. Груза доставляем, акцизных возим, почту. Делов-то много, а доходов — шиш! Чего заработаешь, то и прочинишь. Дороги-то небось, сам видишь, какие, язви их душу!
— А ты, значит, бунтуешь, ваше благородие? — неожиданно спросил один из ямщиков, кивая головой в сторону жандарма. — Супротив кого же идешь — супротив царя али супротив самого бога?
— Брось языком трепать, малый! — прикрикнул унтер. — Думай перед тем, как говорить.
Мужик ухмыльнулся.
— Ты легче на поворотах, ундер. Тут тебе не Россия, а Сибирь-матушка. За такую грубость враз тебе ноги пятками наперед наставим. Понял?..
— Поехали! — дернул жандарм Лугова за рукав. — Нечего угощать всякую сволочь!
— Смотри, ундер, просволочишься!.. — зло прищурился ямщик. — Скажи спасибо ихнему благородию, что не побрезговал табачком угостить нас. А то мы тебе, псу синепузому, пустили бы кровянку!
— Распустился народ в этой Сибири — сладу нет! — сетовал жандарм спустя некоторое время, когда обоз скрылся за поворотом.
Ночевать остановились на постоялом дворе, верстах в сорока от Иркутска. Здесь уже расположился на ночлег этап. Во дворе стояли составленные в пирамиду ружья, рядом горел костер, вокруг которого вперемежку с солдатами сидели арестанты.
Лугову и жандарму хозяин отвел отдельную комнату: синяя шинель унтера оказывала свое действие. Павел Иванович лег у окна, выходившего во двор, где горел костер. Розовые отблески огня плясали на потолке. Павел Иванович задумчиво наблюдал за ними.
Сначала во дворе было тихо, потом кто-то протяжно запел. Ему подтянули вполголоса. Знакрмое слово долетело до слуха Лугова, и он невольно стал прислушиваться.
выводил молодой голос.
Павел Иванович почувствовал в груди холодок. Еще ничего не осознавая, он подошел к окну и открыл его.
ворвался в комнату дружно подхваченный припев.
Поделиться книгой: