Тайна сибирской платформы

— Что случилось? — спросил Одинцов.

— Винт упал, однако, — невозмутимо ответил Куницын. — На тайгу садиться будем.

Высота быстро уменьшалась. Самолет перешел в пике. Одинцов зажмурил глаза и приготовился к удару. «Если ломать, то лучше шею, а не ноги», — пронеслось в сознании. Вдруг кабину тряхнуло, по дну зашуршало, заскребло, и неожиданно все кончилось.

Одинцов открыл глаза. Самолет лежал на небольшой болотистой поляне. Над самой тайгой Куницыну удалось вывести машину из пике и, заметив в сотую долю секунды между деревьями маленькое болотце, посадить на него самолет. Это вообще было какое-то чудо — сесть на тайгу, да еще без винта.

Забрав с собой оружие и документы, Одинцов и Куницын стали выходить из тайги. К фактории на стрелке Чуни они добрались не через час, а только через шесть дней.

Прилетая в партию, дядя Миша заражал всех своим оптимизмом, неутомимостью, весельем. Вечером, когда геологи, усталые и разочарованные (алмаза-то все еще не было]), возвращались в лагерь, Одинцов залезал на самый высокий пенек и говорил басом:

— Бледнолицые братцы-рудознатцы, вспомним же клятву тунгусских геологов: «Станем добираться до отменных камней-аспидов и даже до изумрудов, яхонтов и алмазов. По многим доказательствам заключаю, что и в северных недрах пространно и богато царствует натура!»

— И быть по сему! — хором заключали геологи клятву.

И сразу на душе у всех делалось светло и радостно. Теплая шутка заставляла забывать невзгоды и трудности. И уже потом, исподволь, между делом, расспрашивал дядя Миша о делах, смотрел шлихи, советовал, давал указания. Был он великим энтузиастом алмазов, и этот энтузиазм невольно передавался всем.

…Зимой в Иркутск Тунгусская экспедиция вернулась с пустыми руками. На запрос Москвы о результатах полевого сезона послали лаконичный ответ: «Алмазы не найдены». Такие вести в конце 1947 года приходили в Москву отовсюду: с Украины, с Кавказа, с Дальнего Востока, с Кольского полуострова. Десятки тысяч километров были пройдены зря, сотни тысяч рублей потрачены впустую. «Алмазов нет», «алмазы не найдены», «результаты работ отрицательные» — такие ответы копились на столах у руководителей алмазной промышленности.

А алмазы все шире и шире входили в технику. Реактивная авиация, настойчиво подбиравшаяся к границе скорости звука, требовала деталей, обработанных на алмазных инструментах. Телемеханика и автоматика просила точные приборы на алмазах. Скоростное резание металлов остро нуждалось в алмазных резцах. Уральские россыпи удовлетворяли лишь ничтожную часть спроса промышленности на неуловимый минерал.

В 1948 году во все места, где хоть когда-либо встречались алмазы, снова были посланы экспедиции. Вылетела в Ербогачен и Тунгусская. Теперь уже не было торжественных проводов и пышных речей. У большинства геологов было мрачное, подавленное настроение. Казалось, что все разочаровались в алмазах. Один дядя Миша, как всегда, был полон самых радужных надежд.

— Уж в этом году обязательно найдем, — говорил он и подмигивал помрачневшим друзьям. — В этом году никуда алмазишко от нас не уйдет.

…Поисковый отряд, который возглавил Сергей Соколов, двинулся по реке Тэтэре. Теперь геологи были уже оснащены «умной» алмазоизыскательской машиной — рентгеновским аппаратом. Теперь шлихи тщательно просматривали под рентгеновским лучом. Если попадется хоть малейшая алмазная пылинка, она вспыхнет голубым люминесцирующим светом.

Отряд Соколова вел старый эвенк-охотник Егор Спиридонович Каплин. Был Егор Спиридонович похож на индейца: бронзовый загар лица, черная повязка на лбу, на плече пальма-томагавк — широкий острый нож, привязанный к полутораметровому древку.

В тайге Каплин как дома. Да это и был его лесной дом. В тайге Каплин родился и всю жизнь прожил, никуда не выезжая. Завяжи ему глаза, завези на сто километров — обратно выйдет, как по компасу.

Охотничий талант Каплина, знание тайги, повадок птиц и зверей — все это позволяло отряду быстро, и без задержек двигаться вперед. Егор Спиридонович шел с отрядом не один, с ним путешествовало все его семейство: жена Настасья и три сына — Степка, Санька и Антошка. Настасья варила геологам обед, а Степка, Санька и Антошка занимались оленями — навьючивали их, кормили, пасли по ночам. Вернее, делали это Санька и Антошка, а Степка, как самый маленький (ему было всего пять лет), сидел на олене, крепко привязанный к седлу.

Однажды Степка потерялся. Случилось это так. Санька и Антошка, пасшие ночью оленей, днем заснули в своих седлах. Глядя на них, заснул и Степка. Да так сладко, что и не заметил, как веткой его из седла вышибло. Упал Степка на землю и спит, а караван дальше ушел.

Хватились Степки только вечером, когда на привал остановились. Настасья хотела сразу же ехать искать сына, но Егор Спиридонович не пустил ее.

— Ночью спать надо, — спокойно сказал он, дымя трубкой. — Степка уже давно спит. Лег на кочку и спит. Зачем будить человека?

Утром Каплин послал за Степкой двенадцатилетнего Саньку и четырнадцатилетнего Антошку.

— Мне ехать нельзя, — ответил он Соколову, когда тот предложил ему самому отправиться на поиски ребенка, — я на работе.

А к вечеру Степка живой и невредимый был доставлен в отряд. Санька и Антошка встретили Степку, мужественно шагавшего по следу каравана и заливавшегося горючими слезами.

— Чего же он плакал? — спросил Соколов.

— Шапку потерял, однако, — ответил Санька. — Боялся, мамка ругать будет.

Настасья, смеясь и плача, обнимала сына, а Егор Спиридонович выразил свою радость с истинной мужской суровостью.

— Зря оленей гоняли, — сказал он, попыхивая трубкой, — ночи светлые, след видно — сам бы Степка догнал нас через пару дней.

У стойбища Кулинда отряд разделился: часть людей, беря пробы и шлихи, пошла дальше, вниз по Тэтэре, а Соколов с геологом Петром Середкиным решил обследовать правые притоки Тэтэре, впадающие в нее между Кулиндой и Ванаварой. Они пересекли водораздел Тэтэре и двинулись к верховьям ее притоков.

Маршрут этот был неудачен. Алмазов геологи не нашли и стали сплавляться на резиновой лодке вниз по течению, к Тэтэре.

Река была порожистая, часто встречались завалы. Во время переправы через один такой завал случилось несчастье: острая жердь разорвала резину, и лодка мгновенно пошла ко дну. Соколов только успел схватить рюкзак с пробами пород и еле выплыл из крутившегося возле завала водоворота. Середкин сумел спасти ружье и несколько патронов. Все продовольствие утонуло вместе с лодкой.

Обойдя завал, они срубили плот и поплыли дальше. Два дня они ничего не ели, но потом голод взял свое. Пришлось пристать к берегу и начать охотиться. У Середкина было четыре патрона. Первым выстрелом он промахнулся — маленькая таежная пичуга удивленно вспорхнула и тут же опустилась на соседнюю ветку. Второй выстрел был более удачным.

Они ели пичугу три дня: варили хрупкие, прозрачные косточки и пили теплую воду. Потом косточки были измельчены и тоже съедены.

На следующий день они увидели, как впереди, метрах в пятидесяти, реку переплывает большой медведь. Косолапый заметил людей только тогда, когда вылез на берег.

Медведь был тощий и старый. Облизываясь, он целый день шел по берегу за плотом. Наступила ночь. Приставать к берегу было нельзя. «Мелкашка» с двумя патронами была слабым оружием против косолапого хищника.

На плоту развели костер. Маленький, жалкий огонек медленно плыл среди темной осенней ночи. Соколов положил на костер длинную сухую жердь, чтобы было чем отбиваться, если медведь полезет в воду.

Так прошла ночь. К утру медведь осмелел и, пробежав вперед метров сто, нехотя полез в реку. Голод гнал его в холодную, почти ледяную воду. Соколов поднял с потухшего костра дымящуюся жердь. Середкин взял в руки большую головню.

Когда медведь был от плота метрах в полутора, Соколов махнул рукой и Середкин швырнул головню в морду зверя. Головня попала медведю в глаз. Раздался страшный рев. Не теряя ни секунды, Соколов ловким движением сунул дымящуюся жердь в открытую от боли медвежью пасть и с силой надавил на нее. Жердь сломалась, голова зверя ушла под воду.

Когда она снова показалась на поверхности, Середкин угостил косолапого пирата еще одной головней. Дикая боль и торчащий в глотке дымящийся обломок жерди сделали свое дело — медведь захлебнулся и стал тонуть В предсмертной агонии он все же успел ударить по плоту, да так, что геологи еле успели на трех бревнах добраться до берега. Остатки плота уплыли по течению.

Измученные голодом, бессонной ночью, борьбой с медведем, они еле нашли в себе силы, чтобы развести костер, и тут же свалились около него. Середкин проснулся первым. Жгуче хотелось есть. Середкин взял ружье и побрел в лес. Руки не слушались его, винтовка дрогнула, и выстрел печально прошумел по тайге. Теперь у них оставался последний патрон, а до фактории Ванавары было целых две недели пути.

Короткие предрассветные сумерки полярной ночи быстро прошли. Противоположный берег был теперь виден хорошо. Соколов и Середкин молча сидели возле потухшего костра. Мрачные мысли лезли в голову. Неужели они так и не узнают результатов своей работы? Неужели тайна Сибирской платформы будет раскрыта без них?

На той стороне зашуршало. Соколов и Середкин подняли головы. На противоположном берегу реки стоял лось. Он пил воду, тяжело поводя крутыми боками.

У Середкина тряслись руки, когда он поднимал ружье, в котором был последний патрон.

— Нет, не могу, стреляй ты, — прохрипел он, передавая ружье Соколову.

Сергей лег на землю и положил винтовку на рюкзак с камнями. Он почему-то был очень спокоен. В эту минуту, пожалуй самую серьезную во всей своей жизни, Сергей вспомнил темный коридор Иркутского университета, вспомнил сердитого человека в полувоенном костюме, распугавшего им всю рыбу в то памятное воскресенье, вспомнил войну, вспомнил прощальный вечер в Иркутске, шутливую речь дяди Миши, вспомнил первые шаги экспедиции, мечты, надежды…

Он вспомнил все это — ясно, отчетливо, зримо, — вспомнил и спокойно нажал курок.

Выстрела почти не было слышно, но чуткий лось все-таки удивленно поднял голову от воды. Сердце Сергея сжалось холодными тисками — мимо!..

Лось тряхнул головой и пошел от реки. И вдруг он рухнул навзничь как подкошенный.

Не раздеваясь, Соколов и Середкин бросились к реке. Они что-то кричали друг другу, бестолково размахивали слабыми руками, борясь с сильным течением. Они вылезли из воды метров на двести ниже того места, где лежал сохатый. Спотыкаясь и падая, с трудом волоча ноги по мокрому песку, они бежали к серой туше зверя. Лось был убит в глаз, наповал.

Два дня они ели и спали, спали и ели. Потом начали рубить плот.

Через две недели Соколов и Середкин подвели плот к Ванаваре. Когда они вышли на берег, от крайнего домика отделился человек. Он бежал к ним навстречу, кричал и размахивал в воздухе какой-то бумагой. Это был рабочий из партии Соколова.

Трясущимися руками Сергей взял бумагу, Это была радиограмма от Одинцова. «В твоей прошлогодней пробе, — радировал дядя Миша, — взятой на реке Малая Ерема, участок Синий Хребтик, рентгенолог Дорофеев обнаружил первый алмаз на Сибирской платформе. Поздравляю, дорогой Сережа. Наша мечта сбылась».

Соколов бросил на землю рюкзак и сел на него. Ой волновался сейчас больше, чем тогда, когда стрелял в сохатого последним патроном. Сергей вспомнил, что еще совсем недавно он мог погибнуть в тайге, так и не узнав этой радостной вести, и заплакал. Слезы текли по его небритым, запавшим щекам и гулко падали на бланк радиограммы.

…Через неделю Соколов разговаривал по радио с Одинцовым, а вскоре за ним прилетел Куницын. Вечером того же дня Сергей сидел в доме Одинцова в поселке Ерем а, и оба затаив дыхание молча смотрели на крошечную белую пылинку, лежавшую перед ними на столе на белой бумаге. Это был первый алмаз, найденный на Сибирской платформе. Он весил всего 0,012 грамма.

— Вот и сбылась наша мечта, Сережа, — сказал Одинцов, обнимая Соколова за плечи.

— Ну уж и сбылась, — улыбнулся Соколов. — Это еще, по правде говоря, только одна миллионная доля всей разгадки. От нас ждут ведь не таких пылинок, а промышленных месторождений.

— Ну что ж, — сказал Одинцов, вставая. — Пусть эта алмазная капля еще не вся разгадка, но все-таки она дает нам очень многое. Она дает нам уверенность в том, что мы на верном пути.

Песня о камне

Старик якут сидел на корточках перед гудящей железной печуркой, подперев голову худыми, костлявыми руками. Пламя бросало розовые отблески на его сухое, покрытое сеткой мелких морщинок лицо, зажигало в уголках черных, чуть раскосых глаз маленькие блестящие огоньки. Во рту у старика торчала потухшая трубка.

Григорий чиркнул зажигалкой. Старик прикурил и молча кивнул головой.

— Значит, не приходилось тебе находить в тайге маленькие сверкающие камни, которые хорошо режут стекло? — переспросил Григорий.

Не отрывая глаз от огня, старик покачал головой. Григорий вздохнул и, нагнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, вышел из избы. Было уже поздно. Черная ночь, как лохматая якутская шапка, накрывала землю. С Вилюя тянуло речной сыростью. У берега белели в темноте квадратные паруса баркасов. Издалека доносился приглушенный рокот Улахан-Хана.

Третий день поисковый отряд геолога Григория Файнштейна стоял перед грозным вилюйским порогом Улахан-Ханом. Отряд вел поиски алмазов по Вилюю и спускался вниз по реке на парусных баркасах.

Много порожистых перекатов попадалось на пути геологов, но такой, как Улахан-Хан, встретился впервые. Перепад воды здесь достигал пяти метров. Местные жители говорили, что ни один человек еще не осмелился пройти Улахан-Хан вплавь.

Третий день геологи не могли решить, что же делать дальше. Форсировать Улахан-Хан имело смысл только в том случае, если знать наверняка — за порогом, в песчаных отмелях реки будут встречены алмазы.

С тревогой прислушиваясь к шуму Улахан-Хана, Григорий думал о том, что сейчас от его решения идти на штурм порога или повернуть назад зависит, может быть, судьба всех поисков алмазов на Сибирской платформе. Уже третий год ходили по платформе геологи Тунгусской экспедиции. Результат — маленький кристаллик алмаза, найденный на реке Малая Ере-ма, — не удовлетворял никого. Нужны были россыпи, большие, богатые россыпи для промышленной эксплуатации.

Зимой 1948 года Тунгусская экспедиция, вернувшись после полевого сезона в Иркутск, подвела итоги своей работы. Итоги были неутешительны: затраты, произведенные экспедицией, были велики, а полезной отдачи никакой.

«Может быть, не там ищем? — думали геологи. — Сибирская платформа велика — может быть, стоит перенести поиски в другое место?» Но для этого требовались новые средства, а просить их, не сделав пока ничего полезного, было стыдно. И тогда иркутяне решили действовать на свой страх и риск.

Той же зимой 1948 года в Иркутске проходил слет передовиков геологических служб Сибири. Здесь-то представители Тунгусской экспедиции и дали слово: не беря ни копейки дополнительных ассигнований, организовать новую поисковую партию и разведать бассейн одного из самых больших левых притоков Лены — реки Вилюя.

Руководство Тунгусской экспедиции решило отбросить все предвзятые предположения о месте возможной находки алмазных месторождений. Рассуждали логически: если правильно предположение Соболева и Бурова о широкой и мощной алмазоносности Сибирской платформы, то скорее всего алмазы могут быть найдены в русле той реки, течение которой размывает как можно большую территорию платформы.

Такой рекой был Вилюй. Возглавил новую, вилюйскую партию, как ее называли тогда в шутку, «партию бессребреников-энтузиастов», геолог Григорий Файнштейн.

Весной 1949 года отряд Файнштейна был заброшен в Ербо-гачен. Через две недели караван оленей пересек Тунгусско-Чонский водораздел и вышел на реку Чону, приток Вилюя, славящуюся особенно свирепыми комарами.

Здесь был построен настоящий флот — четыре больших парусных баркаса… Погрузив на них все оборудование и запас продовольствия, геологи двинулись по Чоне, по которой предстояло проплыть около пятисот километров.

Причудливые формы выветренных древних горных пород встречались по дороге. Неожиданно среди густой тайги вставали гигантские каменные замки с мрачными башнями и бастионами. Отвесные стены вплотную подступали к воде. День-два плыли по такому каменному мешку, зловещему каньону, а конца все не было и не было.

Как-то на берегу увидели обычную в этих местах медвежью семью: мать и двух маленьких медвежат. Заметив людей, медведица с ревом бросилась на них, хотя никто и не собирался причинять ей никакого вреда. Пришлось мать убить, а медвежат взять с собой в лодку.

Медвежат назвали Мишка и Машка. Днем они весело играли друг с другом, бегали по дну баркаса, а вечером залезали на шкуру медведицы, расстеленную на корме, и начинали жалобно скулить. Геологи успокаивали их, угощали сахаром, но медвежата не брали лакомых кусочков. Они ложились около головы медведицы, лизали ее закрытые глаза, что-то шептали на ухо. Так они и засыпали на шкуре матери — маленькие, пушистые, жалкие.

Потом уже, когда вышли на Вилюй, медвежата подросли и перестали быть такими «сентиментальными». Они купались, лазили по деревьям, бегали с собаками на охоту. После одной из таких прогулок Мишка и Машка не вернулись — тайга взяла свое.

К середине лета парусная флотилия подошла к Вилюю. Река встретила геологов неприветливо: часто попадались пороги, отмели, перекаты.

Однажды к концу дня баркасы вошли в узкое, мрачное ущелье. Вода стремительно неслась мимо высоких каменистых берегов. Плывший на первом баркасе рабочий — якут Василий Иванов — вдруг испуганно закричал и стал показывать рукой вперед. Оттуда долетал глухой, нарастающий рокот.

— В чем дело? — крикнул Файнштейн. — Что там?

— Улахан-Хан, — ответил Иванов. — Самый большой порог на Вилюе. По-русски это значит «Большая кровь». Надо к берегу править, начальник, а то все помрем.

Выбрав подходящую бухточку, геологи причалили баркасы к берегу, а сами отправились на разведку. До порога было километров пять. Стемнело. Рокот все усиливался и, наконец, превратился в лютый звериный рев.

Когда подошли к порогу, стало совсем темно. Ничего не было видно. Только белые гривастые буруны да неумолчный грохот ударяющихся друг о друга камней говорили о том, что здесь ярится порог.

Утром, чуть свет, снова пошли к Улахан-Хану. Ужасная картина открылась перед геологами. Река пододвинула свои берега почти вплотную друг к другу. Вода падала вниз с высоты пяти-шести метров. Сразу за порогом из реки, рассекая ее на два рукава, торчал огромный, позеленевший от сырости утес. Течение бешено устремлялось на него, скатываясь с боков на стороны белой шипящей пеной. Возле утеса, крутясь в воде, как легкие мячики, прыгали многопудовые валуны. О том, чтобы провести баркасы через это чудовище, не могло быть и речи.

Два дня геологи не могли решить, что делать дальше. На то, чтобы разгрузить баркасы и перетащить их волоком вокруг, требовалось не меньше двух недель. А времени уже было в обрез.

Жители окрестных якутских наслегов, к которым геологи обращались с расспросами, только услышав об Улахан-Хане, испуганно трясли головами. По преданию, Улахан-Хан был священным порогом. За его чертой начиналось подземное царство, потусторонний мир. Нельзя было пройти порог Улахан-Хан и остаться живым.

Однажды, когда Григорий возвращался к себе в лагерь, его догнал на таежной тропе застенчивый, угловатый юноша-якут.

— Здравствуй, товарищ, — улыбаясь, сказал он. — Меня зовут Вася. Я комсомолец и учусь в десятом классе, в районном центре. Сюда я приехал на побывку к дедушке. Мой дед — самый старый человек в округе, ему сто лет. Пойдем к нам — дедушка Илья поможет тебе. Он все знает. Наш учитель сказал про него, что он ходячая энциклопедия.

Григорий пошел вместе с Васей к его деду. Старый Илья, сухой, морщинистый, с умным скуластым лицом, долго почти в упор рассматривал геолога. Он как бы решал, стоит ли вести с этим человеком серьезный разговор или нет. Потом подошел к печке, присел перед ней на корточки и на все вопросы Файнштейна отрицательно качал головой. Пришлось уйти ни с чем.

…Кто-то дернул Григория сзади за рукав. Он обернулся. Перед ним стоял внук старого якута — десятиклассник Вася.

— Дедушка зовет тебя в дом. Он будет петь «олонхо», — тихо сказал Вася.

Григорий вошел в избу. Старик в торжественной, строгой позе сидел на полу на медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. Он был причесан, одет в новую красную рубаху. Молча указал Григорию место напротив себя. Вася примостился рядом на корточках.

Откинув назад голову и чуть прикрыв глаза, старый якут запел «олонхо» — устную народную легенду. Он раскачивался из стороны в сторону, поднимал и опускал руки, «играл» дребезжащим голосом. Вася, перебегая глазами с деда на гостя, торопливо переводил:

— «…Необъятна родная Якутия — страна светлых ночей. Небо над ней так широко, что ни одна птица не может перелететь его, и поэтому Якутию называют «Землей птичьей радости». Великие олонхосуты — народные певцы — прославили красоту и богатство родной земли. Когда-то и он, Илья, был знаменитым певцом и не раз выходил победителем — аайтыса — состязания олонхосутов. Тогда его голос был молод и чист, как утренняя заря, он разносился над полями и лесами, соперничая с полетом ексекю — прекрасной сказочной птицы. Теперь Илья стар, его голос бренчит, как старое ведро, привязанное под телегой. Так пусть же земля послушает его песню, пусть ветер разнесет эту песню о бедняке Уйбаане, который нашел в тайге чудесный сверкающий камень…»

— Где, где? В каком месте? — вскочил Григорий, но, вспомнив, что это только «олонхо» — легенда, смущенно махнул рукой и снова опустился на медвежью шкуру.

— «…Посреди дремучей тайги в дырявой юрте жил бедняк Уйбаан. У него была жена Нюргуяна и сын Лэгэнтей. Не часто поднимался в небо над юртой Уйбаана дымок очага — варить-то особенно было нечего.

Однажды на охоте Уйбаан поймал ронжу — таежную птицу.