Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы вполне объяснить, что должен был испытывать король, сидя под мостом, надо прибавить, что Биш, чувствуя приближение неприятеля, силилась раза два залаять. Сжимая руками морду собаки, Фридрих Великий в первый раз в жизни испытал, что значит страх!.. Когда Бит умерла, то благодарный король воздвиг ей памятник в парке замка Сан Суси, любимом местопребывании Фридриха Великого в Потсдаме.
На всех картинах, образах и эстампах, изображающих св. Роха, нарисована везде и его собака. Это и породило французскую пословицу, применяемую к двум неразлучным друзьям: «Св. Рох и его собака».
Рох родился в Монпелье в конце XIII века от благородных и богатых родителей. Ему не было еще двадцати пяти лет, когда он лишился отца и матери. Сирота, но богатый и свободный, молодой Рох, будущий великий святой XIV века, покинул Францию и отправился на богомолье в Рим. В то время в Италии свирепствовала чума. Рох с любовью и преданностью посвятил себя уходу за больными и таким образом способствовал выздоровлению многих.
Неустрашимый юноша, черпая силу духа в вере в Бога и в любви к ближнему, день и ночь сидел у изголовья зачумленных, увещевая их быть терпеливыми и уповать на Бога.
После смерти одного из больных собака умершего привязалась к Роху и не отходила уже от него.
В скором времени Рох сам заболел чумой. «Мне кажется, что я умру», — сказал он одному посетителю, которого он вылечил и который пришел благодарить его. — «Господь сделает для вас то, что вы сделали для многих других», — ответил ему тот. — «О! Смерть не страшит меня, но я бы желал немедленно выйти из города, чтоб не заразить оставшихся здоровыми, так как эпидемия здесь почти уже прекратилась».
Во время этого разговора собака, лежавшая у ног больного и смотревшая на него, жалобно завыла. Рох поласкал ее, потом, обратившись к посетителю, сказал: «Я вам дарю Готара на память. Берегите его».
По приказанию Роха собака последовала за гостем.
Через час после этого зачумленный больной вышел из города и удалился в глубь леса, чтоб скрыть там свои страдания и смерть. На другой день сверх своего ожидания Рох не умер, но к его страданиям прибавилось еще одно — голод!..
Вдруг он увидел возле себя Готара с куском хлеба. Собака вложила в его руку хлеб, легла возле страдальца и стала лизать его ноги. Ежедневно в течение целого месяца Готар доставал где-то хлеб и приносил его больному. Наконец, вылечившись от заразы, Рох возвратился в Монпелье и посвятил себя на служение добрым делам. Он жил в бедном домике в узком и темном переулке и умер в 1328 г., 14 августа.
В Англии когда-то существовали ужасные междоусобные распри. Католики и протестанты беспощадно предавали смерти друг друга, и каждая партия употребляла во зло свою победу.
После одного из ужаснейших сражений, когда католики остались победителями, некто Карл Давис (стекольщик в Еннисе) должен был искать себе спасения в бегстве, так как он недавно пред тем перешел в протестантскую веру. Он поспешил оставить поле сражения, возвратился в Еннис и спрятался в сорной яме. Тут он в продолжение четырех дней не имел пищи, кроме петуха, который нечаянно попал в ту же яму и которого беглец пожирал сырого.
Голодать и оставаться в грязной яме более четырех дней было невозможно. Карл Дэвис осмелился выйти из ямы ночью, прошел чрез город Еннис и уже вышел в поле, надеясь найти себе безопасное убежище, как вдруг был узнан солдатами католической партии. Его схватили, поволокли в местечко Винегаргиль и тотчас же расстреляли. Одна пуля пробила его насквозь, другая оторвала ему руку После этого убийцы подошли к трупу и стали издеваться над покойником. Взяв труп за ногу, поволокли его и бросили в наскоро вырытую яму, которую засыпали землей и забросали каменьями. Карл Давис имел собаку, которая следовала за ним в его бегстве и присутствовала на месте казни. Едва убийцы ее господина удалились, собака принялась разбрасывать каменья, рыть землю лапами и делала это до тех пор, пока не показалась из-под земли голова и часть груди ее хозяина. Тут она стала усердно облизывать языком кровь, струившуюся из ран его. В течение нескольких дней собака не переставала зализывать раны своего господина — и что же? Карл Давис мало-помалу начал приходить в себя, возвращаться к жизни. Он очень удивился, когда стал сознавать свое положение. Все это могло бы ему показаться сном, если б он не видел возле себя верного своего друга, ворчащего от досады, что не в силах поднять на ноги своего господина; сам же Карл Давис, хотя и пришел в чувство, но, ослабев, не имел возможности пошевелиться. Собака, как верный друг, показала тут всю свою любовь и преданность, употребила все свои способы и усилия, чтобы возвратить к жизни дорогого для нее человека. Она не унывала, что старания ее в течение нескольких дней не давали желанного успеха, и продолжала не щадить своих сил, чувствуя, что искра жизни еще таится в ее господине. Забывая о пище, она продолжала согревать холодеющий труп, зализывать раны, выть, лаять и стонать. И она достигла своей цели — люди заметили ее старания и пришли к ней на помощь, но то были католики, враги ее хозяина… Увидев мертвеца, обезображенного, обагренного кровью и полузарытого в яме, суеверные католики приписали такое воскресение из мертвых чуду Провидения, которое возвращало Дависа к жизни лишь для того, чтоб он оставил протестантизм и снова перешел в католичество и тем избегнул бы вечного осуждения на муки ада. Итак, побуждаемые не чувством сострадания, а суеверием, католики осторожно вынули еретика из его могилы, перенесли к себе в дом, перевязали его раны и усердно заботились о нем. По прошествии трех месяцев Карл Давис совершенно выздоровел. Все жители Винегаргиля засвидетельствовали в свое время подлинность этого происшествия.
21 августа 73 г. после Р. Х. жители городов Геркуланум и Помпея, лежавших у подошвы Везувия, на берегу моря, были испуганы известием, что над вершиной горы появилось черное облако дыма необычайной величины. Все выбежали на улицу, чтоб узнать причину такого страшного явления. Всеобщий испуг усилился, когда заметили, что облако образовалось из густого столба дыма, поднимавшегося на вершине Везувия и принимавшего форму колоссального дерева, ствол которого состоял из черного дыма, а сучья из огненных снопов различного цвета.
Страх напал такой, что несколько времени в обоих городах царствовала мертвая тишина… Наконец раздался громкий рев и вой домашних животных, а вслед за тем отчаянный вопль женщин и детей… Между тем черное облако разостлалось по всей окрестности и превратило дневной свет в ночную мглу; земля дрогнула так, что самые прочные здания поколебались и послышался грохот обвалившихся домов. Улицы, сады и дома стали покрываться черной золой и раскаленными каменьями, которые высоко выбрасывала из себя разбушевавшаяся гора. Два широких потока лавы приближались к стенам городов, обжигая и погребая все на своем пути. Тогда все, что могло бежать, обратилось в бегство, — и в густой мгле, среди страшного смятения происходили неописанные сцены человеческого отчаяния; слышны были крик и плач потерявшихся детей, раздирающие душу вопли матерей и всех, кто терял кого-нибудь, стоны безжалостно задавленных и растоптанных; здесь мать умоляла помочь ей найти потерянное дитя, там муж рвал на себе волосы по задавленной жене. Одни опрометью бежали в свой дом, чтобы спасти сокровища, другие, ожидая нового подземного удара, искали спасения за городом. Все это неслось, сталкивалось, теснилось, кричало, плакало и громко взывало о помощи… Все общественные узы порвались, и каждый повиновался только чувству самосохранения…
Города Геркуланум и Помпея исчезли под лавой и густой массой вулканической пыли. Они оставались погребены таким образом в продолжение семнадцати веков.
Теперь эти города открыты; из-под развалин достают очень ценные и любопытные предметы. Между всеми этими памятниками древности более других привлек на себя внимание скелет собаки, распростертой над 10-12-летним ребенком. Скелет находился в таком положении, будто собака во время ужаснейшего происшествия старалась спасти жизнь своего молодого хозяина. Вскоре был отыскан и ошейник этой собаки; на нем была сделана надпись по-гречески. Ошейник этот находится теперь в галерее редкостей великого герцога Тосканского. Прочитав надпись на ошейнике, узнали, что собака называлась Дельтой и принадлежала Северинусу, которого она при различных случаях три раза спасала от смерти.
В первый раз вытащила Северинуса из воды, когда он тонул, во второй раз защитила от четырех разбойников, напавших было внезапно на ее хозяина, в третий раз защитила от волчицы, накинувшейся в ужасной ярости на Северинуса в то время, когда он похищал ее детенышей (в роще, посвященной богине Диане, близ Геркуланума). После таких славных подвигов Дельта, по-видимому, привязалась к одному из детей Северинуса. Доброе и верное животное не хотело оставить своего молодого хозяина даже в то время, когда всякий человек думал только о себе и старался бегством избавиться от ужасной смерти. Дельта также могла бы убежать и спастись, но, не имея возможности спасти друга, не искала уже и собственного спасения.
На горе Сенбернард в Швейцарии построен небольшой монастырь, в котором живут монахи и держат собак, приученных пробираться по извилистым горным тропинкам, с которых они сходят в сторону только тогда, когда окажется необходимость помочь прохожему. Сбившихся с дороги они призывают к себе громким лаем и указывают дорогу, засыпанных снегом отгребают своими сильными лапами, согревают густой шерстью, лижут лицо и руки, — одним словом, приводят в чувство. На шее у сенбернардских собак обыкновенно висит закупоренная бутылка с вином для того, чтоб путники, продрогшие от холода, могли бы сперва согреться среди окружающего их снега, а потом уже следовать за собаками в монастырский приют. Каждый год эти собаки спасают жизнь многим людям. Случаи спасения, как и имена собак, записываются в монастырскую книгу.
Самой замечательной из этих собак был Барри, а спасение им пятилетнего мальчика (Стефани) произвело такое сильное впечатление в окрестностях, что один благодетельный господин взял этого сироту к себе на воспитание, приказав изобразить трогательное происшествие искусному бернскому художнику. Картинка была поставлена в убежище, где находилась собака.
В декабре месяце, в 1816 г., во время своих поисков много сенбернардских собак погибло под снежной лавой футов в 15 вышиной.
Самая лучшая из известных нам собак, говорит Шейтлин, не та, которая на Коринфе разбудила стражу Акрополя, не Безерилло, растерзавший сотни голых американцев, не собака одного палача, которая по приказанию хозяина провела через длинный темный лес боязливого путника, не Дракон Драйдена, который по данному ему знаку бросился раз на четырех разбойников, удавил нескольких из них и таким образом спас жизнь своего господина; не та, которая прибежала в дом мельника дать знать, что ребенок его упал в ручей, не собака, которая в Варшаве бросилась с моста в реку и спасла тонувшую девочку. Это также не собака Обри, которая столько раз бросалась на убийцу своего господина и чуть было не растерзала его в присутствии короля; наконец, не собака Бенвенуто Челлини, которая будила мастеров, как только вор забирался красть золотые вещи. Нет, это был Барри, собака Сенбернарда. Да, Барри, ты был лучшей из собак, лучшее из всех животных! Ты был большой разумной собакой. Ты спас жизнь более чем сорока людей. С корзинкой хлеба и бутылкой вина на шее ты каждый день выходил из монастыря в метель и оттепель, чтобы отыскивать людей, занесенных снегом и засыпанных лавинами, отрывал их и, в случае невозможности спасти, бежал домой звать на помощь братьев монастыря. Ты, как человек с нежной душой, умел, должно быть, выражать свое участие, потому что иначе маленький мальчик, вырытый тобой, не осмелился бы взобраться к тебе на спину и дать нести себя в монастырь. Когда ты с ребенком на спине добрался до гостеприимных ворот, ты стал звонить в колокольчик, чтобы скорее передать дитя заботливости добрых братьев. И лишь только сняли с тебя драгоценную находку, как ты, не теряя ни минуты, побежал опять на новые поиски. Удача служила тебе только уроком для будущего, и ты становился веселее и бодрее. Лучшая награда добрых дел — это то, что каждое из них влечет за собой другое. Но как же могли понимать тебя спасенные тобой? Как умел ты ободрить и утешить их? Я бы хотел дать тебе язык, чтобы люди могли поучиться у тебя. И ты не ждал приказаний, ты сам всегда помнил свои святые обязанности, как добрый и честный человек. Лишь только ты издали примечал приближение тумана или метели, как уже спешил вон из монастыря. Родись ты человеком, чем бы ты был? Каким-нибудь святым основателем благотворительных братств и монастырей. И трудился ты неутомимо, не требуя ни похвал, ни благодарности, целых двенадцать лет… Теперь ты умер, и тело твое стоит в Бернском музее. Когда ты стал стар и слаб и не мог более служить людям, то город хорошо сделал, что кормил тебя и берег до самой твоей смерти. Кто увидит теперь в музее твое чучело, должен снять шляпу, купить твой портрет и под стеклом повесить его на стене своей комнаты. Пусть покажет он своим детям и ученикам картину, где с ребенком на спине ты стоишь и звонишь у ворот монастыря, и пусть скажет им: делайте и вы то же, что делала эта собака.
В Филадельфии, главном городе штата Пенсильвания (в Северной Америке), умер в 1866 г. один очень богатый плантатор. При жизни своей он любил прогуливаться по берегу гавани с огромной собакой
«Мой водолаз, Эпаминонд, — было написано в духовном завещании плантатора, — спас мне однажды жизнь, когда я тонул, и чтоб вознаградить его за оказанную мне услугу, я оставляю ему после моей смерти ежегодную пенсию, равно как и служанке моей, Бетти, которая должна его кормить и быть его опекуншей.
Эта ежегодная пенсия должна выдаваться Бетти со дня моей смерти по 70 франков в день до дня кончины Эпаминонда.
Но когда умрет Эпаминонд, то она целый месяц после этого будет еще получать по 613 франков в день.
В день смерти Эпаминонда должна будет получать по 2250 франков в час.
В последний час жизни моей бедной собаки по 8170 франков в минуту, а в последнюю минуту по 2500 франков в секунду.
Поручаю моему нотариусу следить за точным исполнением этого завещания».
Сенбернардская собака по имени Драпо спасла жизнь человека весьма остроумным способом. Человек, которого она нашла, был засыпан обрушившейся снежной лавиной, так что у него оставалась свободной лишь голова.
Сначала собака старалась всеми силами отрыть этого несчастного, но снег был слишком тверд, и усилия ее оставались безуспешны. Тогда она начала громко лаять, тоскливо поглядывая по сторонам. Так как никто ей не откликался, то она побежала что есть мочи не в монастырь, но в деревню, находившуюся ближе к месту несчастья. Жители, видя, что собака прибежала одна, догадались, что случилось что-нибудь недоброе, притом же это подтверждалось и взволнованным состоянием верного пса. Они последовали за ним и спасли человека, который доверчиво ожидал помощи.
У какого-то человека, для чести которого лучше не называть его, был
Так собака умеет платить за зло добром!
VII
Умные и ученые собаки
Не все собаки в одинаковой степени одарены умом и смышленостью. И между ними, как и между людьми, есть умные и глупые; одних можно выучить многому, других почти ничему. Но и умную собаку нельзя выучить всему, чему захочешь: воспитание и обучение может только развить существующее, но ничего нового прибавить не может.
Подмечая те или другие способности у собак, люди выучивают их приносить пользу или служить для забавы.
Уже древние греки и римляне умели выучивать собачек из породы пуделей выделывать чудесные штучки, особенно в пантомимной игре. И в ближайшее к нам время появлялись иногда в больших городах труппы актеров из пуделей, болонок и бульдогов. Кто из нас не читал когда-нибудь об ученой собачке Мгонито, разъезжавшей по Европе. Гораздо меньше нам известны собаки-музыканты, но из этого не следует думать, чтобы эти четвероногие создания были лишены музыкального слуха. Пудель, принадлежавший Бешюти, умел аккомпанировать в пении своему хозяину и принимал участие в хорах. Другой пудель, принадлежавший богатому купцу Фридриху Шварцу, являлся даже строгим критиком в операх и концертах. Эта собака (Пюдль) настолько понимала музыку, что при каждой фальшивой ноте издавала нетерпеливое и досадное ворчанье.
Удивляясь
Во Франции существовали монахи ордена «Младших братьев св. Франциска». Платье они носили широкое, из толстого сукна и подпоясывались веревкой (corde) — отсюда и получили название кордильеров. Жили эти монахи исключительно милостыней. На каждого приходящего в их монастырь смотрели как на своего данника и ждали от него подачек. Любя проводить время в философских спорах, братии некогда было даже наловить себе рыбы в собственных прудах, но зато Кордильеры умели заставлять работать других вместо себя и на себя.
Заметив однажды, что пудель, живший в монастыре, любит забавляться ловлей раков, монахи тотчас же возложили на него обязанность снабжать монастырь провизией. Забава пуделя теперь сделалась для него занятием. И эта «собака-рыболов» до конца своей жизни добросовестно исполняла возложенную на нее работу. Рано утром Зозо, обмазанный какой-то пахучей жидкостью, отправлялся на промысел: он входил в воду и прикидывался мертвым. Раки, привлекаемые запахом жидкости, спешили облепить пуделя, чтобы поесть падали, как они предполагали, и запутывались в длинной и густой шерсти Зозо. Тогда пудель, весь покрытый раками, выходил из воды и относил свою добычу на монастырскую кухню. Проработав таким образом несколько часов, Зозо мог уже напитать братию в этот день вкусными раками. Но на другой день должен был снова отправляться на ловлю.
Состарившись, а быть может, и изнурившись от постоянной работы, «пудель-рыболов» стал все реже и реже выходить на ловлю. Он уже не бежал к воде как резвый ребенок, а плелся шагом, едва передвигая свои ноги; не торопясь ложился в воду и с трудом поднимался. В один несчастный день пудель утонул. Раки в самом деле съели бы своего страшного врага, если бы преподобные Кордильеры не поспешили вытащить из воды своего
К одному фермеру близ Тулона заехал однажды сосед его по деревне и просил фермера подержать у себя на время его отсутствия его собаку. Это был
В первые дни этого гостеприимства дело шло хорошо, и такс отлично привыкал к своему новому местопребыванию. Но вот поднялась ссора между собакой фермера и новоприбывшей. Такс, очень пострадавший в этом бою, вдруг пропал из дому.
Что с ним сделалось? Стали беспокоиться и принялись разыскивать по окрестности; звали — нет ответа. На другой день такс пришел во двор. С ним вместе пришла огромная собака, друг его, за которым он сходил в дом их общего хозяина. Это была союзница такса, третье лицо, введенное в предшествовавшую ссору.
Зрители ожидали, что должно последовать объяснение, — так и случилось. Союзники напали на негостеприимную собаку, наказали виновную и торжественно удалились.
Бедные савойяры целыми толпами приходят ежегодно в Париж снискивать себе пропитание различными грошовыми промыслами. Одни из них ходят по улицам с шарманками и учеными собачками, другие занимаются собиранием тряпья, осколков стекла, обрывков бумаги, третьи чистят сапоги или платье, забрызганное грязью, подкладывают дощечку для перехода через канаву в дождливое время, открывают и закрывают дверцы у фиакра, — словом, придумывают тысячи мелочных промыслов, которыми всегда можно добыть деньгу в большом городе, где живет много богатых людей.
У одного из таких савойяров, занимавшегося чисткой сапог, была отличной помощницей собака по имени Пачкун.
Делалось это очень просто. Хозяин и собака стояли обыкновенно у дверей старинного отеля в улице Турнон. Если случалось проходить здесь какому-нибудь франту с лоснящимися сапогами, то собака, поспешно обмакнув в сточную канаву свою толстую мохнатую лапу, наступала ей как будто нечаянно на блестящие сапоги.
— Мерзкий пес! — вскрикивал франт, между тем как собака старалась ловко улизнуть от пинка ногой или от палки.
— Сударь, не прикажете ли вычистить? — кричал в ту самую минуту маленький хитрец.
— Еще бы, — отвечал щеголь, — без всякого сомнения; сама судьба посылает мне тебя. И он ставил на скамеечку ногу, испачканную собакой. Эта маленькая хитрость была замечена одним знатным англичанином. Глядя на свои запачканные сапоги, на собаку и ее юного хозяина, англичанин был удивлен как умом собаки, так и сметливостью мальчика, который после некоторого колебания признался, что выучил этому собаку, чтоб доставать себе побольше работы. Англичанин предложил большие деньги бедному мальчику за его собаку. Савойяр соблазнился и продал своего Пачкуна. Собака немедленно была отправлена в Кале, а оттуда на пароходе в Англию.
Между тем прежний владелец Пачкуна горько оплакивал его в Париже, мучаясь упреками совести, как вдруг… Какая неожиданная для него радость! Две недели спустя после продажи дорогой Пачкун появляется снова у дверей отеля, более чем когда-нибудь грязный, и лучше чем когда-нибудь принимается покрывать грязью сапоги у прохожих франтов. Пачкун прибыл из Англии в Париж один, без провожатых!..
В прошлом столетии в разных государствах Европы знатные люди любили носить на руках своих муфты, а в них держать очень маленьких собачек. Один из известнейших французских министров того времени также имел пристрастие к маленьким собачкам; кроме того, он имел еще и другую слабость — любил видеть почтительность к блестящему мундиру.
Зная такие слабые стороны влиятельного министра, некто Бурет приобрел себе замечательно красивую, умную и крошечную болонку по кличке Юно. Шерсть на собачке была длинная, шелковистая, большой лоб и большие висящие уши. Нарядив одного из своих слуг в блестящий мундир, Бурет выучил собачку подходить почтительно к этому мнимому сановнику, еще почтительнее ласкаться к нему, ловить его взгляд и с восторгом лизать протянутую к ней руку. Когда Юно хорошо изучила такого рода льстивое обхождение, тогда Бурет отправился с ней в министерство, отдававшее на откуп разные статьи государственного дохода. Во главе этого министерства стоял названный нами сановник.
Собачка, завидев министра в блестящем мундире, тотчас же бросилась к действительному, а не к мнимому уже сановнику. Потом, переменив свой как бы невольный восторг на безмолвное почтение, она тихо-тихо подошла к ногам министра и стала нежно ласкаться. Едва министр потянулся к ней, как Юно взвизгнула от радости и принялась лизать его руку, а попав к сановнику в муфту, притворилась, что отрекается от своего прежнего хозяина.
— Да какая же у вас славная, умная и ласковая собачка, — сказал сановник, гладя ласкающееся к нему красивенькое животное.
— Если эта собачка так нравится вашему превосходительству, то вы осчастливите меня, приняв Юно под свое высокое покровительство…
Сановник самодовольно улыбнулся и принял подарок, а Бурет через несколько дней после этого получил такой откуп, от которого страшно разбогател.
В настоящее время всюду уже запрещено водить ученых медведей, но собаки продолжают еще танцевать и выделывать разные штуки. Почему же такая несправедливость?… Известно, что приготовлением актеров из четвероногих животных и птиц занимаются всегда люди грубые, употребляющие при обучении крайне жестокие наказания…
Пателен — пудель и Мака — обезьяна, разумеется, также подвергались жестоким наказаниям, прежде чем сделались искусными уличными актерами. Они состояли в труппе одного овернца, который водил их вместе с другими собаками и обезьянами по улицам Парижа. Одна из собак представляла караульного с ружьем и с саблей, другая делала опасные прыжки, третья ползала как жаба или ходила только на одних передних ногах, четвертая всходила на кафедру и защищала диссертацию, лая во все горло, бульдоги отвечали ей тоже лаем и т. п.
Казалось, что эта маленькая труппа четвероногих комедиантов обещала дать хорошие заработки своему хозяину, потому что все, которые останавливались на площадях, чтоб посмотреть на представление, бросали не только медные, но и серебряные деньги в шляпу овернца, и он каждый день приносил домой значительный сбор… Вообще люди охотнее платят за свои удовольствия, чем за свое обучение!
В это же самое время в Париже был еще другой овернец, тоже показывавший ученых собак, но ему невезло. Потому ли, что его собаки были хуже обучены, или по какой другой причине, но он едва зарабатывал на свое пропитание, а труппа его просто голодала… Овернец смотрел волком. Он, как и все вообще овернцы, был жаден к деньгам до крайней степени. За деньги он готов был обмануть, обобрать, провести всякого, хотя бы своего благодетеля, а счастливый его собрат по ремеслу был ему не благодетель, а враг смертельный. И вот, побуждаемый завистью и желанием привлечь к себе зрителей, он отравляет лучших актеров из труппы своего соотечественника. Овернец, огорченный такой чувствительной потерей, заболел и не мог выходить. Сбережения его скоро истощились, и
Повесивши ярлык на шею Пателена, овернец сказал: «Посади к себе на спину забавного Мака и иди зарабатывать хлеб своему хозяину». Маленькая обезьяна в голубой шляпке и в красном платье была посажена на спину пуделя, и они отправились на площадь в сопровождении маленького сына больного овернца. Когда толпа любопытных окружила актеров, мартышка сошла на землю, взяла палку и стала колотить по зевакам, чтоб они раздвинулись и очистили место для представлений. Пателен поклонился зрителям и исполнил несколько штук. Потом, хотя музыки и не было, он все-таки протанцевал немножко с Макой. Наконец по окончании представления пудель взял в зубы шляпу и стал собирать подаяние, почтительно кланяясь пред восхищенными зрителями.
В продолжение нескольких дней Пателен и Мака показывались на площадях города Парижа и собрали такое количество денег, что овернец в состоянии был не только вылечиться, но и приобрести новых собак взамен умерших. Два месяца спустя он опять показался на Елисейских полях и на Бастильской площади. Толпа, как и прежде, собиралась рукоплескать его новой труппе, но всего более старым своим знакомым.
Самая знаменитая труппа четвероногих артистов, дававшая свои представления в окрестностях Парижа (в 1865 г.), принадлежала Корви. Труппа состояла из пуделей, болонок, обезьян и кошек. Между ними были действительно замечательные актеры, но самой любимой актрисой была маленькая собачка Земира, потешавшая зрителей своими штучками; кроме того, она умела отлично улыбаться и громко хохотать. Выучилась она этому у своего прежнего хозяина, поляка, беззаботного и веселого парня. Прибыв в Париж с Земирой и прожив все свои деньги, он впал в бедность, так что вынужден был продать собачку в труппу Корви.
Легкомысленная Земира скоро забыла прежнего своего хозяина и привязалась к содержателю труппы. Так как это была умная и резвая собачонка, то она не много времени употребила на то, чтоб к известным уже ей штучкам прибавить еще несколько новых. Выступив перед публикой в первый раз, она ловко и свободно исполнила все свои роли, как будто была уже давно на сцене. С первого же раза она привлекла к себе расположение посетителей того балагана, в котором отличались бессловесные четвероногие артисты.
Когда вышли на сцену уже известные всем актеры, одетые поварами, маркизами, офицерами, докторами, то Земиры между ними не было.
Раскланявшись с публикой, пуделя, болонки и кошки удалились за кулисы, на сцене остались только пудель-доктор и болонка-пациентка, одетая маркизой. Врач очень усердно ухаживал за капризной больной: он ходил пред ней и на задних, и на передних, и на двух левых или на двух правых ногах… Вот маркиза падает в обморок, болонка притворяется мертвой. Бедный врач приходит в беспо-койство, он скачет по сцене уже на всех своих четырех ногах, суетится и, по-видимому, не знает, что и делать: то щупает пульс у больной, то ходит взад и вперед на двух задних ногах, снова наклоняется, снова щупает пульс и наконец безнадежно качает головой. Тут из-за кулис подкрадывается к больной маркизе Земира и кусает ее за хвост. Та, взвизгнув, быстро вскакивает на ноги. Земира громко хохочет и скрывается за кулисы. «Браво! Браво!» — закричала публика и стала вызывать на сцену «собачку-хохотунью». Хозяин вынес Земиру на руках и попросил ее еще раз похохотать вместе со зрителями над «притворщицей маркизой», излечившейся от такого простого средства; причем сконфуженный доктор ворчал и лаял.
После этого продолжались представления: актеры то обедали, то танцевали, то били в барабан или стреляли из пушек. Земира уже не сходила со сцены и громко хохотала при каждой смешной штуке, какие умели выделывать обезьяны.
«Не правда ли, госпожа Земира, как смешно танцует эта пара?» — спрашивал хозяин труппы. Земира хохотала. «Фи, как неприлично падать в танцах»… — Земира снова хохотала, а с ней вместе хохотали и неприхотливые зрители: лакеи, горничные, кучера, прачки или кухарки.
Для заключения спектакля хозяин труппы обыкновенно составлял такой оркестр из всех своих артистов, что публика, закрыв уши, спешила убраться в палатки. Дирижировал оркестром старый «кот мурлыка» с огромными очками на носу. Корви нарочно составлял такой раздирающий душу оркестр, чтобы публика поскорей удалилась.
Стоя у дверей своей парусиновой палатки и приглашая новых зрителей посетить театр, Корви обыкновенно обращался к Земире с таким вопросом: «Не правда ли, моя милая, что в театре можно видеть много смешного?…» Земира взвизгивала, чихала или фыркала, вертела головой и хохотала во всю мочь, как бы желая тем сказать, что при одном только воспоминании об игре четвероногих актеров ее разбирает уже невольный смех. Земира иногда усаживалась у палатки с трубкой в зубах и делала пресмешные гримасы. Само собой разумеется, что все такого рода штучки побуждали разных зевак поскорей развязывать свои кошельки.
Жизнь свою окончила эта замечательная актриса в сыром подвале. Умерла чуть ли не с голоду. Какой-то почитатель ее талантов, сделав чучело из собачьей шкурки, выставил его, как вывеску, в окне своей табачной лавочки, и все, знавшие актрису при ее жизни, сделались постоянными покупателями табака в этой лавочке.
Поделиться книгой: