Помоги проекту - поделись книгой:
Эту аллегорию, намекающую на изменение окраски ртути после определенной химической процедуры, Лямбшпринк поясняет одним-единственным словом: «путрефакция» (putrefactio), что означает «гниение». Гниение было первой стадией алхимического «делания». Дракона — ртуть — следует убить. «Принеси его в жертву, — сказано в манускрипте X века, — сними с него шкуру, отдели плоть от кости, и ты найдешь то, что искал». Без операции гниения получить идеальное философское золото невозможно.
Это условие относится не только к трансмутации материи: мистик-алхимик, как мы уже видели, полагал, что аналогичное испытание должен пройти и человек. Чтобы достичь спасения и блаженства, необходимо прежде уничтожить в себе плотские страсти. Лишь победив черную Гидру в своем сердце, мистик очистится и чернота его уступит место белизне:
Подобные спекуляции снова возвращают нас к католическому мистицизму. Тело человека нечисто; Адамова плоть подвержена тлению. Но в каждом человеке скрыта частица плоти Спасителя. Из этого семени, упавшего в гниющую Адамову плоть, расцветает цветок жизни вечной. Нет спасения без греха; нет воскресения без смерти. Чтобы взойти к вечному свету, человек должен спуститься во мрак могилы. Или, по словам святого Павла, «то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет» (1-е Послание к коринфянам, 15:36).
Базиль Валентин, благочестивый монах XV века, в своей книге «Азот» иллюстрирует первую стадию алхимического процесса гравюрой, на которой изображен разлагающийся труп. Труп лежит внутри алхимического шара. Внизу, под шаром, «осторожно и с большим искусством» совершают свою работу холод и тепло. Вверху сияют солнце, луна и планеты, обозначенные астрологическими символами. Среди них — черный Сатурн, под эгидой которого проходит первый этап сотворения золота. Труп с надеждой приподнял голову к небесам; Черный Ворон «отделяет плоть от кости»; душа и разум, изображенные в виде белых птичек с человеческими головами, отлетели от тела с последним вздохом.
Евгений Филалет, герметический автор XVII века, описывает свои поиски чудесного сокровища, скрытого в гниющем трупе дракона. «Это сокровище — подлинное, — утверждает он, — но зачарованное магическим искусством Бога». Так Филалет возвращает магическую силу Богу, у Которого падшие ангелы некогда украли ее, чтобы потешить дочерей человеческих. Алхимический круг замыкается. В своей книге «Свет светов» Филалет рассказывает о своих скитаниях под землей в поисках философского камня. Следуя за некой женщиной (музой алхимика, или природой), он приходит в зал, где под алтарем лежит зеленый дракон (ртуть философов), обвивающий кольцами сокровище — золото и жемчуга. «Это не сон и не вымысел, но чистая правда… Над сокровищем восседало дитя и был начертан девиз: «Nil nisi parvulis» [ «Только для смиренных»]». Комментируя этот образ, Филалет вторит адептам прошлых веков: адепт должен освободиться от всякой фальши и лжи, и сердце его должно стать сердцем ребенка.
Девиз «Nil nisi parvulis» и образ, описанный Филалетом, украсили экслибрис отставного офицера армии США Э.А.Хичкока. В 1865 году Хичкок опубликовал труд под названием «Заметки об алхимии и алхимиках», привлекший к себе немалое внимание. Выстраивая перед читателем парад цитат из древних алхимических трактатов, Хичкок берется показать, что единственным объектом алхимического «делания» был человек. «Истинные алхимики, — пишет он, — не гнались за мирскими богатствами и почестями. Их настоящей целью было привести человека к совершенству или, по меньшей мере, облагородить его. Согласно их теории, такое совершенство заключалось в неком единстве, в непосредственном чувстве единения человека с божественной природой, достижение которого можно уподобить разве что опыту, известному в религии как возрождение. Это совершенство или единство суть состояние души, обстоятельство бытия, а не просто обстоятельство знания».
Важность этого открытия трудно переоценить. Хичкок отрицает всякую вероятность того, что адепты производили какие-либо химические операции в прямом смысле этого слова, и утверждает, что все химические процессы, описанные в трактатах по алхимии, — это символы облагораживания самого человека, а не металлов.
Автор не разделяет этого убеждения, полагая, что мистическое созерцание без труда могло сосуществовать с алхимическими операциями. Однако импульс, который Хичкок дал психологическим и психоаналитическим исследованиям в области герметического искусства, принес богатый урожай. Возможно, мы не погрешим против истины, назвав этого одинокого вермонтского герметиста предтечей современной психологии. Зильберер в своих «Проблемах мистицизма» (Вена, 1914) часто ссылается на него. Гипотеза Хичкока о психологическом значении алхимии была подтверждена и развита в нескольких психоаналитических трудах, самой содержательной из которых стала работа К.Г. Юнга «Психология и алхимия», опубликованная в 1944 году.
4. Принципы алхимии и Философский Камень
Какова же была теоретическая база алхимических опытов? В основе всей алхимической системы лежали две теории: теория строения металлов и теория порождения металлов. Металлы, по мнению алхимиков, состояли из различных веществ, и в каждом из них обязательно содержались сера и ртуть. Сочетаясь в различных пропорциях, эти вещества образовывали золото, серебро, медь и т. д. Предполагалось, что в золоте доля ртути велика, а доля серы — мала; в меди же, например, оба эти ингредиента содержались примерно в равных количествах. Олово представляло собой несовершенную смесь из малого количества «загрязненной» ртути и значительной доли серы, и так далее.
Все эти умозаключения изложил в VIII веке арабский алхимик Гебер. Он же заявил, что, согласно древним адептам, путем известных операций можно изменять состав металлов и тем самым преображать один металл в другой. Эта теория порождения металлов формулировалась в средневековых алхимических трактатах довольно четко. Процесс, происходящий в алхимическом сосуде, уподоблялся процессу порождения животных и растений. Так, чтобы произвести на свет тот или иной металл, необходимо было приобрести его семя.
Такого понятия, как неорганическое вещество, для адепта алхимии не существовало: с его точки зрения, каждое вещество было живым. Жизнь веществ находилась под тайным влиянием звезд — безмолвных мастеров, неторопливо ведущих металлы к совершенству. Несовершенное вещество мало-помалу преображается и в конце концов становится золотом. Отдельные герметисты, которым удалось постичь символ змеи, кусающей свой хвост, утверждали, что природа работает безостановочно и что идеальная субстанция претерпевает новые трансформации, возвращаясь к состоянию неблагородного металла. Цикл изменений вечно повторяется.
Однако все это были лишь гипотезы, и для подтверждения их необходимо было провести успешную трансмутацию. Начиная с XII века алхимики стали утверждать, что для трансмутации необходим некий агент-реактив. Этот агент называли по-разному: философским камнем, философской пудрой, великим эликсиром, квинтэссенцией и т. д. Соприкасаясь с жидкими металлами, философский камень должен был превращать их в золото. Описания этой чудотворной субстанции у разных авторов различны. Парацельс характеризует ее как твердую и темно-красную; Беригард Пизанский говорит, что она окрашена в маковый цвет; Раймунд Луллий уподобляет ее окраску цвету карбункула; Гельвеций уверяет, что держал ее в руках и что она была ярко-желтого цвета. Все эти противоречия примиряет арабский алхимик Халид (вернее, автор, писавший под таким псевдонимом): «Этот камень объединяет в себе все цвета. Он белый, красный, желтый, небесно-голубой и зеленый». Так было достигнуто соглашение между всеми философами.
Философский камень не только может трансмутировать металлы, но и обладает другими чудесными свойствами: он способен исцелить любую болезнь и продлить человеческую жизнь далеко за пределы, поставленные природой. В такие же достоинства философского камня верили алхимики Дальнего Востока. Были свои адепты алхимического искусства и в Китае, задолго до того, как эта оккультная дисциплина зародилась на Западе. В этой книге мы не намерены подробно вдаваться в сложные проблемы индийской и дальневосточной магии, но обойти стороной китайскую алхимию невозможно, ибо она, судя по всему, повлияла на развитие алхимии западной.
Китайцы считали золото бессмертной субстанцией и верили, что если человеческий организм усвоит его, то также станет бессмертен. Проблема заключалась в том, чтобы создать такое «чудотворное целебное снадобье», ибо обычное золото, даже измельченное в порошок, не усваивалось. Китайцы стремились найти новый способ обработки золота, не связанный с физическим расщеплением его на мелкие частицы. Они надеялись, что золото путем растворения удастся преобразовать в чудесную пудру, золотую пыль, которая при поглощении «распространится облаком тумана, словно ветер, влекомый дождем», по пяти главным органам человеческого тела. Получить такую пудру можно было лишь посредство алхимических операций. Это универсальное лекарство, «хуаньтань», должно было освободить своего владельца от всех земных страданий. Оно вырастит новые зубы, оно покроет лысину старика густыми темными волосами и вернет девственность и здоровье его больной жене.
«Подобное порождает подобное» — это старая аксиома симпатической магии: самый совершенный металл, не подверженный порче, порождает бессмертие и совершенство. Китайский алхимик пользовался в своей работе магическими формулами и верил в благотворное влияние звезд на разнообразные и трудоемкие алхимические процедуры, к которым прибегал.
Китайцы, в отличие от европейцев, верили в то, что великой магической силой обладает не только настоящее, но и искусственное золото. Из киновари и прочих веществ восточные адепты пытались создавать сплавы, похожие на золото. Чтобы достичь бессмертия, достаточно было регулярно есть из посуды, сделанной из такого сплава. Но великий Вэй Боян (ок. 100 — 150 гг. н. э.) не довольствовался искусственными заменителями золота. Легенда гласит, что ему удалось изготовить настоящее золотое снадобье. Вместе со своим учеником Ю он достиг бессмертия; бессмертной стала и собака мудреца, съевшая остатки чудотворного эликсира. Китайцы стремились «всего-навсего» к омоложению и вечной жизни, и идея философского золота была им незнакома. Алхимическое искусство возникло у них приблизительно в 100 — 150 гг. до н. э., когда на Западе оно еще было неизвестно.
На Западе же главной целью алхимиков была трансмутация металлов, а самой насущной проблемой — вопрос о соотношении исходного металла и золота, получаемого «на выходе». Иоганн Кункель (1630 — 1703), ставший адептом алхимического искусства, когда оно уже клонилось к упадку, и занимавшийся, по сути, не столько алхимией, сколько химией, скромен в своих оценках. Он полагает, что неблагородный металл при соприкосновении с философским камнем даст лишь вдвое большее количество золота. Но англичанин Гермспрейсер верил, что на выходе золота получится в пятьдесят раз больше, чем исходного вещества. Роджер Бэкон заявлял, что металл, преобразившись, умножится в сто тысяч раз, а Исаак Голландец и вовсе довел эту цифру до миллиона. Подсчитав, во сколько раз умножится металл при трансмутации и получив поистине астрономические цифры, Луллий восклицает: «Будь ртути достаточно, я мог бы превратить в золото целый океан!».
Вот какие чудотворные силы таились в философском камне. Но в чем заключалась его сущность? Мог ли он представлять собой составное вещество сродни тем священным камням, которые производили древние египтяне? Маловероятно. Египтяне действительно изготовляли «магические» камни, которые затем становились объектами поклонения. Эти камни наделялись сверхъестественным могуществом, как мусульманская Кааба. Плутарх сообщает, что Кифи, священный камень египтян, состоял из многих веществ — из золота и серебра, а также из «хестеб» и «мафек» (синего и зеленого камня). Другие авторы перечисляют различные металлы и минералы, сплавлявшиеся для получения вещества, которому поклонялись в городе Эдфу: это были золото, серебро, «хестеб», «хенем», «мафек», «хертес» и «несенем». Какие минералы обозначались этими названиями, неизвестно, а качества сплава еще более загадочны. Но Кифи был священным предметом, а следовательно — магическим.
Философский камень также заключал в себе чудесные свойства, которые можно назвать магическими. Вот как говорит об этом Агриппа: «Одного тела для операции недостаточно. Поэтому все знаменитые поэты и философы утверждают, что мир и все небесные тела должны иметь душу, а также и разум; так, Марк Манилий в своей «Астрономии для Августа» поет о том, что
…А Вергилий, обильный философской мудростью, поет так:
О чем еще могут говорить эти стихи, как не о том, что мир должен не только обладать духом-душой, но и быть сопричастным божественному уму; и что изначальное достоинство, сила всех низших вещей, зависит от мировой души? Все платоники и пифагорейцы, Орфей, Трисмегист, Аристотель, Теофраст, Авиценна, Альгазель и все перипатетики признают и подтверждают это…».
Не только Агриппа, но и все ученые на протяжении многих веков признавали, что вселенная состоит из четырех элементов — огня, воды, земли и воздуха. Однако существует еще и пятый элемент — квинтэссенция, пронизывающая весь мир, проникающая и в надзвездные сферы, и в подземные недра. Это и есть душа-дух мира, одухотворяющая все тела. Правда, ее «отягчает косное тело», она невидима и несвободна. Но она вездесуща, и в руках того, кому удастся освободить пятый элемент от материи, окажется великая творческая сила, которой Бог наделил материальный мир. Древние богини роста и плодородия, такие как Исида, были для алхимика не более чем эмблемами квинтэссенции, порождающей силы, заключенной в философском камне.
5. «Vas insigne electionis»
«Счастье не во множестве, но в честности немногих…»
Согласно Хичкоку, семь ступеней алхимического процесса описаны адептами более или менее ясно и доступно. Однако есть одно исключение: абсолютным покровом тайны окутан вопрос о том, в каком сосуде должен происходить процесс. Как мы уже знаем, Хичкок предположил, что именно сосуд и служит ключом к тайне обретения сокровища и что таковым сосудом является сам алхимик. Адепт XVI века Дени Захер рассказывает в своих «Мемуарах», как парижские алхимики тщетно искали правильное вместилище для философского камня: «Один работал со стеклянными ретортами, другой — с глиняными сосудами, прочие — с бронзовыми вазами, с горшками, бочками, кувшинами и кружками из меди, свинца, серебро или золото». Ни один из них не преуспел.
Гипотеза Хичкока о процессе очищения, ведущем к мистическому союзу с божеством, напоминает гностическое таинство брачного чертога, высочайшее духовное достижение в учении валентиниан: верующий удостаивается созерцания божественного брака Софии с Сотером (Спасителем) и сам соединяется с собственным ангелом по образцу этого небесного бракосочетания. Чтобы достичь совершенного единства, необходимо сочетать порождающий, активный, мужской элемент с питающим, пассивным, женским элементом. Мы уже упоминали, что алхимики считали солнце олицетворением мужского принципа: его теплота и сияние воспринимались как проявления мужского начала, ибо жар и сухость традиция классифицировала как мужские качества. Луна же была воплощением женского принципа, ибо она излучала только тот свет, который воспринимала от солнца. Таким образом, луна — это вместилище, сосуд и материнское чрево; прибывание ее в период от новолуния до полнолуния ассоциировалось с беременностью.
Среди алхимических аллегорий часто встречается образ бракосочетания солнца и луны, прототипов двух полов. Любопытная гравюра из трактата Михаэля Майера «Химические тайны природы» (1687) изображает солнце и луну, которые соединились в объятии перед пещерой, символизирующей алхимический сосуд. Пояснение к этой гравюре гласит: «Он зачинается в воде и рождается в воздухе; приняв красный цвет, он идет по воде». Отпрыск солнца и луна — красный философский камень, парящий над жидкостью в тигле. Еще одна эмблема философского камня — андрогин (полумужчина-полуженщина, наполовину солнце, наполовину луна), держащий в руках философское яйцо, которое, как и змей, символизирует вселенную.
Алхимическая печь тоже служит символом упомянутого союза. Не случайно этот аппарат именовали космическим горнилом. Разве он не воспроизводил жизнетворный процесс, представавший взору адепта в глубинах космоса? На рисунке Клеопатры, древнейшем в своем роде, уже четко отражено разделение функций двух начал. Изображенная внизу печь, податель тепла, символизирует мужское начало; расположенная вверху реторта — женский элемент. Из сосуда, стоящего на огне, «семя» переходит в верхнее вместилище. Здесь оно охлаждается, сгущается и разжижается. Еще отчетливее эта «схема бракосочетания» обнаруживается на более поздних гравюрах, где печь и выпуклые сосуды представлены в образе супружеской четы. Три миниатюрные реторты — потомство этого брака — как бы сосут материнскую грудь.
6. Герметические тайны
«Им доставляло удовольствие выражаться фигурами, символами и аналогиями, дабы понять их мог только рассудительный, набожный и просвещенный»
Некоторые алхимики сокрушаются по поводу того, что высказываются в своих сочинениях чересчур ясно, открывая больше дозволенного и тем самым профанируя священное искусство. Неосторожный мог быть изгнан из круга избранных и осужден на вечные беды. Однако заметить подобную неосторожность читателю алхимических трактатов нелегко. Прилежный ученик, уловив смысл того или иного высказывания, тут же принимался за поиски другого, еще более глубокого смысла, заключенного в этой новооткрытой истине. Он мог всю свою жизнь посвятить изучению подобных тайн, так и не добравшись до дна этого зачарованного колодца. Но поскольку воображение неустанно влекло его все к новым и новым чудесам, герметический философ несомненно находил удовольствие в таких штудиях. Нетрудно понять, почему алхимию именовали «искусством»: для успешного ее освоения нужны были богатое воображение и умелые руки. Цель ее заключалась в создании философского золота. Преуспевали в этом лишь немногие, но и тот, кто терпел неудачу, не считал свои усилия тщетными. Каждодневные раздумья и эксперименты сами по себе несли адепту тайное, непонятное прочим блаженство. Им приятно было иметь дело с разнообразными веществами и инструментами, приятно было поддерживать огонь в печи и наблюдать за ходом процесса. Им доставляли удовольствие ученые беседы с коллегами, посвятившими себя тому же искусству. Многие адепты, по-видимому, ценили путь к совершенству выше, чем достижение поставленной цели.
Когда же в тигле наконец появлялось золото, спокойной жизни алхимика приходил конец. Радость его омрачалась опасениями. Сильные мира сего слишком хотели заполучить в свои руки чудотворное средство, которое наполнило бы опустевшую казну. С помощью философского камня они подчинили бы всех своих соседей и провернули бы любые черные дела. Именно это и пугало избранных. Монархи обхаживали мастеров алхимического искусства до тех пор, пока те не объявляли, что не откроют им своих тайн. Тогда адепта бросали в темницу, подвергали пыткам и казнили. Алхимики терпели боль и шли на смерть, но оставались непреклонны. Эти неизлечимые эгоцентрики готовы были на мученичество, лишь бы не признать, что все их труды были напрасны и все их золото — не более чем иллюзия.
Из-за всех этих опасностей и из страха перед профанацией алхимики и прибегали к туманному, загадочному стилю, который мы продемонстрируем здесь на нескольких примерах. В книге Абрахама Лямбшпринка «О философском камне» есть гравюра, изображающая двух рыб «без плоти и кости, плывущих в нашем море». Лямбшпринк рекомендует сварить этих рыб в собственном соку; тогда они превратятся в море, «неизмеримые просторы которого не поддаются описанию». Эти рыбы, — поясняет Лямбшпринк, — суть душа и дух, а море — тело. Будучи «сваренными», т. е. алхимически очищенными, эти «рыбы» достигнут неописуемого блаженства. Лямбшпринк добавляет, что эти две рыбы в действительности суть одно. Далее смысл этих слов становится ясен.
На следующей иллюстрации в книге Лямбшпринка изображены единорог и олень, прячущиеся в лесной чаще. Единорог — это дух, олень — душа, а лес — тело.
Следующая иллюстрация Лямбшпринка и сопроводительный текст к ней дают представление о том, что следует делать, после того как эти два «зверя», душа и дух, будут пойманы.
Два льва — это снова символы души и духа. После того, как они будут пойманы, — говорит Лямбшпринк, — «следует объединить их в их собственном теле». Когда человек достигнет совершенства, его душа и дух должны слиться воедино.
Дух стремится к Богу, но его удерживает тело. Точно так же ртуть должна многократно подвергаться возгонке: «устремляться к небу» и «возвращаться в гнездо», пока наконец не будет достигнуто состояние фиксации. Алхимик продвигается к своей цели медленно, как улитка. Дух и тело должны слиться воедино в гнезде, т. е. в сердце. «Ритор стал консулом».
Мастер сумел отделить душу и дух от тела, с которым они были слиты. Теперь он познал себя! Душа и дух, юный король и крылатый старец, взошли на вершину горы-тела. Но еще не разрешен конфликт между отцом (телом) и сыном (душой). Сын тоскует по отцу, и отец не может жить в одиночестве. Должен быть заключен новый союз. Дух объединит душу и тело и не покинет их во веки веков. «Когда сын входит во дворец своего отца, дворец наполняется радостью». И наконец свершается мистическое единение.
По завету Гермеса Трисмегиста, сын взошел на небеса и, «восприняв силу высших областей мира», снова спустился на землю. Последняя из приведенных аллегорией Лямбшпринка означает, что отец и сын объединяются в духе, «дабы пребыть так вовеки».
Здесь в обратном порядке разворачивается библейская история пришествия и вознесения Христа: сын возвращается на землю, чтобы вечно пребывать на ней. Гермес Трисмегист утверждает: что наверху, то и внизу. Однако земные события следует понимать не как точную копию небесных, а как их зеркальное отражение. Мудрец и ученый беседуют под древом познания, ветви которого — солнце, луна и планеты. Верхний треугольник — это душа, дух и тело вселенной. Нижний треугольник изображен перевернутым. Три вещества, обозначенные символами в его углах, олицетворяют тройственную природу человека. Базиль Валентин, в книге которого приведена эта гравюра, помещает планету Меркурий(на вершину древа и отмечает его восьмиконечной звездой (в отличие от других планет, обозначенных семиконечными звездами). Восьмилучевую звезду в качестве эмблемы мы находим еще в трактате Клеопатры. Восьмерка напоминает гностическую огдоаду — группу из восьми верховных небесных сил, фигурирующую в системах Василида и Валентина. Согласно Плутарху, это число — символ вселенной; Плутарх сообщает, что в основе пифагорейского космоса лежит удвоенная четверка. Говоря о восьми небесных сферах, окружающих Землю, Тимофей вспоминает древнюю поговорку: «Восемь — суть всё». Эратосфен (276 — 196 гг. до н. э.) объявляет, что восьмерка суть «два полюса каждого из четырех элементов, создающие устойчивость — химическую, например, или умственную».
Герметическую картину мира можно обрисовать на основе схемы, разработанной Томасом Нортоном (ум. в 1477 г.), которая, как иногда предполагают, является не только планом вселенной, но и чертежом идеальной алхимической печи. Ее топка — Сатана, нижний прямоугольник, заключающий в себе хаос, бездну, тьму и т. п., то есть, согласно Библии, мир до начала творения. Царство Сатаны венчает треугольник, символизирующий сотворенный мир. Он разделен на четыре малых треугольника, обозначающих землю, воду, воздух и небеса. В центре большого треугольника находится человек. Он расположен посередине между бездной и небесами, поскольку его душа и дух сопричастны божеству. Вершина большого треугольника достигает божественных небес, названных «mundus archetypus» («архетип мира»). В центре небес размещен Бог — бесконечное благо. Конечное благо представляют собой нижние трехчастные небеса. Это небо ангелов, небо природных стихий и небо эфира, концентрическими окружностями охватывающие четырехчастный треугольник сотворенного мира. Углы треугольника — это сера, соль и ртуть (тело, душа и дух). Иерархическая структура вселенной на этом плане подобна «архитектуре мира» древних египтян, персов и вавилонян.
Трактат Нортона начинается так:
Удивительнейший магистерий и архимагистерий — тинктура [философский камень] священной алхимии, чудесной науки тайной философии, единственный в своем роде дар, ниспосланный человеку по милости Всемогущего, дар, который люди обретали не трудами рук своих, но лишь через откровение — и через наставления учителей. Его нельзя ни купить, ни продать; он вручается единственно по милости Бога достойным людям и совершенствуется долгими трудами и течением времени.
Ни в чертеже Нортона, ни в тексте его трактата мы не найдем ничего, помимо общих мест. Здесь нет никаких предположений о том, как должен протекать процесс изготовления философского камня. Перед нами одни лишь аллегории — и никаких сведений о весах ингредиентов, промежутках времени, температурном режиме и прочих технических параметрах. Подобные «мелочи» адепту предстояло выяснить самостоятельно. Если он терпел неудачу, то мог передать сыну хотя бы то немногое, что ему удалось открыть; в результате плоды алхимических усилий часто передавались из поколения в поколение и постепенно накапливались.
Оказавшись более откровенным, чем обычно, алхимический трактат справедливо возбуждал подозрения. В «Завещании Кремера», немногословном трактате XIV века, описывается серия чрезвычайно странных процедур: «Бери воду неоскверенного юноши, после его первого сна на протяжении трех или четырех ночей, пока не наберешь три пинты… Добавь два стакана очень крепкого уксуса, две унции негашеной извести, пол-унции живой воды, приготовленной по описанному выше способу. Помести смесь в глиняный горшок и поставь его на перегонный куб, или сосуд для дистилляции, etc.». Этот процесс иллюстрируется простеньким рисунком. Уж не в том ли состоит великая тайна, что специально подготовленные серу и ртуть следует выпарить в «чрево» сосуда и выпустить пар через трубу? Как именно подобает поступить с этой испарившейся смесью, не вполне ясно, ибо понять, что делает маленький алхимик на вершине холма, невозможно. Рядом с ним стоит сам Кремер, аббат из Вестминстера, облаченный в широкий плащ. Силуэт его похож на очертания соседнего холма. Уверенным жестом Кремер указывает на свое изобретение. Была ли ему ведома тайна? Ни в коем случае! Никакого аббата Кремера из Вестминстера не существовало на свете. Этот бенедиктинец — всего лишь плод фантазии некоего анонимного адепта.
Несколько алхимических трактатов о философском камне приписывается Базилю Валентину, настоятелю аббатства Святого Петра в Эрфурте. Подзаголовок к его книге «Азот» исчерпывающе ясен: «Методы, позволяющие изготовить тайный камень философов». Но содержание этой книги разочарует тех, кто рассчитывал найти в ней какую-либо техническую информацию. Валентин пишет алхимическими метафорами. Его альтер эго — герметический дракон — изъясняется в положенной ему манере: «Я стар, болен и слаб. Мой псевдоним — дракон. Потому я заключен в яму, чтобы получить в награду королевскую корону и обогатить мою семью; будучи беглым слугой, я все же способен совершить подобное деяние; мы овладеем сокровищами королевства…». Этот загадочный текст сопровождается гравюрой. В центре алхимического диска изображен человек. Лицо его обрамлено треугольником, символизирующим троицу «сера — ртуть — соль». Соль — это фундамент алхимического процесса. Она отождествляется с тяжелым Сатурном, чей черный луч указывает на куб — символ тела. Тело также может служить эмблемой философского камня. Как в вавилонской магии цветов, желтизна серы ассоциируется с Марсом, чей луч указывает на руку, держащую свечу или факел, — символ души. Луч Меркурия направлен на вторую руку, которая держит мешок — символ духа. Таким образом, тело, душа и дух образуют углы большого треугольника — вселенной. Малый треугольник, в который заключено лицо человека, — это микрокосм, созданный по образу и подобию макрокосма-вселенной. Душа имеет мужскую, активную, огненную природу и обычно ассоциируется с Солнцем. Дух, женский принцип, связан с Луной. Огненная, мужская сущность представлена в образе саламандры, которая «живет в огне»; женский летучий принцип олицетворен орлом. В левом нижнем углу гравюры на земле сидит Король-Солнце, он же Юпитер. В правом нижнем углу изображена богиня верхом на дельфине; это Венера и Диана в одном лице, плывущая по морю.
Мистический смысл большого треугольника состоит в том, что Солнце является отцом, а Луна — матерью; они олицетворяют мужское и женское начала. В природе они всегда разделены. Но при помощи алхимического искусства их следует объединить, и от этого брака родится философский камень, муже-женщина, гермафродит. Эмблемой совершенного человека также является гермафродит, ибо для завершения алхимического процесса душа и дух, как мы уже знаем, должны слиться воедино. Внизу гравюры изображены две ноги: одна опирается на сушу (мужской принцип), другая погружена в воду (женский принцип). Это означает, что алхимический процесс должен произойти и с самим человеком, чье идеальное совершенство, по-видимому, отождествляется с андрогинным философским камнем.
На диске, между планетными лучами, помещены семь аллегорических образов, соответствующих этапам алхимического процесса, начиная от гниения (внизу слева) и заканчивая воскресением. О том, как должно совершаться «делание», сказано в семи словах, каждое из которых соотносится с одной из стадий процесса: «Visita interiora terrae rectificando invenies occultum lapidem» («Исследуй недра земли. Очищая, найдешь потаенный камень»).
Как же следовало производить «очищение»? На этот вопрос адепту давали весьма туманный ответ: «Зафиксируй летучий элемент — объедини подвижный женский принцип с неподвижным мужским». Такой ответ — всего лишь очередная загадка. Эмблема «фиксации летучего элемента» — два связанные вместе крыла — расположена на гравюре Валентина в центре верхней части. «Летучий элемент» — это испаряющаяся ртуть. «Неподвижный элемент» — это ртуть, остающаяся на дне сосуда. Капли пара, сконденсировавшиеся на крышке сосуда, снова падают на дно, и «вода, возвращаясь, несет с собой благо». Такое попеременное восхождение и нисхождение «летучего элемента» Валентин уподобляет морским приливам и отливам. Сам этот процесс, так называемая сублимация, служит для разделения мужского и женского начал, заключенных в ртути, и для фиксации летучего элемента. Мужской и женский элементы должны очиститься, прежде чем сочетаются браком, — подобно тому, как совершают омовение жених и невеста, прежде чем войти в брачный чертог. На гравюре Валенитна двойственная природа ртути (выражаясь алхимическим языком) представлена в образе увенчанного короной гения, который держит в каждой руке по кадуцею. Противостоящие друг другу мужское и женское начало аллегорически изображены в виде двух воинов. На мече одного из них сидит орленок — символ летучего элемента. Меч второго воина обвивает кольцами змея, увенчанная короной, — символ «фиксированной» ртути. Дополнительные эмблемы двух противоборствующих сторон — солнце и луна. Алхимик должен положить конец беспощадной борьбе между этими родственными друг другу по высшей сути началами (символом противоречия, заключенного в одном и том же металле, у алхимиков был лебедь — птица, согласно Аристотелю, способная сражаться с себе подобными). Примирение непримиримого — это и есть «фиксация летучего элемента», эмблема которой — два соединенных друг с другом крыла — помещена на переднем плане гравюры. Все эти аллегорические образы интерпретируются без труда, однако «прочесть» в них химический рецепт не представляется возможным.
Не способен помочь нам и алхимический дракон Назари. Наделенный человеческой головой, он обретает и дар речи, однако нам от этого не легче. Герметическая тайна не становится прозрачнее. В этом чудище нелегко признать потомка старого доброго гностического Уробороса. Само «священное искусство» оставалось неизменным, однако символы его в ходе веков подчас приобретали причудливые и диковинные формы, преображаясь до неузнаваемости. Каким же скромным выглядит змей Клеопатры по сравнению с барочным драконом Назари! Фантазия, которой итальянцы, вероятно, одарены щедрее других народов, породила на свет на удивление изощренную эмблему. Крылатые сандалии Меркурия напоминают нам, что этот монстр символизирует соответствующий данному божеству металл — ртуть. «Лишние» хвосты, украшенные затейливыми знаками, намекают на попытку создать новый алхимический синтез. А сложные узлы, в которых переплетены четыре хвоста дракона, столь же запутанны, как и его сбивчивые речи:
Восставая от смерти, я убиваю смерть — которая убивает меня. Я снова поднимаю тела, которые я сотворил. В смерти живой, я разрушаю себя — о чем вы ликуете. Вам не дано возликовать без меня и без жизни моей.
Если я несу яд в своей голове, то в моем хвосте, которым я жалю в ярости, заключено противоядие. Всякого, кто вздумает смеяться надо мной, я убью пронзительным взглядом.
Всякий, кто жалит меня, должен сперва ужалить сам себя; иначе если я ужалю, сперва ужалит его смерть в голову; ибо сперва он должен ужалить меня — укус становится лекарством от укуса.
Поистине, нужно быть новым Александром, чтобы разрубить этот Гордиев узел, — и именно такой смелый метод порекомендовал адептам Михаэль Майер (1568 — 1622). «Познай это яйцо и разруби его пылающим мечом. Есть в нашем мире птица, что превыше всех прочих птиц. Разыскать ее яйцо будет твоей единственной заботой. Нечистым белком окутан его мягкий желток; разогрей яйцо в согласии с обычаем, а затем мечом своим осторожно разыщи его; после Вулкана Марс ускорит работу; когда же вслед за этим явится птенец, он преодолеет огонь и меч».
Таким образом, для трансмутации необходимы огонь и металл — Вулкан и Марс. Пока что советы Майера довольно внятны, но следующая рекомендация способна шокировать слабонервного читателя. Чтобы сделать «благородное снадобье» совершенным, нужно найти кормящую мать, которая даст свою грудь жабе. «Приложи к груди этой женщины жабу, чтобы она напилась ее молока; и когда жаба наполнится молоком, женщина умрет». По сравнению с сухими формулами и числами современной химии, такой совет производит потрясающее впечатление.
Но на этом воображение Майера еще не достигло своих пределов. На двадцать третьей эмблеме из его трактата с головокружительной дерзостью сопоставляются в одном ряду мифологические сцены, не связанные между собой ничем, кроме причастности к следующему эпизоду «великого делания». Адепт (или бог Вулкан?) разрубает голову спящему Юпитеру. В правой руке Юпитер держит знак своей власти — пламя молнии. Левой рукой он опирается на свою священную птицу — орла. Из разрубленной головы встает обнаженная Афина Паллада. На нее струится с неба золотой дождь. На заднем плане подобно солнцу поднимается над горизонтом голова статуи Аполлона. Поодаль сам Аполлон в шатре обнимает Венеру. За ними наблюдает Эрот. Всем этим образам Майер дает следующее объяснение: «Когда Паллада родилась на Родосе, пошел золотой дождь и солнце сочеталось браком с Венерой. Сие есть чудо, и истинность его подтверждена греками. В честь этого события на Родосе был праздник, когда говорили, что из туч проливается золотой дождь. И солнце соединялось с Кипридой, богиней любви. В то мгновение, когда Паллада возникла из мозга Юпитера, из сосуда потекло золото, как дождевая вода».
Мифы Древней Греции сплавлялись в алхимических ретортах с библейскими легендами. Алхимиком был Ясон, отнявший золотое руно у брызжущего ядом дракона. Алхимиком был Веселиил, еврейский ремесленник, избранный Моисеем. Не мог не знать «великую тайну» Иов — ведь его богатство чудесным образом умножилось, когда Господь благословил его. Философским камнем владели Александр Великий и Соломон, а также Пифагор, Демокрит и Гален. В каждом историческом повествовании, где упоминалось слово «золото», алхимики искали тайный мистический смысл. Каждую легенду, где встречалось это слово, они принимали за герметическую аллегорию. Предания и философские учения Востока и Запада снова, как в эпоху гностицизма и неоплатонизма, слились в причудливую синкретическую картину мира. Под знаком Гермеса объединились небеса теологии и небеса греческой философии, чудовища восточных сказок и мифические персонажи древних эллинов.
Характернейший образчик такого синкретизма — герметическая картина мира, изображенная на гравюре Милия. Вверху помещена Святая Троица: агнец, голубь и древнееврейский Иегова. Окруженные ангелами, они испускают лучи божественного света. Внизу расположен материальный мир. Герметическое «делание», которое находится «наполовину вверху, наполовину внизу», окутано звездным небом. В центре его — треугольник, отмеченный символами ртути и золота. Он окружен тремя эмблемами алхимического процесса. Первые две из них — это треугольник, обращенный вершиной вверх (символ воздуха и летучей ртути) и треугольник, обращенный вершиной вниз (символ воды и фиксированной ртути). В структуре третьей эмблемы оба качества ртути объединяются, накладываясь друг на друга и образуя шестиконечную звезду — символ «фиксации летучего элемента». Эти знаки окружены семью концентрическими кругами. Во внутреннем круге содержатся рекомендации по использованию в алхимическом процессе четырех степеней огня. Далее следуют два круга с троицами ртути, серы и соль. Милий проводит разграничение между обычной ртутью и философской — духовной, невещественной. Следующие три круга символизируют время, которое Милий подразделяет на «солнечный год», «звездный год» и «год ветров». Эти понятия определяют влияния солнца, звезд и атмосферных условий на герметическое «делание». Наконец, седьмой, внешний круг напоминает адепту, что эти влияния необходимо учитывать и использовать. Следует дожидаться благоприятных сочетаний небесных тел, — потому-то во внешнем круге и изображены двенадцать знаков Зодиака и пять планет (Солнцу и Луне отведены на этом плане мироздания особые места). Сферой неподвижных звезд окружены пять герметических эмблем: ворон, лебедь, герметический дракон, пеликан, кормящий птенцов собственной кровью, и феникс, воскресающий в огне.
Дольний мир дуалистичен — разделен на свет и тьму, день и ночь. Мужчина и женщина прикованы цепями к миру горнему. Они символизируют два животворных начала, которыми Бог одарил материальный мир. Здесь, «внизу», все разделено на пары по принципу «мужское — женское». Эти два начала объединяются только в Боге, ибо Он — причина всех вещей. С двумя человеческими фигурами, олицетворяющими эти полярные начала, связано множество дополнительных символов. Мужчине соответствуют солнце, золото и качества тепла и сухости. Мужчина — это душа, порождающий принцип. Он ассоциируется с зодиакальным Львом, управляющим самым жарким месяцем года. Он — Юпитер и Аполлон; его стихии — огонь и воздух, ибо они сухи и теплы. Его эмблемы — огненный феникс, а также лев — символ золота. Лев и человек поддерживают солнце, а солнце, равно как и небесная звезда (символ порождения) — это философское золото.
Женщине соответствуют луна, серебро и качества влажности и холода. Женщина — это дух, плодоносящий, зачинающий, рождающий и питающий принцип. В правой руке она держит гроздь винограда, плодородие которого — ее главное достоинство. Она ассоциируется с дождем и влажными испарениями земли, ибо ее стихии — земля и вода. Из груди ее истекает Млечный Путь — семя, которое пронизывает весь телесный мир и которое мудрецы называют также мировым духом или мировой душой. В левой руке женщина держит луну, изображенную сразу в двух ее полярных фазах. «Летучесть» женского начала представлена в образе орла. Серебристая луна — это также символ Актеона из античного мифа. Актеон случайно увидел купающуюся Диану и был за это превращен богиней в оленя. Очистившаяся Диана — символ алхимического испарения, шестой стадии «великого делания», на которой в реторте алхимика появляется серебро. Рога Актеона имеют по шесть ответвлений (вспомним шестиконечную звезду — символ «фиксации летучего элемента»), а его превращение в оленя — не что иное как аллегория трансформации, происходящей в алхимическом сосуде. Серебро, луна, Диана и ночь — все это тесно связанные между собой понятия. Алхимической аллегорией шестой стадии является также Дева Мария — непорочная, как и Диана, — стоящая на полумесяце.
В космической символике Милия явственно подчеркнута двойственность материального мира. Однако в центральной части своего плана мироздания он изображает мистический союз двух противоположных начал. Здесь мы видим слитых воедино львов Лямбшпринка: у них два тела, но лишь одна голова. Мудрец опирается ногами на тела этих львов — одновременно на мужской и женский принцип, на душу и дух. В его одеянии сочетаются тьма и свет, день и ночь, те же мужское и женское начала. Он подобен Богу. Глаза адепта открыты, он познал добро и зло. Он сорвал плод с древа познания — и райское древо многократно умножилось, образовав целый сад на вершине герметического холма. Залитый светом солнца и луны, а также божественным светом, этот холм — достойное обиталище для мастера, достигшего совершенства. Священная почва этого холма струит одновременно воду и огонь, а деревья, венчающие его, достигают ветвями небесного свода. Эту поистине великолепную картину Милий сопровождает следующим текстом: «Что являют небеса, обретается на земле. Огонь и бегущая вода противостоят друг другу. Счастлив ты, если можешь соединить их. Довольно с тебя этого знания».
7. Алкагест
Итак, алхимики заявляли, что prima materia, первоматерия находится повсюду. Она считалась сущностью всех веществ, «субстратом», который «всегда остается одним и тем же».* Это была мировая душа, мировой дух, квинтэссенция, из которой произошли все элементы.
Эту-то вездесущую и все же неуловимую силу алхимики и пытались поймать и заключить в философском камне. Чтобы выделить первоматерию — которая была не только летучей, но и чрезвычайно хрупкой, — они растворяли самые разнообразные вещества. Эти операции требовали величайшей осторожности — осторожности, какую и не думают соблюдать обычные химики, когда растворяют различные тела в кислотах. «Химики разрушают, — говорили герметисты, — а мы строим; они убивают, а мы воскрешаем; они жгут огнем, а мы жжем водой».
Эта «жгучая вода» и представляла собой мифический универсальный растворитель — алкагест, впервые упомянутый Парацельсом. В трактате «О членах человеческого тела» он утверждает: «Есть также дух алкагест, очень хорошо влияющий на печень: он поддерживает, укрепляет и оберегает от болезней своим действием находящееся в его досягании… Те, кто желает воспользоваться таким лекарством, должны знать, как приготовить алкагест». А в книге «О природе вещей» Парацельс говорит об эликсире, который способствует созреванию металлов и делает их совершенными. Тождествен ли этот эликсир вышеупомянутому алкагесту, не сообщается.
Но все эти случайные замечания едва ли принесли бы алкагесту славу, если бы не знаменитый бельгийский врач Ян Баптист ван Гельмонт (1577 — 1644), рассказавший об этой таинственной субстанции новые чудеса. Именно он заявил об алкагесте — который именовал «новым чудесным снадобьем», «огненной водой», «адской водой», — как об универсальном растворителе. Ван Гельмонт писал: «Это соль, благословеннейшая и наисовершеннейшая изо всех солей; тайна ее изготовления превосходит человеческое разумение, и один лишь Бог может открыть ее избранному». Одним из таких избранных, разумеется, был сам ван Гельмонт, клятвенно заверяющий читателя, что ему удалось получить алкагест. Алкагест растворяет все, с чем соприкасается, «как теплая вода растворяет лед».
На протяжении всего XVII и первой половины XVIII века алкагест искали многие адепты, и один из них даже собрал целую библиотеку сочинений, посвященных универсальному растворителю. Алхимик Глаубер, первооткрыватель сульфата натрия (до сих пор известного под названием «глауберова соль»), считал, что открытое им вещество и есть этот чудесный эликсир. Адепты, как правило, считали слово «алкагест» анаграммой, шифром, скрывающим в себе тайну изготовления эликсира. Поэтому Глаубер и использовал щелочь (по-арабски — al-qili) — ощелочил селитру.
Исследования в этой области неустанно продолжались вплоть до середины XVIII века — до тех пор, пока алхимик Кункель не объявил: «Если алкагест растворяет все тела, то он растворит и сосуд, в котором содержится; если он растворяет кремень, то он обратит в жидкость и стеклянную реторту, ибо стекло делают из кремня. Об этом великом природном растворителе писали многие. Одни говорят, что его название означает «alkali est» — «это щелочь»; другие утверждают, что оно происходит от немецкого «All-Geist» — «универсальный дух», или от «all ist» — «это всё». Но я полагаю, что такого растворителя не существует, и называю его единственно истинным для него именем — «Alles L(gen ist», «все это ложь»». Кункель нанес алкагесту смертельный удар: после его декларации упоминания об универсальном растворителе уже не встречаются в алхимических текстах. Адептам, все еще мечтавшим добраться до первоматерии, пришлось направить свои поиски в другие области.
8. Первые выступления против алхимии
«Искусство, которое добрые люди ненавидят и многие хулят»
Во второй части «Романа о Розе» Жан де Мён (ок. 1240 — 1305) заставляет Природу жаловаться на глупость и бестолковость тех алхимиков, которые ограничиваются в своей работе лишь механическими процедурами. Мён не сомневается в том, что изготовить золото возможно, но упрекает адептов за пренебрежение к духовной стороне «великого делания». Наука, лишенная морали, лишена для него и мудрости, и сама природа стыдится таких «ученых». Вместо того, чтобы следовать природе, они доверяются «многозначительным словам и парафразам».
Джеффри Чосер (1340? - 1400), который перевел «Роман о Розе» на английский язык, настроен более скептично. В «Прологе слуги каноника» мы читаем:
Уже в эпоху Возрождения некоторые авторы осуждали алхимию, объявляя это «великое искусство» иллюзией и химерой. Самые яростные нападки раздавались с протестантского Севера. Здесь шли процессы обмирщения, церковь теряла власть, имущество ее конфисковали, монастыри закрывали. Для тех, кто стремился к уединению и созерцательной жизни, это было нелегкое время. Набиравшая силу буржуазия превыше всего ценила здравый смысл. То, что церковь прежде называла грехом, буржуа теперь стали именовать глупостью. Католики объединились с протестантами в борьбе против человеческой глупости — и находили ее проявления повсюду. Язвительные сатирики не щадили ни магов, ни, тем более, алхимиков. Благодаря изобретению книгопечатания алхимические трактаты стали доступны более широкой публике, и многие из тех, кто прежде слепо восхищался герметическим искусством, теперь, прочитав работы мастеров, сочли их глупыми и претенциозными.
Эразм Роттердамский (1467 — 1536), остроумием и легкостью пера превосходивший большинство своих современников, показывает в диалоге «Алхимия», что «нет смертного, который был бы разумен во всякий час или не имел своих слабостей». Алхимик ставит опыты на деньги некоего Бальбина — «ученейшего» старика, который «до крайности скуп на слова», — находя все новые и новые способы выманивать деньги у своего молчаливого друга. Чем больше Бальбин вкладывает в эту авантюру, тем теснее он привязывается к мошеннику, цепляясь за него, как азартный игрок за свои кости. Сперва алхимик просит деньги на покупку глиняной и стеклянной посуды, угля и прочего оборудования. Затем расходы возрастают. Потерпев неудачу, алхимик советует своему набожному приятелю послать в дар Богородице несколько золотых, ибо, утверждает он, «алхимия — священное искусство, и для успеха необходима благосклонность небес». Алхимик берется собственноручно доставить приношение в храм, но, разумеется, оставляет его в кабаке. Вернувшись, он снова берется за опыты — и опять неудачно. Оплакивая свое невезение, он сообщает Бальбину: «При дворе пронюхали, что мы с тобою делаем; не иначе как быть мне в тюрьме, и очень скоро… Упрячут меня в башню и до конца дней заставят трудиться на тех, ради кого и пальцем шевельнуть неохота». Ученый Бальбин начинает ломать голову, как защитить друга и отвести от него опасность.
Алхимик предлагает подкупить придворных, ибо они «жадны до денег». Так Бальбин теряет еще тридцать золотых. Наконец, алхимик ввязывается в неприятную историю: его застукали с женой соседа. Этот случай дает ему новую возможность облегчить кошелек Бальбина. Наконец, мошенника разоблачают, но теперь Бальбину ничего не остается, как дать тому денег на дорогу, чтобы поскорее отделаться от него. Эразму отлично удается портрет мудрого дурака, легковерного и наивного. Молчаливый и глубокомысленный Бальбин воплощает в себе особый тип глупца, ускользнувший от вниманиее менее наблюдательных современников великого сатирика. И впрямь, ученость и благоразумие могут отлично уживаться с глупостью.*
Себастиан Брандт (1457 — 1521) в своем «Корабле дураков» посвятил несколько нелицеприятных строк алхимикам-шарлатанам, прятавшим золото в мешалке, которой перемешивали расплавленный металл; не удивительно, что изумленные очевидцы находили золото в котле!
Брандт ссылается на «Метеорологию» Аристотеля, где тот утверждает, что искусственным путем изменять вещества вообще невозможно — можно лишь изготовить металлы, похожие на серебро или золото. Это заслуживает внимания, ибо средневековая схоластика (вытесненная ко времени Брандта платонизмом) опиралась именно на теории Аристотеля. Большинство аргументов против алхимии, таким образом, обнажали сухость и бесплодие схоластики, которая изжила себя и — особенно в своих крайних формах — выродилась в бессмысленные спекуляции и силлогизмы, основанные на ложных предпосылках.
Подобными силлогизмами не гнушались и авторы конца XVII века. «Если бы алхимия, — заявляет один изощренный схоласт, — существовала на самом деле, ее знал бы царь Соломон. Ибо разве не сказано в Писании, что ему была открыта вся мудрость небес и земли? Но Соломон посылал корабли в Офир за золотом. Кроме того, он собирал подати со своего народа. Если бы Соломон владел философским камнем, он поступал бы иначе. Следовательно, никакой алхимии не существует!».* Апологет алхимии Иоганн Бехер выдвигает контраргументы, основанные на столь же праздной игре воображения:
Действительно, Соломон обладал всей полнотой мудрости. Но разве знал он до мельчайших деталей каждое дело, которым могут заниматься люди? Разве был он мастером во всех искусствах и ремеслах? Разве он умел рисовать, резать по камню, тачать сапоги или ткать ковры? Несомненно также, что он не предвидел многих изобретений будущего, таких как печатный станок или порох. Да и вообще, Соломон вполне мог обладать философским камнем. Неизвестно, с какой целью он на самом деле посылал свои корабли. Непонятно также, могла ли эта легендарная экспедиция на самом деле состояться в ту эпоху, когда еще не был изобретен компас. Известно, что германскому императору Леопольду I удалось получить золото. Но разве это заставило его вернуть из плаваний все свои корабли и отменить подати?
Книга Бехера вышла в свет в 1664 году. Значительно раньше, в 1572 году, гейдельбергский ученый Фома Эраст опубликовал трактат «Объяснения», направленный, главным образом, против Парацельса. Эраст — подлинное воплощение схоластического бесплодия и образец склочности. Посредством все тех же беспомощных силлогизмов он изо всех сил старается опровергнуть возможность трансмутации. Не веря в алхимию, Эраст, тем не менее, убежден в реальности ведьмовства. В своих «Диалогах» он злобно поносит доктора Иоганна Вейера, который осмелился утверждать, что ведьмы — это, по большей части, всего лишь несчастные женщины, страдающие душевным расстройством.
Отказывался уверовать в трансмутацию и Пьер ле Луайер, ученый судья из Анжера. В 1605 году он писал: «Что же касается трансмутации, то я не представляю себе, как обосновать ее с позиции разума. Металлы можно фальсифицировать, но не превращать… Раздувая [мехи], они истощают свои кошельки, они пытаются умножить все и не получают ровным счетом ничего. Да, я не верю, — и пусть простят меня философы, если соизволят, — не верю в то, что алхимики способны превратить в золото любой металл». Эту исповедь скептика ле Луайер опубликовал в увесистом томе ин-кварто, звучное название которого — «Беседы и истории о призраках, видениях и явлениях духов, ангелов, демонов и душ, предстающих перед человеком в зримом облике» — позволяет предположить, что в отношении других спорных материй автор настроен не столь скептично.
Многие схоласты, твердо верившие в реальность ведьмовства, заявляли, что все усилия алхимиков тщетны. Они не сомневались, что дьявол может являться в облике козла и что ведьмы способны превращаться в кошек, волков и улиток. Метаморфозы духов и людей были для них неоспоримым фактом, — однако доверчивые простаки, верившие в трансмутацию металлов, вызывали у них возмущение и гнев. Так, над сторонниками алхимии насмехался Пьер де Ланкр, знаменитый разоблачитель ведьм: «При таком изобилии герметических идей, — писал он, — во всем королевстве не должно было уже остаться ни одного больного, ни одного нищего, ни одного невежды. Какое несчастье для адептов, что одними идеями трансформацию не совершить!» Маг-неоплатоник Агриппа (1486 — 1534), автор трех книг «Об оккультной философии», поразил ученое сообщество своей эпохи, неожиданно опубликовав трактат «Тщета и ненадежность наук». Свято веруя во все чудеса, он окончательно запутался и принял радикальное решение: все попытки человека проникнуть в тайны природы — сплошное заблуждение. Отрекшись от своих убеждений, он внезапно заявил, что алхимия — не более чем безумие, и изобразил адептов «великого искусства» в трагикомических чертах. Ослепленный новыми предубеждениями, Агриппа не осознал, что эти люди, столь пылко отдающие все свои силы исследованию неведомого, заслуживают скорее внимания и сочувствия, чем насмешек. «Нет большего безумия, — говорит Агриппа, — чем вера в то, что можно выделить и удержать неуловимую субстанцию или овладеть невидимым и испаряющимся веществом. Но запахи угля, дыма, навоза, ядов и мочи становятся для них слаще меда — великим удовольствием. И это длится до тех пор, пока все их достояние, полученное от отцов, имения и вотчины расточаются, опустошаются, растрачиваются попусту и превращаются в дым и пепел. И вместо вознаграждения за свои труды, вместо груд золота, вечной юности и бессмертия, которым они посвятили все свое время и деньги, после стольких лет и расходов — под конец жизни их ждут старость, голод, лохмотья и паралич, полученный из-за ртути, которую они использовали в опытах. Они стали богаты лишь нищетой и столь убогими жалкими, что душу готовы продать за три фартинга. Метаморфоза, которую они хотели произвести с металлами, произошла с ними самими, потому как не алхимики они, а псевдохимики, шарлатаны, не доктора и магистры, а нищие бродяги, не целители, а ярмарочные торговцы — сброд и посмешище для честных людей. Они, не желавшие в юности жить по средствам, старятся среди своих химических бредней и, впав в крайнюю нищету, встречают отовсюду лишь презрение и насмешки; наконец, нужда толкает их на путь преступления, и они делаются фальшивомонетчиками. Потому-то это искусство не только было изгнано из Римской республики, но и запрещено постановлениями святой Церкви».
Весь сарказм Агриппы бледнеет по сравнению с язвительностью Питера Брейгеля, с чьего рисунка мастерски выполнил гравюру Хиероним Кок из Антверпена. Брейгель Старший (1525 — 1569), певец человеческой глупости, счел алхимика достойной моделью для своей излюбленной темы. Ужасный беспорядок в алхимической лаборатории отражает состояние ума ее владельца. Жена алхимика с пустым кошельком — воплощение немого отчаяния. Два ассистента выполняют указания мастера; один из них в дурацком колпаке, как нельзя лучше идущем к его тупой физиономии; на лице второго, истощенного и одетого в жалкие отрепья, написано явное отвращение и недоверие. Дети в поисках еды забрались в шкаф, но нашли только пустой котел. Через широкий проем в стене видна площадь перед богадельней; монахиня встречает новоприбывших нищих. Это члены семьи злосчастного адепта: совершив последнюю — и неудачную — попытку достичь своей цели, он бесследно исчез, и один из помощников привел его жену и детей в богоугодное заведение. Две эти сцены следуют непосредственно друг за другом, так как у одного из детей до сих пор на голове котел, найденный в шкафу. Персонажи Брейгеля — это аллегорические образы бесплодной учености, глупости, заблуждений и несчастья. Какой поразительный контраст с горделивыми герметическими аллегориями!
В столь же неприглядном виде предстает перед нами карикатурный доктор Раухмантель («дымный плащ»), алхимик с гравюры Вильгельма Конинга, опубликованной на обложке памфлета в 1716 году. Мизерное количество жидкости, которое ему удалось дистиллировать, не внушает особых надежд, да и толстые пальцы алхимика явно не годятся для столь ювелирной работы. С огромными усилиями Раухмантелю удается выжать лишь пару капель, — красноречивый символ тщетности всех алхимических трудов! Трудно распознать в этом плюгавом невежде наследника таких великих светил алхимического искусства, как Роджер Бэкон или Альберт Великий. Раухмантель появился на свет, когда звездный час алхимии давно миновал и «священное искусство» превратилось в мишень для шутников и острословов. Но постараемся выяснить, столь ли разумной, как полагают многие, была «эпоха разума», ознаменовавшая собой восемнадцатый век.
9. Знаменитые трансмутации
Луи Фигье, специалист по средневековой алхимии, в 1856 году писал: «Современное состояние дел в области химии не позволяет нам счесть трансмутацию металлов невозможной; на основе недавно полученных результатов и учитывая характер развития химии в настоящее время, можно предположить, что преобразование одного металла в другой достижимо». Впрочем, Фигье добавляет, что цель эта пока не достигнута. Схожую точку зрения выражал Марселен Бертло в 1884 году. Посвятив целую главу своего труда «Происхождение алхимии» сопоставлению алхимии с современной химией, Бертло пришел к выводу, что в теории эти две науки, хотя и не обнаруживают близкого сходства, все же не вполне чужды друг другу. «Алхимия, — утверждает он, — представляла собой философское учение, рационально объясняющее превращения материи». Кроме того, Бертло упоминает атомистские воззрения «тех, кто считает так называемые простые тела состоящими из некого числа аналогичных элементов, объединенных между собой, и стремится свести все эквиваленты простых тел к рядам числовых значений». Бертло ссылается на своих коллег — Шанкуртуа, Менделеева, Ньюлендса и Мейера, — которые пытались выстроить в систему все числа, выражающие атомные веса химических элементов, и говорит об арифметических проблемах, связанных с такими попытками.
«Трансмутацию», в которую верили Бертло и Фигье, осуществила на практике Мария Кюри, труд которой был опубликован в конце XIX века. Теперь мы знаем, что можно не только преображать одно вещество в другое — например, ртуть в золото, — но и создавать путем химических реакций новые металлы. Так воплотилась в реальность семнадцативековая мечта адептов, и нам остается лишь надеяться на то, что люди, владеющие ее секретом, никогда не утратят «чистоту сердца», без которой, согласно алхимикам, не может быть науки.
Обладали ли алхимики достоверным научным знанием о трансмутации? Трудно ответить на этот вопрос утвердительно, ибо алхимические принципы радикально отличались от научных. Чтобы развилась настоящая химия, нужно было искоренить герметические воззрения. В отличие от других древних областей знания — например, хирургии, которая постепенно совершенствовалась и избавлялась от заблуждений, — алхимию следовало отбросить целиком и полностью. Принципы хирургии поддавались научной корректировке; принципы алхимии же относились не к сфере научного познания, а к сфере философской мудрости, проникнутой мистицизмом. Главные ценности алхимии имели духовную природу; герметист был родным братом мистика.
Стоит, однако, вспомнить, что опыты адептов повлекли за собой множество впечатляющих химических открытий, — тогда как под грязными скальпелями средневековых хирургов пациенты выживали редко. Алхимикам не удалось открыть то, что они искали, — однако они совершили массу неожиданных открытий. И полезно будет перечислить хотя бы некоторые из них.
Поделиться книгой: