Теранезия

Он добавил еще пару невнятных слов о «своей работе», но не было ничего нового, о чем можно было бы рассказать. Родители собрали огромное количество данных, пока наблюдали поколение за поколением бабочек в среде, которая, вероятно, и стала причиной их странной адаптации, но насколько Прабир знал, они не стали ближе к разгадке. Теранезия ничем особенным не отличалась от других островов региона и даже восемьдесят километров океана — или значительно меньше в ледниковый период — не могли послужить препятствием для миграций за период в десятки миллионов лет.

Он оставил все упоминания о политике под конец и по дюжине раз прокручивал в голове текст, прежде чем доверить его планшету. Все должно было прозвучать так же, как у отца, но тверже и яснее, чтобы Элеонора перестала его отговаривать от решения остаться. Вместо того, чтобы развеять ее страхи о наихудшем варианте развития событий, он был готов к такой возможности с распростертыми объятиями.

— Кстати, я просмотрела отчет госдепартамента, о котором ты говорил, и полностью согласна с твоим анализом ситуации. Жестокой и коррумпированной Яванской империи приходит конец! Так же как голландцам, португальцам и англичанам им придется научиться жить внутри собственных границ. И если они не в состоянии извлечь уроки из истории, то АБРМС придется научить их силой.

— Но, пожалуйста, не беспокойся обо мне и моей семье. Военным даже в голову не придет явиться сюда. У нас есть все необходимое, так что мы можем оставаться здесь столько, сколько понадобиться. И это не правда, что нам с Радхой будет нечем заняться! Мы продолжим нашу работу до тех пор, пока отъезд не станет безопасным.

Станет безопасным?

Что-то не внушает особого доверия. Скользнув пальцем по экрану, он вернул курсор назад. «… пока не завершиться победой!» Прабир сомневался. Это все еще было похоже на напускное спокойствие. Ему нужно было закончить письмо на уверенной ноте или Элеонора решит, что все это лишь бравада.

Его осенило.

«Как всегда твой друг, Прабир. Да здравствует Республика Малуку-Селатан!»

3

— Осторожнее, — мама Прабира прикрыла глаза от солнца и посмотрела на него, придерживая Мадхузре одной рукой, чтобы освободить вторую. Прабир перебрался с лестницы на слегка покатую крышу. На ней не было водосточных желобов, поэтому если бы он начал падать, то зацепиться было бы не за что, но поверхность фотоэлементов у него под ногами была обнадеживающе шероховатой. Модифицированное стекловолокно становилось более эффективным именно благодаря отсутствию полировки — полимерные нити впитывали больше солнечной энергии будучи собраны в случайные пучки.

Прабир медленно присел, расставив ноги и осторожно балансируя. Прабир сумел убедить родителей, что они слишком тяжелы, чтобы лазить на крышу, и хотя весь спор затевался, что ему позволили все сделать самому, оказалось, что его аргументы были небеспочвенны: панели слегка прогибалась под ним. Они все еще пружинили, но, вероятно, не требовалось больших усилий, чтобы погнуть их.

Он встряхнул баллончик с краской и начал выводить букву «I». Он уговорил родителей на это прошлым вечером: никаких тщательно продуманных посланий о нейтралитете, никаких индийских флагов, никаких льстивых заверений в лояльности какой-либо из сторон и никаких восхвалений Аллаха или Иисуса. Только одно слова на каждой стене и крыше: ILMUWAN. Ученые.

Оставалась надежда, что эти надписи не понадобятся. До сих пор их не беспокоили и поэтому казалось, что их пребывание на острове прошло незамеченным или их цели были и так известны. Крохотные беззвучные металлические букашки самолетов несколько раз пролетали над островом, такие маленькие, что Прабир был готов поверить, что это всего лишь помехи перед глазами, как плавающие пятнышки, появляющиеся, если слишком долго смотреть в безоблачное небо. Осматривали ли они остров в поиске баз повстанцев или просто пролетали над ним, направляясь куда-то еще, в любом случае было трудно ощущать угрозу от чего-то, что виднелось лишь как отблеск на солнце.

Вся эта чрезвычайная ситуации была такой же: далекой, нереальной и совершенно неразличимой в деталях. Доступ в сеть им перекрыли еще в начале февраля — по-видимому в Джакарте решили вырубить всю провинцию. Все еще можно было поймать BBC на коротких волнах, но прием был прерывистым и информации там было всего ничего — сколько можно втиснуть в одночасовую передачу про всю Восточную Азию. Было ясно, что местные движения за независимость своими действиями играют на руку друг другу: в Ачехе сепаратисты сражаются с правительственными войсками за контроль над столицей округа, а в Ириан-Джая OPM[7] совершило бомбовый налет на армейскую базу в Джаяпуре — неожиданный ход для группы, чье вооружение обычно описывалось, как «доисторическое». И если такого рода драматические события попадали в сводки новостей, ежедневное изменение ситуации в Туале или Амбоне никогда не считалось заслуживающим внимания. Веб-сайт в Голландии предлагал индивидуализированные отчеты для каждого из обитаемых Молуккских островов и его администраторам, с помощью причудливых трюков с маршрутизацией, удавалось избегать индонезийской цензуры до момента полного отключения сети. Отец Прабира предупреждал его, что этот сайт вероятно организован высланными из страны членами АБРМС, но ему было безразлично. Его не интересовало объективное мнение. Он хотел, чтобы острова затопил поток пропаганды, провозглашающий бескровную победу повстанцев. Он хотел, чтобы все в Индонезии осознали, что они могут выйти невредимыми из пепла пылающей империи.

Прабир закончил концевую «N» и стал потихоньку бочком двигаться к лестнице. Краска должна была уменьшить выработку электроэнергии процентов на двадцать, но при отключенной спутниковой связи должно было хватить на все остальные нужды. Как только он спустился вниз, Мадхузре устроила истерику, потому что ей не разрешили залезть наверх и посмотреть, что он написал. Мама засуетилась, как будто действительно что-то случилось, успокаивающе бормоча и гладя ее по лбу. Прабир сказал, подначивая:

— Она может заняться следующей крышей. Я не против. Хочешь сделать это, Мадди?

Он бросил на нее взгляд, говорящий «не правда ли, ты очаровательна», а она в ответ уставилась на него в изумлении, и ее рев замер до еле слышного сопения.

— Не глупи, — сказала мама устало. — Ты же знаешь, что она не может.

Мадхузре опять начала реветь. Прабир передвинул лестницу к следующему домику.

— Я хочу, чтобы ты повзрослел! Ты иногда ведешь так по-ребячески!

Прабир наполовину поднялся по лестнице, прежде чем сообразил, что эти слова обращены к нему. Он продолжил подниматься с горящим лицом. Ему хотелось прокричать в ответ: «Это была всего лишь шутка. И я присматриваю за ней лучше, чем ты!» Но некоторые вещи он научился держать при себе. Он сосредоточился на очередной букве, держа рот на замке.

Когда он спустился, Мадхузре все еще продолжала хныкать.

— Она может помочь мне с одной из стен, — сказал Прабир.

Мама кивнула и наклонилась, чтобы опустить Мадхузре на землю. Та обиженно уставилась на Прабира, цепляясь за мать, чувствуя, что может еще что-то выжать из этой ситуации. Прабир бросил на нее предупреждающий взгляд, и, спустя мгновение, она передумала и заковыляла рядом с ним. Он дал ей баллончик, а затем присел рядом, направляя ее руку, пока она давила на кнопку.

— Ты знаешь, мы почти отправили тебя в интернат в этом году. Тебе бы это понравилось? — Его мать говорила без капли сарказма, как будто ответ был очевиден.

Прабир не ответил. Избавление случилось не благодаря матери, только война спасла его от изгнания.

— По крайней мере, ты был бы вдалеке от всего этого, — сказала она.

Прабир сосредоточился на работе, прилагая немалые усилия, стараясь исправлять полные энтузиазма размашистые мазки Мадхузре, но он помнил разговор родителей в домике бабочек. И правда, мать предлагала отправить его к своей кузине в Торонто… но это привело лишь к тому, что отец вообще отказался от этой идеи, что, похоже, не стало для нее большим сюрпризом. Так что может он судит ее слишком сурово. Может она на самом деле боролась за то, чтобы он остался на острове.

— Если бы я был далеко, я бы переживал за вас. Так я могу быть уверен, что вы в безопасности.

— Это так.

Прабир бросил взгляд через плечо: мама улыбалась, довольная его ответом, но она все еще выглядела какой-то нетипично для нее слабой. Он почувствовал себя неуверенно, подумав, что ей возможно понадобится его поддержка. С тех пор, как она начала нянчиться с Мадхузре, он испытывал потребность получить над ней какую-нибудь власть, какую-то возможность взять реванш. Но это было уже слишком. Если всего лишь одна неудачная фраза может действительно ранить ее, то это все равно, что обладать силой, достаточной, чтобы погасить солнце.

Знак на стене напомнил Прабиру одну из его попыток писать ногой, но слово было узнаваемым.

— Хорошая работа, Мадхузре. Ты написала слово «илмуван».

— Мван, — уверенно заявила Мадхузре.

— Илмуван.

— Илван.

— Нет, ил-му-ван.

Мадхузре скривилась, приготовившись зарыдать.

— Не беспокойся, — сказал Прабир. — Мы скоро вернемся в Калькутту, а там никто не говорит по-индонезийски. Тебе никогда больше не придется пользоваться этим языком.

* * *

Прабир проснулся посреди ночи, в животе у него урчало. В полусне, пошатываясь, он побрел в уборную. Он периодически страдал от поносов с тех пор, как они начали питаться доморощенным ямсом, но раньше никогда не просыпался от этого.

Он сел в темноте, чуть-чуть приоткрыв дверь. От перерабатывающего бака рядом с ним исходил слабый гул электропривода. Он быстро облегчился, но боль в животе не прошла. Его дыхание было странным, намного чаще обычного, но когда он пытался дышать медленнее, боль усиливалась.

Он вымыл руки и вышел на середину кампунга. Сквозь зазоры между деревьями открывался как будто вид в открытый космос. В Калькутте звезды казались ручными, почти искусственными — тусклой попыткой дополнить уличное освещение. Здесь они никому не могли показаться созданными человеком.

Он вернулся в гамак; боль не затихала. Он не чувствовал позывов к рвоте или поносу, но желудок скрутило, как будто его поймали на месте преступления. Но Прабир не чувствовал себя виноватым в чем-то особенном. Он не дразнил Мадхузре сверх меры и не слишком расстраивал мать. Но, он же компенсировал это им обоим, не так ли?

Когда он впервые появился на острове и незнакомые звуки будили его ночью, Прабир плакал, пока не приходил отец и укачивал его. Так продолжалось неделями, хотя последние несколько ночей он плакал уже по привычке, а не из страха. В конце концов одного лишь знания, что отец придет, если понадобиться, стало достаточно; Прабир решил больше не испытывать его, только ради того, чтобы ощущать себя в безопасности.

Но теперь он был слишком взрослым, чтобы звать Па. Он должен найти другой способ позаботиться о себе.

Прабир выскользнул из гамака и подошел к входной двери-ширме. Домик бабочек находился прямо напротив, серый и нечеткий в тени. Он знал, что дверь должна быть закрыта на засов, чтобы внутрь не забрались животные, но не заперта на ключ. Здесь вообще ничего не запиралось.

Под коленками выступил холодный пот. Прабир смочил пальцы и понюхал их — запах репеллента стал настолько привычным, что он едва его замечал. Но он сомневался, что кому-то из близких этот запах покажется настолько резким, что пару капель смогут его выдать. Он выскользнул наружу через слегка приоткрытую дверь и направился через кампунг, тихо ступая босыми ногами по хорошо утрамбованному грунту. Он решил действовать до того, как передумает. Добравшись до домика бабочек, он не колебался, и открыл задвижку одним плавным движением. Но едва он начал тихонько толкать дверь вся панель из стекловолокна предупреждающе заскрипела, вибрируя все сильнее, оттого что нижняя часть цеплялась за пол. Прабир вообще-то знал, как избавиться от скрипа — дверь в кухню издавала такой же шум — но замер на несколько ударов сердца, прислушиваясь к звукам, доносящимся из домика родителей. Затем решительно потянул дверь. Панель отогнулась достаточно, чтобы появился достаточный зазор, и ничто больше не нарушало тишину, кроме легкого дыхания ветерка.

Прабир видел большую часть внутреннего помещения домика при дневном свете через окно, но не старался запомнить его планировку. Он стоял в проеме двери, оценивая, насколько хорошо адаптируются глаза. Где-либо еще такого и не понадобилось бы — он смог бы пройти с закрытыми глазами. «Это мой остров», прошептал Прабир. «Вы не имеете права запрещать мне входить» Еще только произнося эти слова, он уже знал, что они несправедливы — он никогда не возмущался из-за запрета на вход в домик бабочек — но уже не мог избавиться от случайно пришедшей в голову отговорки.

Перед куском пола с метр или около того, серого в свете звезд, было что-то, в чем угадывалась его собственная тень, неузнаваемо слабая и расплывчатая. Темнота впереди оставалась непроницаемой. Включать свет было бы безумием — на окнах не было ни ставен, ни жалюзи — весь кампунг оказался бы освещенным. С таким же успехом можно было посветить факелом в лицо отцу.

Он сделал шаг внутрь. Двигаться на ощупь с распростертыми объятиями означало отправить все стеклянную посуду на пол, поэтому он медленно вытянул руку недалеко перед собой, подняв ее чуть выше пояса. Он медленно двигался вперед, по ощущениям — около минуты, прежде чем пальцы натолкнулись на покрытую пластиком плиту ДСП. Из такого же материала была сделана вся фурнитура: его письменный стол и стол, за которыми они ели. Если только он не сбился с направления, то это был лабораторный стол, протянувшийся в длину через весь домик, почти деля его пополам. Прабир глянул через плечо: вроде бы он шел прямо, не сворачивая. Понадобилось некоторое время, чтобы исчезло серое остаточное изображение двери, но после он все равно ничего не видел впереди. Он повернул налево и пошел вдоль стола, слегка скользя правой рукой по поверхности, а левую выставив вперед, чтобы не натолкнуться на препятствие.

Обойдя стул и кресло на колесиках, Прабир подошел к участку стола, освещенного звездным светом, падающим из окна. Он неуверенно провел правой рукой по слабо освещенному участку, только больше запутавшись в неясных тенях и нечетких поверхностях. Его рука коснулась изогнутого холодного металла. Микроскоп. Он почувствовал запах смазки на кремальере; это был особый, навевающий воспоминания, запах. Отец поддерживал его, стоящего на стуле, чтобы он мог дотянуться и заглянуть в микроскоп, еще в Калькутте. Показывая ему чешуйки на крыльях бабочки, сверкавшие, как маленькие изумрудные призмы. Желудок Прабира сжался так, что он почувствовал вкус кислоты, но это только укрепило его решимость. Чем хуже он чувствовал себя, делая то, что делал, тем более необходимым это казалось.

Прабир представил, как помещение выглядело днем через окно. Он увидел отца, склонившегося над микроскопом, и понял, где он сейчас находится и куда ему нужно идти дальше. Открыть клетку, полную взрослых особей, в темноте, значило напрашиваться на неприятности: вряд ли можно было ожидать, что удастся нащупать их туловища, при этом не разбудив, и даже, если ни одна не вылетит, то их крылья окажутся слегка повреждены. Личинки были покрыты острыми щетинками и выделяли коричневую, зловонную и вызывающую раздражение слизь. Он, вероятно, смог бы преодолеть отвращение — в конце концов, это были всего лишь гусеницы; совсем не то же самое, что засунуть руку в клетку со скорпионами — но он видел пятна от слизи, оставшиеся на руках отца. Было бы очень сложно объяснить такие же следы на своих руках случайностью.

Парой метров дальше вдоль стола он нашел то, что, как он надеялся, и было нужной ему клеткой. Он несколько раз легонько щелкнул по туго натянутой сетке, ожидая ответа. Ни нервного трепетания, ни сердитого шипения. Он приблизил лицо к сетке и вдохнул: сквозь запах металла пробились запахи живицы и листьев. Прабир как-то видел куколок в клетке, свисавших на тонких нитях с веточек: оранжево-черно-зеленые комки, поддерживаемые крупноячеистой шелковой сеткой — то, что отец называл «портупеей» — похожие на маленькие, деформированные, покрытые плесенью, сгнившие дыни, каждая в своей сетке. Личинки не плели кокон, который мог бы скрыть их метаморфозы, они проделывали их на виду, и это было не очень приятное зрелище. Но какой бы уродливой ни была мешанина их распадающихся частей, прикосновение к ним было даже в половину не так неприятно, как до начала процесса.

Прабир открыл клетку и протянул руку вовнутрь.

И тут же ее отдернул. Идиот. Нельзя было руководствоваться смутным воспоминанием о том, как выглядит клетка. Он должен начать снизу и двигаться наверх, чтобы не разорвать одну из поддерживающих нитей. И сейчас ему нужен был пот на пальцах, чтобы хватило одного прикосновения. Его руки и бока были покрыты каплями из-за ночной влажности; он смочил правую руку и засунул ее ладонью вверх на дно клетки. Затем начал ее медленно поднимать. Пустое пространство над дном клетки казалось никогда не закончится; он чувствовал, как ладонь высыхает, тогда как остальная кожа сочится нервными ручейками. Он попытался вспомнить, что отец рассказывал о цикле воспроизводства. Возможно, в клетке вообще нет куколок.

Когда рука была на уровне плеча, его запястье наконец-то коснулось чего-то.

Оно было прохладным и упругим. Одна из нитей.

Он отдернул руку. Та дрожала.

Еще один раз, решил он. Если не получиться, он уйдет.

Стоя рядом с клеткой и пытаясь вспомнить, куда именно он засовывал руку в первый раз, Прабир услышал неясное, незнакомое жужжание, доносящееся откуда-то снаружи домика. Он был озадачен: он знал звук каждой машины в кампунге, работали ли те нормально, гудели от перегрузки или их вообще заклинило. Если и было что-то неизвестное, то оно было здесь, внутри: какие-нибудь автоматические части лабораторного оборудования или насос холодильника, работавшие слишком тихо, чтобы их можно было услышать снаружи. Но источник звука находился не в домике, в этом он был уверен.

Это реактивный самолет. Летит ниже, чем обычно. А может быть нет; может ночной воздух имеет другие акустические свойства. Звук был настолько тихим, что никогда не разбудил бы его. Прабир вообще не мог быть уверен, что такого раньше не случалось.

Он стоял в темноте, слушая, как приближается самолет. Если он летит ниже, то что это может значить? Если он побежит и разбудит родителей, никто не будет допытываться, чем он занимался посреди ночи. Ему достаточно будет сказать, что его разбудила боль в животе.

Гул становился громче, пока вдруг не стал оглушительным. Прабир застыл, как парализованный, представляя бомбы, летящие вниз, по направлению к целям, пока самолет, ускоряясь, улетает прочь. Но после того, как исчез затихающий звук двигателей, ничего не случилось. Только из джунглей доносилось лягушачье кваканье.

Прабир готов был рассмеяться от облегчения, но смех застрял у него в горле. Может быть из защитили надписи — краска была хорошо видна, благодаря температуре панелей на крыше — как черное на сером в искаженных цветах инфракрасного экрана. Но если пункт назначения самолета изначально был другим, а Теранезия не значила ничего и была только мимолетным ландшафтом под крылом, тогда бомбы еще могут сбросить этой ночью. На другой остров.

Прабир таращился в темноту, испытывая ноющую пустоту в груди. Он снова засунул руку в клетку и продолжил поиск. В этот раз его усилия оказались не напрасны: кончики его пальцев коснулись куколки. Из-за этого та начала болтаться, но шелковая нить, удерживающая ее, оказалась достаточно упругой. Он подождал, пока затихнут колебания, затем бережно обхватил ее ладонью. Поверхность была холодной и гладкой, как шеллак.

Он не знал, насколько потной была его ладонь, и не хотел засовывать в клетку и левую руку — для этого ему пришлось бы повернуться и он мог задеть еще какие-нибудь предметы. Некоторое время он стоял совершенно неподвижно, запоминая расположение куколки. Потом вытащил руку, тщательно смочил ее потом и обтер о поверхность спящего насекомого, уверенный, что такой дозы яда будет более чем достаточно.

Он закрыл клетку и вышел из домика тем же путем, что вошел. С запозданием присел, чтобы проверить, не оставил ли он следов, но вдоль выбранного им маршрута было много густой травы, на которой не оставалось отпечатков и которая не давала его ногам запылиться настолько, чтобы оставить следы внутри помещения.

Когда он улегся в гамак, то почувствовал себя выжатым досуха физически, еще более изнуренным, чем когда он наполовину вскарабкался на вулкан. Но все, что сделал в домике бабочек, уже казалось еще более нереальным, чем сон. Не видев преступление, ему будет легче выглядеть невиноватым, когда он услышит эту новость. К тому времени, когда отравленная бабочка не родится, или, развернув крылья, умрет в лучах солнца, не останется даже тени воспоминания о его руке внутри клетки.

* * *

Прабир возвращался с пляжа с Мадхузре на руках, когда до него донесся громкий глухой удар со стороны кампунга. Было похоже на звук обрушившегося дерева, но не было ни скрипа рвущейся древесины, ни треска ломающихся веток.

Мадхузре с удивлением глянула на него, но не напирала, требуя объяснений: она была вполне способна придумать все сама. Им все придется выслушать это за ужином: на острове появилось новое чудище, натыкающееся на деревья в поисках вкусных детишек.

Прабир услышал, как мама закричала полным ужаса голосом:

— Радженда!

Мадхузре выглядела испуганной, ее ротик скривился. Прабир опустил ее на дорожку.

— Стой здесь.

Он побежал к кампунгу. Мадхузре неразборчиво закричала ему вслед; он обернулся и увидел, что она расстройства машет руками. Он остановился и в нерешительности уставился на нее. Что если опасность и здесь? Если солдаты десантируются с самолета, они могут быть где угодно.

Он побежал обратно к Мадхузре и подхватил ее на руки. Она вцепилась ему в щеки и стала колотить по шее, плача и распуская сопли. Прабир проигнорировал нападение и затрусил обратно вниз по дорожке, не обращая внимания на вес и сопротивление Мадхузре. Это было как бег во сне: джунгли текли мимо него без всякого желания и усилий с его стороны. Сон сам нес его вперед.

Мама стояла одна, в смятении, посреди кампунга и огладывалась, будто ища что-то. Заметив Прабира она начала бить себя кулаком по лбу.

— Забери ее! Она не должна это видеть! — раздался ее гневный крик.

Сбитый с толку Прабир остановился на краю кампунга, пытаясь сдержать слезы. Где отец?

— Мам, что случилось?

Мать уставилась на него, как на идиота.

— Где лестница? — прокричала она. — Что ты сделал с лестницей?

Прабир не помнил. Он собирался отнести ее в подсобку, когда закончил расписывать крыши, но это наверняка было первое место, которое мама проверила.

Он неуверенно сделал шаг вперед.

— Я помогу тебе искать.

Мать в отчаянии отмахнулась от него и начала ходить кругами вокруг центра кампунга.

Мадхузре с пунцовым лицом кричала и пыталась вырваться из его объятий. Прабир побежал в домик родителей и опустил Мадхузре в ее кроватку. Она была уже достаточно высокой, чтобы вылезти оттуда, если бы захотела, но и достаточно умной, чтобы понимать, что последующее падение может причинить ей вред. Прабир опустился на колени и прижал ее лицо к прутьям.

— Я обещаю, я скоро вернусь. С Ма. Окей? — ответа он не ждал.

Прабир нашел лестницу в кустах, за домиком бабочек — там, где последний раз пользовался ею. Он схватил ее одной рукой и побежал к матери. Лестница была не слишком тяжелой, но перетягивала в одну сторону, нарушая баланс.

— Куда мне ее нести? Где Па? — громко прокричал он, нервничая.

Мама несколько секунд смотрела на него невидящим взглядом, потом прикрыла рот рукой и закрыла глаза. Прабир, похолодев, смотрел на нее.

Когда она открыла глаза, казалось она немного успокоилась.

— Па ранен. Мне понадобится твоя помощь. Но ты должен делать в точности, что я скажу, — мягко проговорила она.

— Конечно, — сказал Прабир.

— Жди здесь. — Он исчезла в подсобке и вернулась с двумя деревянными упаковочными ящиками. — Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты шел за мной на расстоянии пяти метров. Иди след в след. Неси лестницу, но не давай ей коснуться земли.

Пока она говорила, Прабир слышал все возрастающее сомнение в ее голосе, как будто она начинала думать, что просит от него слишком многого.

— Идти в пяти метрах позади тебя. След в след. Не давать лестнице коснуться земли, — твердо сказал он.

Она через силу улыбнулась.