Отечество без отцов

Вечером они купались в озере, разумеется, голышом, поскольку кроме аистов, лягушек, уток и стада коров, щипавших траву на берегу, не было никого, кто мог бы испугать сотню голых мужчин. Они вытащили из камышей ветхую лодчонку, вычерпали из нее воду и вышли на ней в озеро.

«У Бискайского залива…» пели они до тех пор, пока вода не заполнила всю лодку и та не пошла на дно, а экипаж вынужден был спасаться, добираясь до берега вплавь. Когда санитар захотел снять своей «Лейкой» кораблекрушение, вмешался фельдфебель. Голые солдаты на идущей ко дну лодке — таких фотографий быть не должно.

День завершился у дымящейся полевой кухни. Поскольку скот пасся на лугу, они устроились на ночлег в пустом коровнике. Петь песни никто больше не хотел, они слишком устали.

— Где находится твоя деревня? — спросил Гейнц Годевинд перед тем, как заснуть. Роберт Розен показал на северо-восток, но там уже царила темная ночь.

На Прусско-Литовской территории наш оптимизм несколько угас, так как нам предоставили плохие квартиры. Но мы шли дальше, сохраняя боевой дух и веселое настроение и уповая на путеводную звезду Наполеона.

Дневник вестфальца, 1812 год

Они промаршировали по булыжной мостовой к расположенному на отшибе поместью. Сквозь листву деревьев в парке их приветствовал господский дом, рядом расположились хозяйственные пристройки из красного кирпича и серые деревянные амбары. Заросший ряской пруд, рядом с которым был выгон для скота, сказочно смотрелся в этот летний день. К берегу прижались низенькие бараки наемных работников.

— Здесь нас никто не найдет, — прокомментировал Вальтер Пуш остановку в мазурской глуши.

Лейтенант Хаммерштайн велел роте располагаться и исчез в господском доме, чтобы удостовериться в том, что они прибыли в нужное место. Вместе с управляющим имением, пожилым человеком, опиравшимся на палку, он совершил обход сараев и помещений, где содержался скот, и определил, где должны были быть места расквартирования солдат. У колонки с водой выстроилась очередь, чтобы смыть дорожную пыль. Полевая кухня разместилась у входа в коровник, и вскоре пар начал вырываться из котла, затем в который уже раз был роздан гороховый суп с копченостями. В то время, как солдаты сидели у изгороди и хлебали суп из котелков, появился хозяин поместья.

— При кайзере я был майором кавалерии, — заявил помещик.

26 лет назад он участвовал в Мазурском сражении, которое разыгралось как раз в этой местности. Служанка следовала за ним с корзиной, в которой лежали три бутылки медового шнапса, очень сладкого и крепкого. В знак приветствия хозяин поместья распорядился угостить каждого солдата этим напитком. В благодарность они должны были построиться и громогласно прокричать ему здравицу. Испуганные голуби шарахнулись прочь, взлетев с крыши амбара.

Затем началось распределение спальных мест. Солдаты выискивали для себя темные закутки в амбаре и укладывались прямо на солому. Для капитана, который должен был прибыть к вечеру на своем вездеходном автомобиле, была приготовлена гостевая комната в господском доме. Лейтенанту была предоставлена каморка на чердаке с видом на парк и пруд. Фельдфебель Раймерс получил возможность вытянуть свои усталые части тела в чулане у кучера. Унтер-офицер Годевинд остался вместе со всеми в амбаре.

Они составили винтовки в пирамиды и подложили под голову ранцы взамен подушек. Со стороны пруда до них доносилось кряканье уток, а вдали, у леса, мычали коровы. Слуга вывел во двор двух лошадей вороной масти, привязал их к дверям конюшни, скребницей прошелся по ним, а затем накинул на спину каждой из них по седлу. Он вывел лошадей к подъезду господского дома, откуда вскоре появился хозяин поместья, одетый в кайзеровскую кавалерийскую форму и с железным крестом на мундире. Рядом с ним стоял лейтенант Хаммерштайн. Они поскакали в вечерних сумерках на Восток, ведя беседу о прошлых и сегодняшних войнах, о перспективах на урожай зерна и о цветущем клевере. Два часа такой езды прямиком — и они оказались бы у границы, которая как по линейке тянулась прямо через леса.

Годевинд решил часок вздремнуть. Прислонившись спиною к колодцу, смотрел он вслед облакам, плывущим в сторону границы, которую те могли пересекать, не спрашивая ни у кого разрешения на это.

Служанки принесли из господского дома корзинки со свежим хлебом, к нему полагалось масло и сваренные вкрутую яйца. Из кувшина они наливали смородиновый сок.

— Обычно наш хозяин ведет себя иначе, — говорили они. — Когда приходят солдаты, он проявляет щедрость.

Вальтер Пуш писал письмо своей Ильзе, изображая в красках трудности долгого пешего перехода, волдыри на ногах и застывшую в своей отсталости мазурскую глушь.

Роберт Розен в это время шел по парку. У забора, ограждавшего загон для лошадей, он остановился, чтобы поговорить с ними. По его предположению, в двадцати пяти километрах западнее этого места должен был находиться его родной Подванген.

Когда он вернулся на двор, то Годевинд встретил его словами: «Если ты заберешься на крышу амбара, то сможешь увидеть русскую границу». Но у обоих не было никакого желания карабкаться на крышу амбара. Они с гораздо большей охотой расположились у края колодца и стали смотреть на Восток, где постепенно тьма вступала в свои права. Не было никаких сигнальных огней, указывавших на очертание границы, а звезды, казалось, забыли о том, что им пора бы уже появиться на небе.

Ночью Роберта Розена вызвали к лейтенанту Хаммерштайну. Тот сидел на террасе вместе с хозяином имения, оба пили красное вино, которое в свете керосиновой лампы переливалось пурпурными красками. Они курили сигары.

— Насколько я слышал, Вы живете в этой местности, — начал лейтенант.

Ему пришлось рассказать о Подвангене, о крестьянском хозяйстве, где хорошо растет сахарная свекла, о своем отце, который получил отравление газами в Мировую войну и от последствий этого скончался пятнадцать лет назад.

Хозяин имения знал Подванген. С тамошним помещиком, господином фон Болькау, он даже находился в родстве, они время от времени встречались на охоте и на семейных праздниках.

— У тебя есть невеста в Подвангене? — спросил лейтенант.

Было достаточно темно, так что никто не смог различить, как покраснел Роберт Розен. Не умея лгать, он отрицательно ответил на этот вопрос.

Но и без невесты ему были дарованы тридцать шесть часов отпуска.

«Лучше всего будет, если ты сразу же отправишься в путь».

Хозяин имения вложил ему на прощание в руку черную сигару и поручил передать привет своему кузену.

Последнее, что слышал Роберт Розен, был голос лейтенанта.

— Будьте пунктуальны, — прокричал он. — Начиная с воскресенья, нам потребуется каждый солдат.

* * *

Он был счастливчиком. За двое суток до «Барбароссы» ему было разрешено попасть домой. Лишь на тридцать шесть часов, но кто из миллионов тех, кто уже расположился у границы, получил в подарок тридцать шесть часов отпуска?

У меня в саду тает снег, а у него началось лето. Ему тогда был 21 год и семь месяцев, и еще далеко было до того времени, когда он стал моим отцом.

Красным фломастером я помечаю его маршрут, но не на большой карте России, а на карте Восточной Пруссии, которую купила себе и прикрепила на стене рядом с Россией. Восточная Пруссия в границах 1937 года, читаю я. Тогда эта провинция была островком, сегодня и этот островок исчез.

Я бы охотно спросила его, действительно ли он не ведал о том, что им предстояло? Только ли фюрер придумал напасть на Россию, а миллионы солдат ничего об этом не знали? Солдат подчиняется молча, он не спрашивает, куда его поведут, он думает о своей невесте и полевой кухне. Возможно, Годевинд имел предчувствие на этот счет, а офицеры знали об этом, но молчали. Мой отец, которому был 21 год, не имел об этом никакого представления.

Вегенер утверждает, что развертывание войск было столь масштабным, что всем должно было быть понятно, что они направляются не на маневры или на летнюю прогулку. Три миллиона человек сгрудились у границы. В ночь летнего солнцестояния плотина прорвалась.

Прохожие, наблюдавшие все это на улицах, имели также свое мнение на этот счет. Что-то ощущается в воздухе, говорили они. Ужасное напряжение тяжким грузом висело над страной подобно мерцанию полуденной жары над покосом зерна, оно было, как гром во время грозы или как радуга. Возможно, жаркий воздух, паривший над землей, создавал кому-то миражи в образе луковок церквей Москвы и Ленинграда и в виде огней будущих пожаров.

Я следую за отцом, сопровождаю его в Подванген. Он будет мне показывать дорогу и рассказывать про деревню, где я родилась. Незадолго до полуночи мы пускаемся в путь. Говорят, что, когда на Востоке начинается лето, то приходит пора белых ночей. На это время темнота отступает.

Охваченные необычными мыслями и сопровождаемые шелестом деревьев, мы пускаемся в путь. Мой отец не хочет идти по шоссе, он следует напрямик через лес. Я держусь за его руку. Мы бредем по сухому песку, ветки деревьев трещат, на покрытых туманной дымкой лесных лужайках пасутся косули. Здесь у кайзера был охотничий замок. После него замок отошел к толстому главному имперскому охотоведу,[12] который выступил в мой день рождения со Спартанской речью. Постепенно я начинаю знакомиться с этими господами.

Ружейные выстрелы охотников — единственный шум, допустимый в этой местности. Но этой ночью, когда я иду домой с моим отцом, царит мертвая тишина, охота на всех зверей в эту ночь запрещена. Позднее будут говорить, что это было затишье перед бурей.

Отец отказывается петь песни.

— Лишь трусы поют по ночам в лесу, — говорит он. Мой отец не ведает страха. Он переносит меня через лужи, ведь я еще маленькая.

— Иди сюда, мой кузнечик, — говорит он.

На полянках он останавливается, смотрит на небо, чтобы побеседовать со звездами.

— Вон там находится Полярная звезда, — говорит он. А там, где видно мерцание, находится север. И в России, и в Сибири, и на море созвездие Большой медведицы, по форме напоминающее колесницу, всегда движется в направлении Полярной звезды. Я узнаю это от моего отца.

Через четыре часа мы останавливаемся у нашей деревни. Его сапоги стучат по булыжной мостовой, звук кажется необычно громким. Ни одна собака не лает, ни один петух не кукарекает. Перед трактиром стоят два военных автомобиля. Единственные гостевые комнаты, которые сдаются в Подвангене, заняты постояльцами. Они спят с открытыми окнами, так как уже лето. Никто не испытывает страха, ведь сейчас царит мир. Мой отец не произносит ни слова, он идет не спеша, но при этом, не останавливаясь ни на мгновение. Лишь перед школой, которая находится рядом с дорогой и выглядит осиротевшей, как будто уже наступили каникулы, он сбавляет шаг и рассказывает мне о начальном учебном заведении, где имеется всего лишь один класс. Там работает лишь один учитель по фамилии Коссак, у которого он научился читать и писать, однако самое главное, что он выучился хорошо считать.

«Сегодня ты был бы агрономом», — мелькает у меня мысль. А тогда мальчишки еще в четырнадцать лет стремились убежать из школы, чтобы начать работать на селе. Затем пришло время школы войны.

На озере царит оживленная пора. Утки крякают, рыбы выпрыгивают из воды, лишь цапли стоят неподвижно в мелкой воде, похожие на штакетник. Отец показывает мне места, где гнездятся лебеди, и разъясняет смысл игры птиц-поганок, которые внезапно исчезают в воде, а затем выныривают через несколько десятков метров.

— Это дом Розенов, — говорит он и несет на руках меня, маленького кузнечика, оставшуюся сотню шагов. Перед входной дверью он опускает меня на землю. Осторожно отодвигает засов, чтобы никого не беспокоить, так как все еще спят. Он прикладывает палец к губам, показывая, что надо молчать. Затем он входит. Меня он оставляет перед дверью. Я все жду и жду, но мой отец так больше и не показывается.

В начале месяца мы были удостоены чести лицезреть Великого императора. Он скакал на белом коне в окружении генералов и смотрел отрешенно вдаль. Даже, когда ребятишки махали ему и по команде своего учителя кричали «Виват», его мрачное лицо не меняло выражения. Так он и продолжал скакать, не обращая внимания на деревню и ее обитателей.

Школьная хроника Подвангена, июнь 1812 года

Так всегда бывает у солдат: они короли, когда приезжают домой. Сестра Дорхен сняла с него сапоги, принесла ему теплые шлепанцы и тут же принялась очищать его обувь от пыли. Дедушка Вильгельм пришел с бутылкой, матушка Берта накрыла на стол. Но еще, прежде чем они уселись за него, произошло нечто из ряда вон выходящее: тот, кто пришел домой на побывку, заснул в половине седьмого утра, сидя в кресле. Поэтому первые пять часов его отпуска прошли во сне. Но когда он проснулся, то нашел стол празднично украшенным. Его мать подала тефтели и картофельные оладьи, на десерт Дорхен принесла целую миску холодного хлебного супа, в котором, как головастики, плавали сладкие изюминки. Они просидели за обеденным столом несколько часов, как будто это был большой праздник, вроде свадьбы. Маленького француза также пригласили за накрытый стол. Герхард разъяснил пленному, что его брат покорил Францию.

— Разве сейчас воюют? — спросила мать, оторвавшись от хлебного супа.

— Ах, что ты себе вечно воображаешь, война давно уже идет!

Герхард стал рассказывать о том, что многие солдаты пешком отправились в Индию, туда, где растет перец. Об этом сообщил командир взвода на занятии их молодежной нацистской организации.

Мужчинам был подан крепкий шнапс, женщины довольствовались смородиновой наливкой, приготовленной в прошлом году. В 1940 году было урожайное лето для выделки вина, впрочем, так бывало каждый год. И далее должны быть хорошие года, а значит, и праздники будут всегда с вином.

— Пока нам всего хватает, — утешила всех мать.

Дедушка Вильгельм отвел отпускника в сторону, чтобы сказать ему, что русские по своей натуре добродушные люди. Они становятся дикими, лишь когда напиваются водки.

— Гитлеру не следует обольщаться тем, что ему придется иметь дело с трусами, которые при первом же выстреле разбегутся как зайцы. Они будут сидеть в своих тесных берлогах до тех пор, пока в них теплится жизнь.

— Что ты, дед, все плетешь, — попыталась образумить его матушка Берта. — Фюрер не будет устраивать войну с Россией, русские нам ничего плохого не сделали, фюрер хочет лишь индийского перца.

Затем на стол были поданы кисло-сладкие ломтики тыквы. После этого был компот из груш с дерева, что стояло перед входом во двор и в 1940 году дало хороший урожай. Роберт Розен угостил дедушку Вильгельма сигарой.

— Ну, если наши солдаты снабжаются такими чудесными сигарами, тогда мне ничего не страшно! — воскликнул старик.

Роберт поинтересовался, где находится дом Кристофа. Тот поведал о старинном городе под названием Реймс и знаменитом соборе, который он мог видеть из дома своих родителей. Возможно, Роберт Розен тоже видел его, но уверенности в этом у него не было. Франция вся была в соборах.

Они пожимали друг другу руки, и каждый думал: до чего же странно все-таки устроена жизнь. Год назад они воевали друг против друга. Одного судьба забросила батрачить на восточно-прусский крестьянский двор, другой, которому этот двор принадлежал и который праздновал победу у собора в Реймсе, шагал теперь по лесам в предвкушении новой войны или индийского перца.

— Вот так мир и стоит на голове, — пробормотала мать.

— Наш Наполеон тоже пытался справиться с Россией, — заметил Кристоф. — В школе мы проходили, что он начал свой поход через Мемель 24 июня 1812 года.

— Скоро вновь будет 24 июня, — сказал дедушка Вильгельм.

Некоторое время они думали об этой приближающейся дате, собственно говоря, это ведь самое прекрасное время в году, когда начинается настоящее лето.

— Да, если бы Гинденбург был еще жив, то все могло бы благополучно разрешиться, — пробурчал дедушка Вильгельм. — Но он уже семь лет как лежит в Танненберге.

После еды Роберт Розен хотел оседлать свою лошадь, чтобы поскакать по полям.

— Полтора месяца назад лошадей призвали на военную службу, — сказал Герхард. — Так вот, они взяли и твоего Воронка.

— Да, солдаты всегда берут все лучшее, — сказала мать.

— Возможно, ты его где-нибудь повстречаешь, — высказал мысль Герхард. — Но он слишком хорош, чтобы таскать пушки. На нем определенно должен скакать какой-нибудь офицер.

Роберт Розен пешком отправился по деревне, передал в особняке помещика привет от кузена, находящегося сейчас у самой границы, и в качестве поощрения получил бутылку красного вина на обратный путь.

— Вы с этим справитесь, — заявил владелец имения и похлопал его по плечу. Казалось, ему было известно, что им предстояло делать.

В школьном саду он встретил учителя Коссака, который с 1905 по 1937 годы драл подвангенских парней за уши, а девчонок дергал за косы, а теперь занимался лишь своими пчелиными ульями. Они беседовали, стоя по разные стороны забора. Коссак рассказывал, что он только что получил от своих бывших учеников полевые письма из Норвегии, с Атлантического Вала и даже из Африки. О войне они много не говорили, Коссак не расспрашивал о подвигах и прочих доблестных делах. Он рассказывал о своих пчелах, которые радовались липовому цвету.

В школе, в коричневых шкафах, сделанных из ясеня, лежали толстые книги, озаглавленные словом «Хроника». По долгу службы все учителя обязаны были заносить туда не только события, происходившие в школе, но и то, что случалось в деревне. Заглавный лист первой книги имел дату «1 ноября 1806 года» и упоминал о только что полученном сообщении, касавшемся неудачного сражения под Йеной и Ауэрштедтом.

— Поскольку молодые девушки, которые преподают сейчас в Подвангене, не удосуживаются вносить в хронику новые записи, то я сам продолжаю это делать, хотя давно уже нахожусь на пенсии, — рассказывал Коссак.

Это дается ему с трудом, так как новое время полно странностей и записи становятся все длиннее. Во времена казаков в 1914 году ему удалось сберечь тома хроники, которые те собирались бросить в свой походный костер. Вообще, он охотно читает записи, касающиеся Мировой войны, и его все чаще охватывает мысль, что история может повториться. Но интереснее всего для него читать записи на первых страницах, когда небезызвестный Наполеон проносился со своими войсками по Восточной Пруссии.

На прощание он попросил Роберта Розена писать ему. Ему приятно получать письма от своих учеников, и он старается отвечать на каждое из них. Пока еще никто из тех, с кем Коссак ведет переписку, не погиб.

К вечеру он вернулся домой. У двора Розенов он встретил девушку, проживающую по соседству. Эрика сидела перед ним за школьной партой, ее косы то и дело дергались, попадая в его книги и тетради. Сейчас она чуть было не склонилась перед ним в поклоне, так как он носил форму серого цвета, перед которой следовало преклоняться.

— Тебя давно не было видно, — сказала она смущенно.

— Да, цыганская жизнь, веселая, — ответил он и засмеялся.

Она рассказала о том, что ей вскоре предстоит идти в сельскохозяйственную школу в Алленштайн, чтобы научиться готовить еду и вести домашнее хозяйство.

— Знаешь, собственно говоря, я часто вспоминаю тебя, — сказал он и улыбнулся ей. — Всякий раз, когда мы поем на марше песню об Эрике, я думаю о тебе.

Тут она покраснела и побежала к своему дому.

Когда летнее солнце достигло зенита, мы переправились через реку, за которой должна была находиться страна русских царей. Нас объял ужас при виде убогих деревень и простолюдинов, и все мы задавались вопросом, какой толк завоевывать такую нищую страну и проливать за это столь драгоценную кровь?

Дневник вестфальца, июнь 1812 года

Ранним утром он прибыл домой, а теперь также спозаранку отправлялся в обратный путь. Мать гремела посудой на кухне, делала ему бутерброды, заворачивала оставшиеся с ужина пироги. Бутылка красного вина от господина фон Болькау также отправлялась в дорогу.

— Я пойду по лесу как Красная Шапочка с пирогами и вином, — сказал он.

— Смотри только, чтобы тебя не съел волк, — ответила мать.

Тут он увидел, что глаза ее были полны слез. Прежде чем пуститься в путь, он поднялся по лестнице, чтобы бросить еще раз взгляд на свою комнату и удостовериться, не забыл ли он чего-нибудь. На стенах висели его любимые картинки: толстощекий ангел-хранитель и лошади, вытянувшиеся на скаку. Зеркало было заляпано темными пятнами. Существует поверье, что зеркальная поверхность тускнеет, когда на нее долго не смотрят. Суеверные люди на Мазурах полагали также, что если разбивается зеркало, то умирающие люди испускают душу, и оно запотевает от последнего дыхания человека, уходящего в мир иной.

— Когда идешь на войну, то нужно, по крайней мере, побриться, — подумал он и бритвой, оставшейся ему от отца, начал соскребать скудную поросль на лице. Настоящей бороды у него еще не было, что дало повод дедушке Вильгельму изречь следующую мысль: «Безбородый юнец не дорос еще до связей с женщинами, не пристало ему также и воевать».

На подоконнике пылилась губная гармошка. Он дунул в нее и был поражен звуком, который издал инструмент. Он засунул ее в китель, чтобы бороться таким образом со скукой, самым большим врагом солдата.

— Будь осмотрительнее, парень, ты обязан остаться в живых, — сказал дедушка Вильгельм. — Кроме дома Розенов у нас ничего больше нет, и он должен отойти к тебе.

Он уходил в субботу. На следующий день начиналось лето. Прощаясь, они стояли у входной двери и выглядели немного опечаленными, как потом рассказывала матушка Берта. Во всяком случае, никто не произнес ни слова и даже не улыбнулся. В соседнем доме открылась дверь. Мать Эрики что-то прокричала ему, чего он не понял, но определенно это было что-то хорошее. Он удивился тому, что гладиолусы, которые росли у ограды сада, начали распускаться так рано. Девушку, чье имя солдаты называли в своих песнях на марше, он не увидел, лишь заметил, как шевельнулась занавеска за окном.

В этот раз он шел не через леса, а по шоссе в надежде встретить повозку или машину, которые могли бы его подобрать. Но широкая дорога будто вымерла. За последние недели и месяцы она столько всякого пережила, что могла теперь и отдохнуть. Небольшой городок, к которому он через некоторое время вышел, только просыпался. Он прошел мимо церкви, в которой его крестили, и где состоялась его конфирмация. Следующим этапом было бы венчание, а позже, много позже, и похороны. Он казался себе солдатом, отставшим от огромной армии, которая разбила лагерь в лесах у самой границы. Редкие прохожие, которых он встречал, смотрели ему вслед, как будто хотели сказать: «Поторопись, иначе опоздаешь!».

В полдень он искупался в одном из озер и съел пирог, который дали ему в дорогу. Лежа в траве, он вдруг вспомнил, как шевельнулась занавеска и показались рыжеватые волосы. Он представил себе, что они вместе лежат в высокой траве у озера, а на следующий день наступает лето.

Последние километры ему посчастливилось проехать на военном грузовике. Свернув с шоссе, он зашагал по песчаным дорогам, следуя за указателями и, в конце концов, добрался до поместья, где солдаты отдыхали в ожидании предстоящих событий.

Некоторых из них он встретил за ловлей рыбы в деревенском пруду. Вальтер Пуш писал письмо. Гейнц Годевинд исчез, он просто ушел в лес, чтобы побыть одному. Когда Роберт Розен доложил фельдфебелю Раймерсу о прибытии, тот заметил: «Выспись хорошенько, скоро нам предстоят дела».

Вечер на краю земли. Кто-то сказал, что никогда еще не видел такого кроваво-красного захода солнца. Казалось, оно заполнило все небо: уходило за горизонт не только на западе, но и на севере. Позднее окажется, что оно закатится и на востоке. Птицы спешили к раскаленному шару, как будто больше никогда не хотели возвращаться после своего перелета. Завтра воскресенье, завтра начинается лето, теплое, плодородное лето, время, когда все созревает.

Когда Годевинд вернулся, они выпили без лишних слов бутылку красного вина. На террасе господского дома пили тоже.

Еще засветло они загасили все огни. Так было приказано: в эту ночь ни один лучик света не должен был выдавать их присутствия. На холмах не горели даже Иоаннитовые огни.[13]