Помоги проекту - поделись книгой:
Например, группа подростков несколько месяцев (а бывает и лет) бесчинствует в районе: грабят, избивают, воруют, совершают изнасилования… Потерпевшие не заявляют о случившемся, полученная органами внутренних дел информация не находит процессуального подтверждения. Но на очередной краже преступники попались с поличным и осуждены за одно или два преступления. И хотя на самом деле они совершили 50 краж, 20 грабежей и разбоев и представляют повышенную общественную опасность, при желании можно посчитать их невинными, случайно оступившимися овечками. Но откуда берется такое желание? Чаще всего оно вытекает из некомпетентности.
Несовершеннолетние — это наиболее жестокая категория преступников. Их преступления, как правило, страшные, кровавые, циничные. Даже рецидивисты в своих «малявах» на волю пишут из колоний: «Малолетки творят беспредел, не соблюдают наших законов». Бывалые бандиты их боятся!
Получается, что именно к опасным преступникам мы проявляем гуманность! Так что проблема вовсе не в том, что сурово наказывают невинных, а в том, что безнаказанными остаются виновные. Подростки воспринимают это как поощрение и творят все, что хотят. В 2003 году вышло очередное послабление для этого контингента. В результате за два года преступность среди несовершеннолетних возросла на 20 %, обостряются ее качественные характеристики: жестокость, вооруженность, групповой характер. С каждым годом все больше преступлений совершают малолетки — не достигшие 14-летнего возраста, с которого наступает уголовная ответственность. Я давно предлагал ввести уголовную ответственность за тяжкие преступления с 12 лет и поднять срок соответственно совершенному преступлению. Сейчас это весьма актуально.
Я не против ювенального суда, если он будет настоящим. Если 15-летнего убийцу по решению ювенального суда будут судить как взрослого. Потому что, когда речь идет о наказании преступника, мы должны ориентироваться не на него самого, не на его родственников, не на перевернутые с ног на голову представления о «гуманности», а только на потерпевшего, его близких, других законопослушных граждан, которые могут стать жертвами в любой момент. И не надо оглядываться на Европу. Там другой уровень жизни, другой менталитет, другие традиции, да и преступность совсем другая. Зачем же мы пытаемся делать то, что делают они, если еще не доросли до этого? Преступность растет, а мы ослабляем борьбу с ней. Выйдите вечерком, походите по улице и все поймете. Говорят, ювенальная юстиция избавляет от рецидивов? Не знаю, откуда такие данные. Ведь чтобы отследить такую тенденцию, нужно лет пять-семь! Скорее всего, выдают желаемое за действительное, чтобы «оправдать» сомнительное новшество.
Я не разделяю радужных надежд на то, что в ближайшем будущем уровень подростковой преступности снизится. К этому нет никаких объективных предпосылок. Помню, когда я был маленьким, у нас во дворе жил рецидивист дядя Ваня, который нигде не работал и периодически попадал в тюрьму. Никому не приходило в голову брать с него пример. А сейчас подросток смотрит, что его отец работает целый день и едва концы с концами сводит. А Вася-бандит имеет дом и машину. К кому он потянется?
Телевидение учит пить пиво, внушает, что «твой мобильник должен звучать прикольно», пропагандирует доступный секс. Но где взять деньги на все это? Вот пацаны и отбирают мобильники у сверстников, грабят прохожих в темном переулке. Прикольно? По-моему, нет!
Лекарство против лжи
«…Дуря прижали к высокой спинке, специальными ремнями прикрутили руки к подлокотникам, разрезали левый рукав и наложили резиновый жгут повыше локтя. Капитан откуда-то извлек шприц, набрал из темной ампулы густую розоватую жидкость и умело вколол в вену
— Посмотрим, что у тебя на уме, — сказал он, включая диктофон».
«— Ладно, пойдем в службу персонала. Заполнишь анкету, напишешь биографию, а завтра с шефом решим. Кстати, тебе придется пройти проверку на полиграфе. Знаешь, что это такое?
— Конечно. Детектор лжи. Сколько раз в кино показывали.
…Психолог службы безопасности банка использовал американскую машину „МАХ-500“.
— Раз и два, — черные защелки впились в безымянный и указательный пальцы левой руки. Детектор Дарроу измеряет кровенаполнение и частоту пульса, — Не беспокоит? Очень хорошо».
«…Потом его что-то ужалило в руку. Евсеев дернулся и пришел в себя. Седой выпрямился, в руках у него был узенький шприц, тонкая иголка с рубиновой капелькой на конце ярко блеснула в свете настольной лампы.
Перехватило дыхание: на обонятельные рецепторы обрушилась лавина запахов… Все чувства многократно обострились, комната вдруг деформировалась и изменила размеры…»
О «нетрадиционных методах допроса» — применении полиграфа или «сыворотки правды» для получения достоверных показаний — удается прочесть очень редко. Но в милицейских романах и триллерах Данила Корецкого герои нередко прибегают к подобным методам и именно с их помощью побеждают зло.
—
— Надо сказать, что отечественная уголовно-процессуальная наука последовательно отвергала все научно-технические средства в расследовании преступлений: фотосъемку, звукозапись, киносъемку, видеосъемку и т. д. Аргументировалось это очень гуманными соображениями: заботой о правах подозреваемого и обвиняемого, защитой его от возможных фальсификаций со стороны следствия. Но каждому ясно, что вовсе не фотоаппаратами «шили» липовые дела органы НКВД, загоняя в лагеря и «Могилевскую губернию» миллионы безвинных сограждан, и не видеосъемка виновата в карательной психиатрии для диссидентов семидесятых годов. Совершенно очевидно, что лучшая защита граждан от произвола властей — это демократические институты государства, правоохранительные традиции, честность и независимость служителей закона. И мощное научно-техническое обеспечение следствия и судопроизводства.
Сейчас все то, что решительно отрицалось, стало рутинно-привычным: редкое уголовное дело обходится без фотографий и приложенных видео— и аудиокассет. С трудом пробивает себе дорогу запись телефонных разговоров. Но прогресс не стоит на месте, и у ворот уже стучится полиграф. А необходимость его применения сейчас гораздо острее, чем несколько лет назад.
—
— Да потому, что изменилась качественная характеристика преступности. В былые времена расстреливали за хищение десяти тысяч рублей — тогда столько стоила отечественная «Волга». Я как-то расследовал дело о взятках. Обвиняемый получил двенадцать лет с конфискацией имущества за тысячу рублей и две норковые шкурки на воротник! Разве можно было предположить нынешний размах хищений и коррупции? А теперь вопрос на сообразительность: реально ли отдать под суд человека, личное состояние которого превышает бюджет правоохранительного ведомства?
—
— Вот, он и не убегает, не прячется, чувствует себя хозяином положения. Ведь коррумпированная система опирается на силовой фундамент вооруженной организованной преступности, поэтому желающих идти в свидетели нет. Да им особо и не верят — принцип презумпции невиновности доведен до абсурда! В таких условиях самый верный свидетель обвинения — сам преступник!
Только его надо хорошо спросить… Не для того, чтобы записать глумливый ответ, а для того, чтобы узнать правду. Вот тут и может пригодиться полиграф! Правильно составленная программа допроса позволяет не только установить: виновен — невиновен, но и получить производные доказательства. Адреса, места сокрытия орудий преступления, счета в банках. Кстати, это позволит полностью ликвидировать так называемые «заказные убийства».
—
— Очень простым. В таких преступлениях всегда прослеживается заинтересованное лицо, которому выгодна эта смерть. Сейчас у него ничего и не спрашивают — ищут киллера. А если посадить предполагаемого заказчика под полиграф и спросить? При положительных результатах с соблюдением гарантий прав и свобод личности, то есть с санкции прокурора или суда, ввести подозреваемому «сыворотку правды»? Также с соблюдением гарантий защиты здоровья — при участии квалифицированных врачей. Один-единственный прецедент, и никто не рискнет размещать «заказ» на убийство!
Конечно, это предложение вызовет бешеную волну противодействия с самыми убедительными доводами, сводящимися опять же к защите прав и свобод законопослушного гражданина. Но законопослушному-то чего бояться? Подобное противодействие вольно или невольно направлено на защиту тех, других.
— Конечно, это утопия. Компенсационный механизм, попытка достигнуть справедливости хотя бы на страницах книг. К детектору лжи и «сыворотке правды» нужны в придачу роботы-полицейские или марсиане. Или сильная и честная власть, которая искренне хочет навести порядок. Но тогда можно управиться и традиционными методами. Хотя и полиграф, и сыворотку я бы не списывал со счетов. Пусть хранятся в арсенале. На особый случай…
—
— Ну почему же? В романе «Пешка в большой игре» описано частное охранно-сыскное агентство «Инсек». Знающие люди без труда узнают в нем московскую фирму «Инэкс». А хорошо знающие определят в директоре — отставном подполковнике милиции Аркадии Александровиче Лейтине — моего давнего товарища и земляка Александра Аркадьевича Мейтина, с которым мы почти одновременно начинали следственную службу в Кировском районе Ростова-на-Дону. Конечно, он послужил только прототипом — в реальной жизни Александр Аркадьевич примерный семьянин. Но работа агентства описана, думаю, достаточно правдоподобно. Рассказано и об Академии «Инэкс», а за кадром осталось производство полиграфов на уровне мировых стандартов и подготовка операторов для их использования. Я думаю, что настанет время, когда эта работа будет развернута более широко: рано или поздно полиграфы будут востребованы следствием и судом. Потому что обществу необходимо лекарство против лжи.
Не расстрел, а решительная борьба с бандитизмом[5]
Трудно представить, что братва из славного города Грязи оплатила материал, подобно богатому, но не слишком взыскательному заказчику, неимоверно скучной рубрики «Бизнес-пресс». Но «заказуха» видна во всем: в терминологии, в акцентах, в явно выраженной симпатии к «зверски убитым безвинным», в демонстративном противопоставлении своей позиции прямо противоположному мнению сотен читателей, которые даже из совершенно тенденциозной статьи сделали правильные выводы.
Ведь невозможно исказить истину: четверо бандитов из терроризирующей райцентр организованной преступной группировки средь бела дня напали на девушек с целью их изнасилования. Несущий службу сотрудник милиции не побоялся выполнить свой служебный и моральный долг и пресек преступление.
Негодяи плевать хотели и на закон, и на милицию! На прапорщика посыпались тяжкие оскорбления, угрозы, члены ОПГ напали и на него с целью убийства и завладения табельным оружием. Тогда Мол очков применил это самое оружие, которое именно для того ему и выдано, чтобы бандиты не могли цинично бесчинствовать на улицах.
В нормальной стране (либо при наличии квалифицированного адвоката) безукоризненно характеризующийся милиционер был бы оправдан, как действующий в состоянии необходимой обороны либо аффекта. В крайнем случае, получил бы минимальное наказание за превышение пределов самообороны, либо за действия, совершенные в состоянии сильного душевного волнения, вызванного неправомерными действиями со стороны потерпевших. Именно так «наказали» бы бандитов, если бы они убили Молочкова. Да и если бы кто-то из них убил четырех милиционеров — тоже нашли бы смягчающие обстоятельства, психическое расстройство, или не хватило бы доказательств, или сам подозреваемый бесследно бы исчез.
У профессионалов есть правило: не выносить суждения об уголовном деле, не читая самого дела. Я это правило нарушил и предложил свою трактовку происшествия. Могут сказать: мент заступается за мента. Но ведь так и должно быть: бандиты-то друг за друга горой стоят! И нескольких адвокатов наймут, и со свидетелями «поработают», и с судьей. А тут влупили на полную катушку — и все вроде по закону. Только если знающие местные реалии жители Грязей, да и читатели, не слишком любящие милицию, отстаивают правоту Молочкова, значит, приговор не отвечает принципу справедливости! А следовательно, и законности.
Несколько лет назад в поезде «Новороссийск — Томск» ехавшие в командировку сержанты милиции подверглись нападению сотрудников вагона-ресторана. Одному из них были причинены опасные для жизни тяжкие телесные повреждения, его напарник Т. открыл огонь. В результате шеф-повар М. был убит, кухонный рабочий Л. тяжело ранен. На свою беду сержанты, как и их противники, были нетрезвыми. Их мгновенно уволили из органов, водворили в камеры, стрелявший просидел под стражей больше года. Жена в другом городе, денег на адвоката нет, отцы-командиры, обвешанные взысканиями, про источник своих неприятностей мгновенно забыли. А Т. не складывал руки, боролся: писал жалобы, ходатайства, додумался до служебно-уставной экспертизы — вещи редкой и в уголовных делах практически не встречающейся.
Мне довелось эту экспертизу провести. Вывод был таков: лишение жизни М. правомерно, при ранении Л. допущено превышение пределов необходимой обороны. Суд с этим согласился, и Т. был освобожден из-под стражи прямо в зале заседаний, хотя прокурор просил для него 12 лет лишения свободы. Кто знает — не догадайся Т. ходатайствовать об экспертизе, может, еще «мотал бы срок».
Уверен, что в деле Молочкова такой экспертизы не было. Скорей всего и психиатрическая экспертиза производилась амбулаторно, без глубоких исследований, возможных лишь в условиях стационара института им. Сербского. И уж конечно, не проводилась психологическая экспертиза, позволяющая резко снижать наказания кровавым сексуальным маньякам. Дело Молочкова стало уроком и для него самого, и для бандитов, и для милиционеров, и для жителей Грязей. «Комсомолка» этот урок растиражировала на всю Россию.
И не впервой: недавно газета бичевала милицейского генерала, не позволившего себя убить двум задержанным с поличным несовершеннолетним ворам. Специалисты знают: несовершеннолетние зачастую опасней взрослых. И если бы 62-летний генерал не применил оружие, он сам бы оказался жертвой. Создается впечатление, что журналистам это понравилось бы больше. Рядом с плачем по «расстрелянным мальчикам» совершенно без эмоций сообщается об убийстве в Краснодаре начальника уголовного розыска. Дескать, убили — и убили.
Об участковом Лифаре написали снисходительней: ведь ему прострелили кишечник в пяти местах. И только потом он застрелил бандита. А если б Лифарь опередил преступника, можно было бы вновь сообщить о зверском расстреле!
Пресса любит называть себя зеркалом текущей жизни, только кривое какое-то получается зеркало. Правда, и рожи кругом кривые — на кого пенять, не поймешь. Но отражение получается специфическое. В нем каждый видит то, что хочет. Что вокруг нас — милицейская диктатура или криминальный беспредел?
В России ежегодно гибнет около четырехсот сотрудников милиции, еще больше становятся инвалидами. Это в два-три раза больше, чем в страшных «стреляющих Штатах». А в Великобритании полицейские вообще гибнут не каждый год. Каждый такой случай — это исключительное событие! Так кого и от кого надо защищать?
Несколько лет назад я провел анкетный опрос двухсот семнадцати офицеров милиции. 33 %, попадая в ситуации, допускающие применение оружия, обходились без этого, заменяя пистолет «мужеством и героизмом» и получая ранения. Лишь 11 % считали себя надежно защищенными при исполнении служебных обязанностей. Только 36 % полагали, что милиция контролирует криминогенную обстановку в их районе. С тех пор цифры наверняка изменились и, надо признать, не в лучшую сторону. Во всяком случае сегодня 96 % опрошенных граждан считают, что закон защищает преступника в большей степени, чем законопослушного человека. И 52 % осужденных преступников придерживаются такого же мнения.
Так на чью же мельницу льет воду урок дела Молочкова?
Применять оружие — не такое веселое дело, как кому-то кажется. Это стресс, психологический шок для сотрудника. Ему положены отпуск и психологическая реабилитация. А получает он новый стресс от служебного и прокурорского расследования, угрозы дружков и родственников пострадавшего и вполне реальную возможность самому оказаться на нарах или стать жертвой мести. Подумайте: зачем ему это надо? Не стрелять гораздо проще, чем стрелять. Обходить острые ситуации гораздо безопасней, чем в них ввязываться. Милиционеры это прекрасно понимают, но наиболее решительные действуют наперекор здравому смыслу и собственной выгоде.
Но, усвоив урок Молочкова, еще несколько десятков (а может, и сотен) махнут рукой: «Да гори оно все огнем! За сто долларов в месяц? Лучше в стороне, чем в бороне». Неужели в этом и состоит смысл журналистских акцентов? Но ведь вы тоже ходите по улицам, вас могут затащить в машину или втолкнуть в подъезд, и тогда вы будете горько жалеть, что рядом нет Молочкова! Или такого, как Мол очков. Или такого, кто не читал ваших публикаций. Согласитесь — это неправильно, когда может возникнуть ситуация, заставляющая пожалеть о направленности собственных «уроков». От нее нужно застраховаться.
И для начала обратиться к Председателю Верховного Суда России с просьбой истребовать дело Молочкова для изучения и возможного опротестования приговора. Я первый подписываюсь под этим обращением, как и все читатели, не разделившие вашу позицию.
Раздел 2 Пряник кнута не заменит
Борьба с преступностью: проблемы и перспективы
Основой успешного функционирования всех разумных существ, живых организмов и самоуправляемых систем является адекватное реагирование на внешние условия. Ребенок щурится на солнце, женщина, ожегшись об утюг, отдергивает руку. Пингвин, если верить классику, почуяв бурю, прячется в утесах. Общество, столкнувшись с угрозой для себя, предпринимает меры к тому, чтобы ее нейтрализовать. Адекватное поведение — условие выживания вида, показатель сообразительности индивида и разумности социума. Иванушка-дурачок, скорбящий на свадьбе и веселящийся на похоронах, обоснованно получал порцию тумаков на каждом мероприятии.
Между тем, если сопоставить тенденции и качественные характеристики современной преступности с мерами, направленными на борьбу с ней, то можно предположить, что последнее десятилетие уголовную политику совершенно безнаказанно определяет тот самый незадачливый сказочный персонаж. Законы разрабатываются келейно, без привлечения видных ученых-юристов и даже с прямым игнорированием как их мнения, так и мнения юридической общественности. В результате мы имеем то, что имеем. А именно…
В год зарождения историко-социального феномена, именуемого «перестройкой», — в 1985 году в СССР было совершено 18 718 убийств. Адекватной реакцией государства стал расстрел 770 преступников. В 2005 году совершено более 30 тысяч убийств, прочно обосновались в жизни и статистике неизвестные ранее широкомасштабные террористические акты. Какова же ответная реакция на беспрецедентный рост особо опасных посягательств, в числе которых взрывы жилых домов, расстрелы и сожжения десятков ответственных должностных лиц органов власти, управления, правоохраны, публичных политиков, депутатов и журналистов, захват театрального центра в самом сердце России, взрывы в столичном метро, подрывы самолетов, беспрецедентное по чудовищности массовое убийство детей в бесланской школе? Если считать такой реакцией фактическую отмену юридически существующего института смертной казни, то она противоречит не только всякому представлению об адекватности, но и элементарному здравому смыслу!
Невнятные объяснения про либерализацию и требования Совета Европы никого не убеждают. Несмотря на это, «правозащитниками» всех мастей внедряется в общественное сознание мысль о наступлении государства на права и свободы граждан и о необходимости дальнейшего ограничения применения любых принудительных мер. При этом совершенно необоснованно делаются ссылки на правоприменительную практику зарубежных стран. Не знающие истинного положения дел представители общественности, сотрудники СМИ, либеральная интеллигенция в штыки встречают любые предложения по ужесточению законодательства и правоприменительной практики.
Анализ подлинного состояния борьбы с преступностью показывает, что механизм уголовной юстиции работает по «принципу воронки». В 2001 году в правоохранительные органы поступило 3 868 370 жалоб, заявлений и сообщений о преступлениях, из них зарегистрировано 2 968 255 преступлений (76,7 %), выявлено 1 644 242 совершивших их лиц (55,4 %), из которых осуждено 1 233 669 (75 %). Сопоставляя исходную и конечную цифры, можно констатировать, что к ответственности привлечено только 31,9 % преступников, или каждый третий, при условии, что все преступления совершались в одиночку. Если учесть, что заявления поступают далеко не обо всех совершенных преступлениях, далеко не все они регистрируются, к тому же определенная их часть носит групповой характер, то можно прийти к выводу, что 60–80 % преступников вообще остаются безнаказанными. В 2005 году картина не изменилась: совершено 3 554 738 преступлений, выявлено 1 297 123 (36,5 %) преступников, остальные ушли от наказания.
Но даже когда избежать ответственности не удается, она гораздо мягче, чем за аналогичные преступления в развитых странах. Например, за убийство характерно применение смертной казни (в некоторых штатах США), пожизненного заключения, двадцати или тридцати лет лишения свободы (США, Франция). У нас же средний срок лишения свободы за убийство по ст. 105 ч. 1 УК РФ составляет 8,4 года (при санкции от шести до пятнадцати лет), а по ст. 105 ч. 2 — 11,5 лет (при санкции от восьми лет до пожизненного лишения свободы).
Развитые, демократические и либеральные зарубежные страны весьма жестко относятся к разбойникам, грабителям, ворам. Например, ст. 123.3 Уголовного кодекса Австралии предусматривает, что совершение грабежа лицом, «имеющим при себе оружие с целью нападения», наказывается лишением свободы на срок 20 лет, в то время как статья 162 отечественного УК за разбой с применением оружия предусматривала от семи до двенадцати лет, причем гуманные суды придерживаются нижнего предела наказания.
После изменений, внесенных в Уголовный кодекс 8 декабря 2003 года, санкция снижена еще больше и составляет от пяти до десяти лет лишения свободы. Гуманные законодатели позаботились и о ворах, и о грабителях: наказания смягчены, предыдущие преступления и судимости перестали учитываться как отягчающие обстоятельства, смягчено понятие рецидива. Злостное хулиганство, которое каралось пятью годами лишения свободы, превратилось в административный проступок, за который в самом худшем случае можно получить пятнадцать суток. Перестало наказываться незаконное ношение холодного, газового и метательного оружия. Даже огнестрельное гладкоствольное оружие можно носить и хранить безнаказанно! А в эту категорию попадают не только бандитские обрезы и самодельные пистолеты, но и минометы, гранатометы, даже некоторые виды пушек! Как можно объяснить такое с позиций здравого смысла? И какое отношение все это имеет к гуманизации закона? Через полгода положение поправили, хотя охотничьи ружья по-прежнему можно хранить и носить, не опасаясь уголовной ответственности!
Даже если преступник оказался в изоляции, то, как правило, ненадолго. Снижение фактического срока отбытия наказания, необходимого для условно-досрочного освобождения, широкое применение амнистий и помилований открывают возможности для быстрого возвращения на свободу. В 2000 году, например, было помиловано 12 843 осужденных, из которых более 76 % отбывали наказание за тяжкие и особо тяжкие преступления. В их числе 2689 убийц, 2188 причинителей тяжкого вреда здоровью, 1834 разбойника, 18 похитителей людей и 14 бандитов![6]
Наша юридическая машина работает вхолостую, напрасно тратятся материальные и человеческие ресурсы. Но было бы слишком примитивно объяснить все «плохими законами», хотя именно так и привыкли поступать ответственные (и не очень) должностные лица. Ведь законы есть производное от политической воли государства. И если государство заинтересовано в каком-то законе, то он будет разработан, принят и исполнен! А если почти двадцать лет сетовать на отсутствие Закона о борьбе с организованной преступностью, при этом отклоняя подготовленные проекты, то вывод столь же прост, сколь и однозначен: этот закон никому не нужен!
Еще одно новшество последнего времени — Уголовно-процессуальный кодекс. Обстановка, в которой он принимался, комментарии вокруг него и, наконец, содержание могут создать впечатление, что в России нет разгула преступности и бессилия перед ней уголовной юстиции, не жируют бандиты и не запуганы до предела честные граждане вкупе с работниками правоохранительной системы. Напротив, свирепствуют карательные органы и метут подчистую ни в чем не повинных людей. Именно поэтому следователь теперь лишен права возбудить уголовное дело без согласия прокурора. Но любой гражданин, обращавшийся в милицию, знает, что и в былые времена там вовсе не спешили возбуждать уголовные дела, а действовали с точностью до наоборот. Укрывательство преступлений и незаконные отказы в возбуждении уголовных дел — вот бич органов внутренних дел, с которым безуспешно борются многие поколения министров. И при таких обстоятельствах адекватным было бы прямо противоположное новшество: отказывать в возбуждении уголовных дел допускается только с санкции прокурора!
С субъектами этих самых санкций тоже вышла неувязка. Прокурора посчитали заинтересованным в исходе дела и передали право ареста другому органу, незаинтересованному. Теперь арестовывает обвиняемого… суд! Тот самый суд, которому впоследствии предстоит выносить приговор! «Заинтересованный» прокурор мог только просить о назначении той или иной меры наказания. «Незаинтересованный» суд разрешает дело по существу. Перед этим он уже выскажет свою позицию при даче разрешения на прослушивание телефонных переговоров подозреваемого, выемку почтово-телеграфной корреспонденции, обыск и арест. Как при этом он умудрится сохранить незаинтересованность — уму непостижимо!
Продолжать анализ подобных несуразностей можно практически до бесконечности. Ограничимся только тем, что с введением нового УПК почти вдвое снизилось число возбужденных уголовных дел и арестов. Его создатели убеждают всех, что это хорошо и соответствует европейским стандартам. Но беда в том, что наша преступность «ихним» стандартам не соответствует. Она качественно обостряется и угрожает основам общества и государства. К тому же она растет.
Сложившееся положение вызывает обоснованную тревогу криминологов, которые отмечают, что истинное положение дел в сфере противостояния преступности и государства обстоит гораздо хуже, чем даже в не очень оптимистических официальных оценках. Так, констатируется практически полная победа преступности над обществом[7], а коррупция признается не просто неотъемлемым, но даже необходимым элементом нашей жизни, вследствие чего ее одномоментная ликвидация вызовет крайне негативные последствия для общества, государства и всех граждан: например, рухнет вся система управления[8].
Столь критическая обстановка требует радикального пересмотра концепции борьбы с преступностью в сторону ужесточения ее форм и методов, повышения бескомпромиссности, создания обстановки непримиримости и осуждения криминала. Прямо противоположные тенденции в законотворчестве и правоприменительной практике свидетельствуют об отсутствии научно обоснованной системы взглядов, знаний и идей, выражающих криминологическую концепцию государства, то есть об отсутствии идеологии борьбы с преступностью. Именно эта криминологическая идеология должна сопрягать меры противодействия с состоянием, тенденциями и качественными характеристиками преступности, добиваясь адекватности первых вторым.
При этом необходимо определиться с концептуальными подходами к проблеме, которые должны опираться на криминологические знания о реальном состоянии преступности в целом и отдельных ее видов, причинах и условиях преступности, личности преступника и тому подобных категориях. В настоящее время такие знания подменяются догадками, примитивно-обывательскими представлениями, умозрительными предположениями, которые неверны по сути и ненаучны по существу.
В основу идеологии противодействия преступности необходимо положить принцип: «Риск совершения преступления должен превышать возможную выгоду от него». Развитие этого принципа логически приводит к совершенно иным подходам в противодействии преступности. Становится ясно, что отмена конфискации имущества у экономических преступников, вкладывающих похищенные деньги в многомиллионные квартиры, особняки, виллы за рубежом, — никакого отношения к борьбе с преступностью не имеет: это форма поощрения к миллиардным хищениям!
В последние годы произошел перекос в определении приоритетов в борьбе с преступностью. Центр тяжести приходится на борьбу с терроризмом. Недавнее повышение санкций на несколько лет и введение пожизненного заключения — это только видимость принятия мер по следам кровавых событий в московском метро. Мер конъюнктурных и совершенно бесполезных. Отступление от привычных стереотипов и работа на опережение требуют усиления борьбы с малозначительными правонарушениями.
Парадоксально, но факт: если существует реальная ответственность за брошенный на асфальт окурок, плевок мимо урны и брань в общественном месте, то террористы вряд ли успеют стать террористами. Они окажутся в местах лишения свободы гораздо раньше. В шестидесятые годы, когда за нецензурную брань стригли голову и арестовывали на пятнадцать суток, а за повторное в течение года ругательство давали год лишения свободы, после чего любое хулиганское проявление могло потянуть уже на пять лет тюрьмы, немыслимо было даже представить, что возможно где-нибудь купить тротиловую шашку, не говоря о ста килограммах гексогена!
Необходима выработка новой идеологии борьбы с преступностью, принятие новых Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов на основе европейских стандартов, на которые мы так любим ориентироваться. Во главу угла должны быть поставлены интересы честного и порядочного человека, добросовестного члена общества. Именно его права, так же как и права жертвы преступления, должны превалировать над правами преступников, наркоманов и гомосексуалистов.
Из двух зол придется выбирать меньшее
— Нет, почему же? Опытные и мужественные спецы-профессионалы в российских силовых структурах были и есть. Вспомним офицера службы безопасности, ценой своей жизни обезвредившего взрывное устройство в центре Москвы на Тверской, или бойцов «Альфы», закрывавших собой детей в Беслане. Но такие люди не должны гибнуть! Они должны уничтожать бандитов и террористов! А для этого должна существовать новая идеология борьбы с преступностью, компетентные и смелые отцы-командиры, на разных уровнях уверенно берущие на себя ответственность за принимаемые решения.
Сейчас, как ни включишь телевизор, «прозревшие» политики и представители власти в один голос говорят о необходимости давать террористам адекватный отпор. А что, до Беслана такая мысль им в голову не приходила, не было Буденновска и Кизляра, взрывов в Москве и Волгодонске, недавнего налета на Ингушетию? Я еще в конце 90-х поднимал этот вопрос, полтора года назад опубликовал в центральном журнале «Законность» статью «Адекватны ли меры борьбы с преступностью ее современному состоянию», в апреле этого года в журнале Федерального собрания «Российская Федерация сегодня» выступил с публикацией «Концепция борьбы с преступностью должна быть пересмотрена». Если люди не думали о том, о чем надо думать, пусть хоть прессу читают!
—
— Полагаю, никаких оснований для этого нет. Я достаточно расследовал уголовных дел, а еще больше изучил. Когда чеченская девушка в раздетом виде оказывается задушенной в вагончике, где живет офицер, то это не похоже на борьбу со снайперами, на внезапно нахлынувший праведный гнев, вообще ни на что приличное не похоже. Суд, кстати, дал оценку — общеуголовное убийство.
Другое дело — группа капитана Ульмана, которая находилась на специальном задании. Открыв огонь по подозрительной, не остановившейся для досмотра машине, они действовали в соответствии с обстановкой и полученным приказом. Вспомним, в Беслан боевики тоже не на танках, а на обычном транспорте въехали. Недаром спецназовцев несколько раз оправдывал суд присяжных. Но… Когда оправдывают скинхедов, обвиненных в убийстве таджикской девочки или иностранного студента, то считается, что это и есть правосудие. А в случае с группой Ульмана оправдательные приговоры отменяются и военнослужащих вновь отдают под суд. Причем рядом с ними на скамье подсудимых (а может не рядом, а вместо них) нет старшего офицера, отдавшего преступный (если он не преступный, то и судов никаких быть не может) приказ! Какой урок вынесут из дела Ульмана сотни спецназовцев и тысячи военнослужащих? Только тот, что они защищают власть, но в критическую минуту власть не защищает их!
Вообще, власть должна быть твердой и называть вещи своими именами, без эвфемизмов. В Чечне идут боевые действия, давно надо было закрепить это в законе, ввести там чрезвычайное положение. В романе «Акция прикрытия», написанном вскоре после пораженческого «Хасавюртовского мира», я предупреждал, что нас ждет вторая война. Когда она началась, у меня стали брать интервью одно за другим: как вы это предугадали? Приятно, конечно, слыть этаким Нострадамусом, но если следовать правде, то ума и прозорливости тут не надо, вопрос-то был очевиден для всех. Кроме некомпетентных и крикливых «правозащитников» да тех, кто делал вид, что не понимает очевидного.
—
— Если следовать строгим определениям, то нет. Война — это разрешение политических конфликтов между государствами вооруженными методами. Но миром то, что происходит на российской территории, тоже не назовешь. И надо извлекать уроки на будущее, разобраться, почему федеральная группировка в Чечне, достигавшая 90 тысяч человек, не смогла справиться с 5 или даже 15 тысячами боевиков. А если, не дай Бог, на нас пойдут войной армии НАТО, да выставят 150-тысячную армию, с тылами, танками, артиллерией, космической разведкой. А если пошлют 300 тысяч? Или 500? Неужели надо ждать этого, чтобы посмотреть, что будет?
Сдвиги, конечно, есть, власть стала тверже. Если в 1994 году басаевских бандитов отпустили с миром из Буденновска, потом радуевских выпустили из Кизляра, то из Норд-Оста и Беслана никто не ушел живым. Это хороший урок для потенциальных террористов. Только соотношение убитых боевиков и заложников должно быть обратным. И методы борьбы должны быть нетрадиционными. Когда у турецких берегов бандиты захватили пассажирский паром «Аврасия», полиция тут же задержала родственников боевиков, после чего те сдались и были арестованы. Это непривычно для нашего менталитета, но вполне укладывается в предусмотренный уголовным кодексом институт крайней необходимости, когда вред причиняется третьим лицам, чтобы избежать более тяжких последствий. В соответствии с правилами контртеррористической борьбы, удары должны наноситься и по организаторам терактов, и по их финансистам.
—
— Почва для таких высказываний, к сожалению, есть. Как раз 1 сентября, в день захвата бесланской школы, я прилетел в Москву, и оказалось, что к гостинице «Россия» машины не пропускают: надо несколько сот метров идти пешком с чемоданами. Причем чемоданы никто не проверял, не было ни служебных собак, ни газоанализаторов, ни экспертов по взрывчатке. Этот идиотизм в служебных бумагах проходил как меры по борьбе с терроризмом!
—
— Денег, разумеется, тоже не хватает. Но еще в большей степени — профессионализма и компетентности на всех уровнях управления, вплоть до самых высших. Вспоминаю, как на пожар Останкинской башни лично приехали министры МВД, МЧС, Директор ФСБ. Казалось, что уж спецы такого класса найдут нестандартное решение и пожар потушат. Нет. Министры постояли перед телекамерами и разъехались. А башня горела еще несколько дней. А зачем тогда приезжали?
А кто из ответственных чинов поплатился хотя бы креслом за допущенные теракты, приведшие к массовым кровопролитиям? Мне такие факты неизвестны. А вот когда в 60-х годах армянские экстремисты во главе с Затикяном устроили взрыв в московском метро, немедленно были сняты все ответственные за безопасность метрополитена. А вскоре, благодаря высокопрофессиональным и четко скоординированным действиям, была задержана и сама банда, руководителей, конечно, расстреляли. И на 30 лет о взрывах было забыто.
Впрочем, как я говорил, спецы-профессионалы не перевелись у нас и сегодня. Но они вынуждены порой действовать как бы со связанными руками. Политики явно не замечают, в какое время мы живем, и какой опасный враг нам противостоит. Чего стоят, например, навязчивые рассуждения, что преступники не имеют национальности. С точки зрения политкорректности, это, может быть, верно, а с точки зрения криминологической науки — ахинея, мешающая изучать и учитывать в профилактической и оперативной деятельности национальные «почерки» этнических и международных банд.
—
— А вы знаете, что протокол № 6 Европейской конвенции, предусматривающий отмену смертной казни, так и не был ратифицирован Госдумой? Смертная казнь в России юридически существует, но в соответствии с разъяснением Конституционного суда может выноситься только судами присяжных, которые должны действовать повсеместно. Так что в 2007 году убийцам могут воздавать по справедливости[9].
Еще в 1978 году я участвовал в криминологическом исследовании, по результатам которого мы предложили введение судов присяжных, так как народные заседатели играли чисто декоративную роль. Но с того времени прошло 28 лет, криминал приобрел такую силу, что впору вводить специальные суды! Они и были предусмотрены в законопроекте «О борьбе с организованной преступностью». Но он так и не был принят. Почему? Сие непостижимо.
—
— Борьба с терроризмом — это лечение сифилиса на 4-й стадии. Если в стране штрафуют за брошенный на асфальт окурок или плевок мимо урны, сажают на 15 суток за матерную брань, то до терроризма дело не дойдет. Так и было 30 лет назад. А если средний срок наказания за убийство составляет 8 с половиной лет, за хранение пистолета и гранаты дают условную меру наказания и «не находят» источников вооружения чеченских бандформирований, если члены ОПГ чувствуют себя вольготно и безнаказанно, то тут и появляется терроризм. Поэтому первоочередной задачей является наведение в обществе порядка и дисциплины, ответственности на всех уровнях, усиление борьбы с преступностью, антиобщественным образом жизни (сейчас борьба с ним вообще не ведется), реанимация правоохранительных органов, насыщение органов власти и управления компетентными, честными и порядочными людьми.
—
— Естественно. Звучит все это как утопия, но мы должны его построить, если хотим нормально жить, а не бороться за выживание.
—
— Первый — что все закончится очередной шумной кампанией, и страну ждут новые потрясения. Россия, конечно, все равно выстоит и возродится, но ценой огромных потерь, которых можно было бы избежать. Второй вариант более оптимистичен. Власть сумеет проявить политическую волю и взять ситуацию под свой контроль, но и этот путь будет достаточно болезненным.
Можно, правда, думать по-другому — что все постепенно и так, само собой, рассосется, наладится. Но это, видимо, лишь сладенькая, самоуспокоительная ложь.
—
— Надеюсь, у романа счастливый конец.
Поделиться книгой: