Испекли мы каравай (сборник)

Утром Филипп вынес решение, тоном, не подлежащим обсуждению, изрек:

— Камеры уберу, но не сразу.

Арину подмывало спросить: «Не сразу — это когда? Через неделю, месяц, год?» — но она благоразумно промолчала. В семейной жизни, поняла Арина, больших побед без крупных жертв не бывает. А подтолкнув мужа к маленьким уступкам, не торопясь, можно достичь практически любой цели.

Шумиха вокруг пекарни настораживала Арину и пугала. Со всех сторон ей внушали, что реклама — двигатель успеха. Правильно, вроде не поспоришь.

— Но вы поймите, — говорила Арина друзьям, — вкусное пирожное должно быть сладким. А много сахара — это приторно.

— Чрезмерная реклама вызывает раздражение, — подхватывала Даша. — В нас живет знание, что хорошая вещь в славе не нуждается. Мы ненавидим рекламные паузы по телевизору и десятки раз обжигались на том, что, поведясь на расхваленную вещь, покупали откровенную дрянь.

— С точки зрения бизнеса, — размышлял Лева, — не важно, что продавать и какого качества. Главное — продавать много.

— Это с точки зрения подлого бизнеса, — не соглашался Филипп. — Нахапал — и прикрыл лавочку. А мы хотим свое дело передать детям, — он выразительно потыкал пальцем в живот Арины.

Воодушевленная его поддержкой, Арина продолжила:

— Из-за рекламы, а мы в Интернете и в газете, и на витрине, люди будут думать, что у нас какие-то особенные булки, пирожки из манны небесной. А у нас обыкновенные пирожки! Нормальные, съедобные.

— Просто боишься, что твои изделия не понравятся покупателям, — усмехнулась Настя.

— Дрейфит, — кивнул Сергей.

— Что естественно, — буркнул Антон.

Сергей всегда и во всем поддерживал Настю, Антон ей постоянно возражал — оба были в нее влюблены.

— В день открытия здесь может собраться толпа, очередь, — предположила Даша.

— Ажиотаж нам только на руку, — сказал Лева.

— Хуже, если никто не придет, — согласилась Настя. — Пустое кафе, скучающая продавщица у прилавка — это как мольберт, забытый на пляже, тоска.

По большому счету Настя, Лева, Антон, Сергей и Даша свои функции выполнили, и успех бизнеса должен был волновать только Арину и Филиппа. Но за дело переживали все, как за собственное. В то, что народ не придет на открытие пекарни, не верилось, а давка казалась вполне вероятной.

— Первые заскочат, столики займут, — хмурился Филипп. — Усядутся, не прогонишь их. Надо было стоячие места делать, высокие столы, без стульев.

— Ну да! — возмутилась Настя. — Как в совковых пирожковых.

— Сосисочно-сарделечных, — усмехнулся Сергей.

— В которых люди могли быстро и недорого подкрепиться, — напомнил Антон.

— Фастфуд для бедных, — продолжал насмехаться Сергей, поглядывая на Настю в надежде на одобрение.

— Да уж, не миноги с рябчиками для олигархов, — упорствовал Антон, не глядя на девушку.

— Мальчики, не спорьте, — манерно-капризно велела Настя и тут же предложила нормальным тоном: — Нужно придумать какое-нибудь развлечение для стоящих в очереди.

— Можно наварить компота или лимонада, сделать мешок сухариков, — предложила Арина, — и бесплатно угощать тех, кто в очереди.

— Сухарики и напитки будет, например, клоун раздавать, — подал идею Антон.

Лева не согласился:

— Лучше девочка, наряженная плейбоевским зайчиком — черный купальник, ушки, хвостик.

— Я не хочу хвостик, — испуганно проговорила Даша, решив, что именно ее Лева желает видеть вызывающе одетой, вернее — раздетой.

— Динамики на улицу вынести, музыку включить, — внес свою лепту Филипп.

Они были прожектерами, мечтателями, по каждому поводу фонтанировали идеями. Их часто заносило в сторону или ввысь, начав обсуждать проблему очереди при открытии пекарни, дофантазировались до дискотеки под открытым небом.

Мечтателям, строящим воздушные замки, бывает очень больно падать с облаков, разбивать нос о землю, по которой ходят не только прекраснодушные, отзывчивые и добрые люди.

Филипп и Арина наводили порядок в цехе: мыли противни, столы. Только что закончили очередное испытание печи — пирамида ватрушек с творогом отдыхала под льняным полотенцем. Во входную дверь позвонили. Филипп посмотрел на часы: десять вечера. Серега должен заехать за ватрушками завтра утром, сдаст их на реализацию в ларек на строительном рынке по десять рублей за штуку, ватрушек сотня, выручка — тысяча рублей. Продаваться ватрушки будут по двадцать рублей, но тут уж ничего не поделаешь. Арина каждый вечер пробные выпечки делала, хоть малую часть затрат покрыть — уже дело.

Филипп пошел открывать: наверное, Сергей решил сегодня выпечку забрать. Но за стеклянной дверью стояли четверо полицейских. Раньше они милиционерами назывались. Филипп не знал ни одного человека, который переименование одобрил бы, а люди старшего возраста восприняли его пугливо, настороженно. Бабушка рассказывала, что во время войны страшнее немцев из регулярных частей были полицаи — свои, местные, предатели, на сторону фашистов перешедшие. Полицаи были садистами, извергами, не знавшими сострадания и жалости. В то, что смена вывески очистит ряды правоохранителей, никто не верил, о том, что аттестация, по сути, профанация, знали и дети.

Стоящий первым полицай нетерпеливо постукивал дубинкой по стеклу. От нехороших предчувствий Филипп напрягся, но дверь открыл. Чего ему бояться? И с какой стати оказывать неповиновение стражам порядка? Может, им помощь нужна.

Дверь Филипп открыл, но назад отшагнуть не подумал.

Спросил с порога:

— В чем дело?

— Проверка, — бесцеремонно оттолкнул его в сторону старший сержант.

Он был явно главный. Коренастый, с мясистым лицом, воловьей шеей — быкоподобный. Трое младших сержантов напоминали крыс или шакалов — оглядывались по сторонам с желанием что-нибудь схватить, урвать, впиться зубами. Но кроме столиков, пустой витрины в зале ничего не было.

— Что за дела? — повторил Филипп. — Что вам надо?

— Шоколада, — хохотнул старший сержант и двинулся в глубь помещения. Шестерки потянулись за ним, и получилось, что в цех Филипп вошел последним.

— Здравствуй, красотка! — нараспев поздоровался с Ариной полицейский.

Она не сразу его узнала. Когда узнала, ахнула:

— Юрка? Озеров?

— Собственной персоной!

До Арины доходили слухи, что после армии Юрка поступил в милицейскую школу, потом где-то служил, был даже офицером. Но натура взяла свое: то ли до смерти избил, то ли покалечил на допросе подозреваемого, сам попал под следствие. Выходит, выкрутился, теперь у них в городе возник.

— Что ж ты меня не дождалась, красотка? — Озеров улыбался плотоядно и шел на Арину, разведя руки в стороны, намереваясь обнять.

— Грабли убери! — рванул вперед Филипп.

— П-с-с! — Озеров, не оглядываясь, издал звук, которым подзывают собак.

Двое сержантов бросились вперед, схватили Филиппа и заломили ему руки. Озеров медленно развернулся и с оттягом, с размаха врезал Филиппу в солнечное сплетение. Филипп на секунду потерял сознание, обвис на руках озеровских адьютантов. Те бросили его на пол. Филипп быстро пришел в себя, но не мог дышать, хватал ртом воздух, боль была такой чудовищной силы, что, казалось, внутри не осталось ни одного целого органа, только кровавая мешанина.

— Не смей! — закричала Арина.

— А я что? — куражился Озеров. — Я мирный, я добрый, пусть твой козел себя хорошо ведет.

Сержанты обнаружили ватрушки, хватали по одной, надкусывали, бросали на пол и топтали.

— Да ты брюхатая! — Озеров уставился на аккуратный животик Арины, обтянутый трикотажной футболкой. — Но я не брезгливый. Потешимся? Дашь мне, а потом моим пацанам?

Пацаны мерзко заржали. Филипп с трудом встал на четвереньки и пополз к жене.

— Филипп, не надо! — взмолилась Арина.

Озеров насмешливо наблюдал за ее ползущим и падающим мужем. И когда Филипп приблизился, потянулся, чтобы захватить ногу Озерова, тот сильно ударил кованым ботинком Филиппа в лицо. Филипп упал навзничь, изо рта у него потекла кровь.

— Какой непослушный! — прокомментировал один из полицейских.

— Плохой мальчик! — покачал головой другой.

— Плохим мальчикам бывает бо-бо, — добавил третий.

Они подражали главарю. Им нравилась эта игра: быть сильными, наглыми и одновременно изображать святую детскую невинность. На подносе уже не осталось ни одной ватрушки — все были размазаны по полу.

Арина, оцепенев от ужаса, а Озеров с улыбкой и удовольствием наблюдали за тем, как сержанты выворачивают карманы бессильного Филиппа. Вытащили деньги из бумажника, скривились — мало. Бумажник швырнули Филиппу в лицо. Сотовый телефон повертели в руках — дешевая модель. Бросили аппарат на пол и раздавили каблуком.

— Я вас убью! — прошамкал разбитым ртом Филипп.

И заработал три удара по ребрам. Каждый из полицейских «шестерок» отметился, саданув его в грудь. И на каждый удар Филипп отвечал невольным коротким стоном.

— Юрка! Прекрати! — Арина уже поняла, что насиловать ее не будут. Но избивание мужа было непереносимо. — Юрка, ты меня знаешь! — выкрикнула она.

Вряд ли Арина сумела бы объяснить, какое «знаешь» она имела в виду. Да и Озеров не мог испугаться ее угрозы. Этой-то пигалицы! С другой стороны, все школьные годы он, ястреб, нападал на нее, цыпленка. Но ведь не потоптал, не сожрал, не покалечил. По большому счету Арина его победила. И сейчас в ее глазах светилась отчаянная, на грани безумия, решимость.

— Пацаны! — дернул головой в сторону двери Озеров. — На выход!

Его послушались беспрекословно. В цехе остались Озеров, Арина и лежащий на полу избитый Филипп.

— Ах, какая женщина! — покачал головой Озеров, глядя на Арину.

Филипп услышал и беспомощно застонал.

— Молчите! — приказала Арина. — Молчите оба! Юрка, что тебе нужно? Зачем ты пришел?

— Мне надо тебя.

Филипп сделал попытку сдвинуться с места, изо рта у него вырывались булькающие звуки, пенилась кровь. Арина заставила себя не смотреть на мужа, не отводить взгляда от Озерова.

— Врешь! — сказала ему. — Тебе прекрасно известно, что я скорее умру, чем буду с тобой.

С жирного лица Озерова сползла маска дурашливого простачка и обнажилась истинная личина — зверя, дикого хряка, не знающего иного удовольствия, как сожрать кого-либо, чтобы набить брюхо или просто ради удовольствия убивать.

— Не хотите по-хорошему, — ухмыльнулся Озеров, — будет по справедливости. Я вас «крышую», вы мне отстегиваете. На первых порах десять тысяч в месяц, а там посмотрим. Или ваш долбаный бизнес прогорит, в прямом смысле слова. Ясно выражаюсь?

— Ясно, — ответила Арина. — Все? Теперь уходи.

— Наше вам с кисточкой! — попрощался Озеров.

Арина с трудом распрямила пальцы — все это время держала кулаки крепко сжатыми. На ладонях остались глубокие мелкие полумесяцы. «Надо ногти в порядок привести», — подумала Арина. Она всегда стригла ногти коротко, чтобы не мешали с тестом работать. Задеревеневшее тело не хотело слушаться, и первые шаги дались с трудом. И все-таки Арина напугалась меньше, чем можно было ожидать. Не будь она беременной, потеряла бы сознание от ужаса или, напротив, с криками и воплями бросилась бы царапать физиономии обидчикам мужа. Маленький ребеночек внутри будто посылал сигналы: «Вы там, снаружи, большие и сильные, и взрослые. А я беспомощный. Меня надо защищать. Если ты будешь волноваться или закатишь истерику, я могу умереть или родиться раньше времени, опять-таки умереть. Поэтому думай обо мне, а не об этих больших дяденьках».

Нечто подобное, если не хуже, случилось с Леной, приятельницей Арины. Лена была на седьмом месяце. К ним пришли и засиделись гости, Лена ушла спать, не дожидаясь конца гулянки. Ночью встала в туалет и обнаружила мужа на диване с одной из девиц. Поза была недвусмысленной, у девицы уже юбка была задрана, а у мужа штаны спущены. Лена застыла на секунду, а потом обхватила живот и стала приговаривать; «Мне нельзя волноваться! Я не буду волноваться! Сволочи! Гады! Мне нельзя нервничать, я не буду нервничать!» Пошла в туалет, вернулась в спальню, не переставая твердить: «Не буду волноваться! Пошли все к черту! Не стану нервничать!» Муж пытался извиняться, Лена послала его прочь с глаз и все гипнотизировала себя, самовнушала. Довольно успешно, потому что скоро заснула. Семейная жизнь с гулякой-мужем у Лены не ладилась, но сына она родила здоровенького и крепкого.

На негнущихся ногах Арина подошла к раковине, включила воду, намочила полотенце и только потом присела к мужу, принялась вытирать лицо от крови.

— Все нормально, Филипп, уже все хорошо.

— Что хорошо? — прошамкал Филипп. — Как ты… вы?

— Мы отлично. Лучше, чем у Лены, ведь ты мне не изменял.

— Чего? — дернулся Филипп и тут же застонал от боли.

— Так, к слову, не обращай внимания. Тебе очень больно? Сейчас «скорую» вызову.

— Не надо «скорой». Гадство! Все пропало.

— Ничего не пропало, пока ты, я и наша доченька живы.

До приезда врачей Арина рассказала мужу об Озерове — проклятии ее школьных лет.

— Я его убью, — проскрипел зубами Филипп.

— Стоит ли руки марать о мразь? Убьешь, в тюрьму сядешь, меня и дочку бросишь?

— Все равно убью, — упрямо твердил Филипп.

У него было сломано одно ребро и два треснуто. Выбиты два зуба, половина лица представляла собой сиреневый флюс. В больнице Филиппа накачали обезболивающими, и первая ночь прошла относительно спокойно. Но утром оказалось, что он не может без стона встать, сесть, повернуться, даже дышать было адски больно. В больнице им дали справку — освидетельствование побоев, но Филипп решительно не хотел подавать заявление в полицию. Он не верил, что Озерова с дружками накажут. «Они там все полицаи, — говорил Филипп, — натуральные полицаи, как бабушка рассказывала, как в войну». Филипп был ослеплен жаждой мести, и даже перспектива потерять бизнес уходила на второй план по сравнению с желанием поквитаться с Озеровым.

Арина всегда знала, что ее муж смелый и храбрый, точнее — подозревала в нем эти качества. Но Арина не могла предположить, насколько вредными и безрассудными в наше время могут быть средневековые понятия о чести. Филиппа оскорбили, его чести нанесен удар — значит, все бросай, обо всех забудь и защищай свое доброе имя.

Родителям сказали, что Филипп поскользнулся и упал с лестницы.