Елизаров Евгений

Культура, Истоки вражды

Елизаров Е.

Культура. Истоки вражды

Введение

Самое величественное из всего созданного человеком за тысячелетия его истории и вместе с тем едва ли не самое таинственное в этом мире начало. Ведь уже одному только ее определению посвящены целые библиотеки, и все же - что это такое?

Известно, что именно культура во все времена служила знаком какого-то таинственного единства людей, некоторого чудотворного начала, способного цементировать большие общности. Что и говорить, благотворная ее роль не вызывает решительно никаких сомнений, больше того, вполне аксиоматична мысль о том, что именно она, в конечном счете, должна принести в наш мир так до сих пор и неведомое ему согласие, что именно она, в конечном счете, спасет его. Можно ли всерьез спорить с этим? Да и нужно ли это вообще?

Но ведь известно и другое: именно культура во все времена служила едва ли не основным разделяющим всех нас началом, именно разность культур во все времена служила тем, с чем менее всего готов был мириться человек. "Остроконечники" и "тупоконечники", христиане и мусульмане, католики и гугеноты, "красные" и "белые" - разве не она стояла за всеми этими самоубийственными (нередко вековыми) противостояниями народов и лагерей? Ведь во всех этих примерах именно хлесткие идеологемы непримиримости воспламеняли рознь, возводя ее в степень открытого военного конфликта. Между тем любая идеология - это всегда органическая, вошедшая едва ли не в нашу кровь, часть нашей культуры. Так не культура ли в действительности и является первопричиной чуть ли не органического же отторжения всего того, что отлично от наших привычек, наших обычаев, наших традиций? Причиной нашей готовности скоре отдать свою жизнь, чем подчиниться каким-то иным, зачастую мелочным отличиям от ее уклада?

Одной из самых поразительных и таинственных вещей в истории народов во все времена была способность национального духа едва ли не мгновенно детонировать от действия таких, казалось бы, пустых и бессодержательных понятий, как "вера предков", "святой обычай". Вспомним хрестоматийное: "Сто двадцать тысяч козацкого войска показалось на границах Украйны. Это уже не была какая-нибудь малая часть или отряд, выступивший на добычу или на угон за татарами. Нет, поднялась вся нация, ибо переполнилось терпение народа, - поднялась отмстить за посмеянье прав своих, за позорное унижение своих нравов, за оскорбление веры предков и святого обычая, за посрамление церквей, за бесчинства чужеземных панов, за угнетенье, за унию, за позорное владычество жидовства на христианской земле - за все, что копило и сугубило с давних времен ненависть козаков."

Да ведь если взять и спросить всех тех, кто уходил на смерть ради "поминок по Остапе", что представляют собой все эти возвышенные и отвлеченные от повседневности понятия, то, скорее всего, внятного ответа не будет. Вероятно, лишь одной философии, которая посвятила этим тонким неуловимым рассудком материям целые терриконы книг, открыто, что даже вместе взятые все наши библиотеки способны вместить в себя только очень небольшую часть ее содержания; ведь каждый новый виток человеческой истории обнаруживает в них что-то новое, ранее сокрытое от всех собранных вместе мудрецов. Вероятно, лишь одной философии ведомо, что отнюдь не в кратких дефинициях, но только в полном содержании всех этих книг встает-таки нечто, способное подвигнуть на жертву целые народы. Но что могут знать о тонкой метафизике этих понятий те, кто за всю свою жизнь так и не прочитал ни одной книги из всего великого собрания человеческой мудрости? Ведь в обиходной речи под многими звонкими лозунгами чаще всего понимаются вещи, которые имеют совсем не много общего с подлинным их значением.

Так что же, в представлении народов и свобода, и независимость, и много других подобных им, столь же возвышенных и трагических, понятий образуют собой не более чем облагороженное иносказание какой-то слепой ненависти, эвфемизм чуть ли не животного неприятия ими всего незнакомого и чуждого?

"А Тарас гулял по всей Польше с своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока костелов и уже доходил до Кракова. Много избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие и лучшие замки; распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. "Ничего не жалейте!" - повторял только Тарас. Не уважили козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки поднимались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя."

Да, к сожалению, как кажется, это действительно так: инстинктивное отторжение чужой культуры даже там, где нет и в помине насильственного ее навязывания, каким-то неведомым образом объединяет всех: философов и воров, крестьян и интеллигентов, жертв и палачей. В своем слепом противостоянии давлению иноплеменной культуры мы готовы жертвовать едва ли не всем тем, что составляет самый смысл нашего бытия. При этом именно здесь мы чаще всего способны возноситься к самым вершинам героического духа. Но ведь не секрет и другое: по большей части именно тяготение к чужой культуре оказывается сильней и самых могущественных запретов, и всех, материализующих эти запреты, государственных институтов. История ушедшего столетия показывает, что стремление к чужому способно сметать не только политические режимы, но и экономические формации. Впрочем, и здесь ничего нельзя идеализировать: стремление вовсе не обязательно является тяготением к чему-то возвышенно-духовному и облагораживающему: "Новое поколение выбирает "Пепси" это ведь тоже форма стремления к чужой культуре, и знаменитое:

"Сегодня он играет джаз,

А завтра Родину продаст"

в сущности не несет в себе решительно никакого преувеличения. Ведь принятие чужой культуры в принципе неотделимо от принятия начал чужого Credo, поэтому обращение к ней всегда таит в себе зерно конфликта с тем исповеданием, что цементирует свой клан.

Но вот что примечательно: органическое отторжение чужой культуры отнюдь не воспитывается в нас по какой-то специальной педагогической системе, не приобретается нами в процессе нашего индивидуального духовного становления. Скорее наоборот. Требуется специальное воспитание, если не сказать интенсивная интеллектуальная дрессировка, чтобы в нас мог выработаться стойкий иммунитет к незримому действию чужой отравы, чтобы мы могли противостоять инстинктивному отождествлению всего иноплеменного с чем-то враждебным самой нашей природе. Воспитывается в нас именно терпимость к чужому, враждебная же настороженность дается едва ли не самим рождением. Словом, по-видимому, здесь кроется что-то природное, что-то изначально присущее человеку едва ли не как биологическому существу. Что-то, роднящее нас с животным. Ведь это у него все чужое и неведомое изначально воспринимается как слепая угроза, и механизмы его отторжения обнаруживают себя как инстинктивные механизмы собственной самозащиты.

Впрочем, употребление понятия животного звучит несколько оскорбительно для русского слуха, хотя здесь и нет решительно ничего уничижительного, но все же, может быть, правильней было бы говорить не о животном, но о живом. Живом "вообще", ибо, по-видимому, здесь речь идет о некоторых фундаментальных константах такого всеобщего понятия, как Жизнь. Как бы парадоксально это ни звучало, но, по-видимому, это и в самом деле так: понять, почему именно человек, творец культуры, становится вершиной эволюционного развития всего живого на Земле, можно только погрузившись в самые темные глубины этой эволюции.

Часть 1

1

Есть род вещей, реальность которых не вызывает сомнений даже у самых злостных скептиков. Культура относится именно к этому роду. Кто может оспорить самый факт ее существования?

Но человек - существо материальное, и, значит, в конечном счете, для него реально только то, что поддается регистрации органами его чувств.

А поддается ли такой регистрации культура?

На первый взгляд вопрос, вполне риторичен, ибо на него может быть только один и только положительный ответ. В самом деле, куда мы ни бросим взгляд, везде мы наталкиваемся на явственно различаемые знаки творчества нескончаемой череды предшествующих поколений, на бесчисленное множество запечатленных в материале памятников человеческому гению: величественные дворцы и мраморные изваяния, гигантские доменные печи и поражающие воображение не только гуманитария компьютерные программы - что же еще нужно для доказательства? И все же: пусть нет никакого сомнения в том, что все это имеет самое непосредственное отношение к человеческой культуре, но вот они ли, материальные ли эти памятники составляют ее сердцевину?

Иногда самый масштаб исследуемых явлений служит серьезным препятствием их постижению. Начало, которое мы пытаемся анализироватть, относится именно к такому классу вещей. И, как изучение жизни иногда целесообразно начинать с анализа клетки, ключом к постижению культуры может служить что-то более простое и конечное, чем все многообразие ее воплощений. Как кажется, такой "клеткой" созидаемой разными народами культуры может рассматриваться знак.

Говорят, капля росы способна отразить в себе целый мир. Но ведь и мир культуры, как в капле, может быть отражен в каком-то неделимом далее атоме духа. Именно таким атомом и предстает любой порожденный человеком знак.

По-видимому, ничто из прикосновенного к культуре не может предстать перед нашим взором иначе, чем в виде бесчисленного множества знаков. Единственно благодаря им мы можем судить о ней, только они выступают посредниками между сотканным из плоти человеком и этим тонким эфиром.

Но вот здесь-то и может быть обнаружено одно любопытное обстоятельство. Известно, что поддающаяся органолептической регистрации материальная плоть любого знака, как правило, скрывает в себе что-то весьма далекое от всего того, что составляет таинственную и не всегда уловимую сердцевину его смысла. И если регистрируемое здесь, на этом уровне организации духа, применимо ко всей культуре в целом, то что же: к собственно культуре может быть отнесена только та трансцендентность, что скрывается где-то глубоко под материальной поверхностью видимого?

Но ведь знаком в конечном счете может выступать (и действительно выступает) все то, что в истекших веках создано гением человека. Иными словами, знак - это не только мельчайший структурный элемент творческого откровения, который с трудом поддается дальнейшему разложению на какие-то отдельные составляющие. Согласимся: самостоятельным знаком является (если вести разговор о речи) и отдельный звук, и любое отдельно взятое слово, и обиходные фразы, и сложные комплексы идей... В конечном счете все функции знака выполняет и целостный результат человеческого творчества. А значит, и весь этот результат тоже - гармония материи и таимого ею смысла.

Говоря лапидарным языком, на любом уровне деятельности можно видеть существование отличий творимого руками человека от всего того, что созидается его душой. Именно в силу этих отличий и затмевающие богатства двадцати галилейских городов дворцы, и переворачивающие жизнь целых поколений рукописи, и подрывающие гомеостаз народов технологические монстры, и все остальное, что способно вписаться в этот не поддающийся обозрению ряд, легко может быть уподоблено все той же плотской оболочке, которая скрывает под собой нечто принципиально отличное от нее самой.

Между тем известно, что даже там, где сама форма знака может служить образцом высокого искусства, совсем не материальная оболочка составляет последнюю его тайну. При этом не будет преувеличением сказать, что пропасть, отделившая плоть от того, что одухотворяет любую информационную монаду, ничуть не меньше той, которая на уровне макромира человеческого творчества отделяет полную совокупность всех этих вещей от собственно культуры. Шпенглер, впервые проведший строгую демаркационную линию между культурой и цивилизацией, зафиксировал в конечном счете именно это отличие. Ведь если вести классификацию по обозначивающемуся здесь признаку, то все относящееся к цивилизации будет тяготеть именно к материальным формам и поведенческим стереотипам, прикосновенное же к культуре - ко всему тому, что, собственно, и одухотворяет их, наполняет их каким-то смыслом.

Таким образом, далеко не все, что поддается непосредственной регистрации органами наших чувств, прикосновенно к культуре. Ее подлинное содержание может быть раскрыто только иным зрением - зрением человеческой души. Взятая же сама по себе, плоть знака мертва.

Но подчеркнем: мертва не только та осязаемая субстанция, в которую облекается его подлинное откровение. И уже один из древнейших памятников, рожденный Востоком, но ставший одним из краеугольных камней европейской культуры, дает тому, может быть, самый красноречивый и доказательный пример.

Лишь дух животворит, - говорит Павел. Но "буквой" - и это тоже явственно различается в прошедших через тысячелетия словах апостола - могут быть не только материальные контуры каких-то отдельных знаков, но и целые философии.

Лейтмотив Нового завета - это ведь не только проповедь нового учения, но и гневное обличение книжников и фарисеев. Но было бы грубой ошибкой видеть в этом обличении только далекие отголоски тогдашней борьбы за умы соплеменников. В сущности и здесь, за явью идеологических ярлыков, которые навешиваются на противников, прослеживается что-то более глубокое и таинственное.

Предмет исповедания всех этих книжников и фарисеев ("человек для субботы") составляет собой то, что Павел и называет мертвой (и мертвящей, - добавим мы здесь) буквой вероучения, но никак не его дух. А это значит, что подлинная сущность когда-то дарованного Израилю откровения осталась так и непонятой ими. Именно поэтому постоянные их претензии вершить суд даже над пророками и вызывают отторжение служителей нового завета. Образно говоря, здесь бунт в сущности слепой еще материи против породившего ее Творца, - мотив, известный любой мифологии.

Меж тем все эти порицаемые евангелистами книжники и фарисеи - вовсе не недоучки, которые по своему невежеству берут на себя труд духовного водительства, но профессиональные толкователи самой сердцевины культурного наследия своего народа. И если даже высшим жреческим иерархам, в сущности всю свою жизнь посвятившим постижению сложнейших абстракций, не всегда доступна тонкая метафизика знака, то говорить о возможности ее постижения на уровне элементарной сенсорики, тем более не приходится. Положение же усугубляется тем, что одежды, наверное, любого знака отнюдь не ограничиваются той материей, которая бросается в глаза каждому уже при первом взгляде. Так что простой регистрации с помощью органов чувств человека культура не поддается.

Так, может быть, ее - культуры - и в самом деле нет? Может, и в самом деле культура и цивилизация - простые синонимы?

Но нет, о синонимичности этих понятий говорить было бы ошибочно, это разные, в какой-то степени даже противоположные друг другу стихии. Однако сложность их определения во многом объясняется тем, что ни цивилизация не может быть сведена к полной совокупности тех материальных структур, из которых кроится видимая плоть знаков, ни снятие этих осязаемых одежд не открывает доступа к подлинному откровению культуры.

Да, переплетенная стопа бумаги и типографский набор - это всего лишь материальный носитель какой-то сложной информации. Но и та сюжетная канва, что выстраивается при прочтении книги, еще далеко не все, чем хотел поделиться со своим читателем автор. Да, покрытый красками холст - это еще не подлинное слово художника, но и то, что отпечатывается на сетчатке нашего глаза зачастую совсем не то, что в действительности хотел выразить он. На самом деле, лишь немногие и только самые примитивные знаки имеют всего одну регистрируемую нашими рецептерами оболочку, снятие которой открывает прямой доступ к их сокровенному смыслу. Чем более развит и сложен знак, тем больше разнообразных одежд, в которые облекается его действительное значение, но только первые из этих покровов оказываются сотканными из материи, все последующие слои доступны лишь какому-то сокрытому зрению, формирование которого представляет собой результат многолетних духовных трудов. Проникновение в подлинный смысл любого знака оказывается возможным только по снятию всех его покровов, но этот процесс нередко требует и времени и собственного творческого напряжения. Известно, что в одну и ту же книгу можно погружаться неоднократно - и на каждой ступени погружения можно обнаруживать в ней что-то бывшее недоступным ранее. Больше того, изучению одного и того же можно посвятить целую жизнь. Но и этого мало: история человеческой культуры знает, что зачастую даже духовный труд сменяющих друг друга поколений на протяжении целых столетий не в состоянии исчерпать полное значение всего того, что когда-то открылось кому-то одному.

Поэтому и в самом деле было бы примитивным (а значит, неправильным) решением свести понятие цивилизации лишь к полной совокупности внешних (чисто материальных) оболочек всех создаваемых человеком знаков, иными словами, полностью изгнать из этого понятия все следы нашей духовности. Правильней было бы сказать, что этой категорией может быть описана некоторая совокупность каких-то внешних слоев, окутывающих знак. Продвижение же вглубь за каждый последующий слой их - уже нематериальных - одежд все больше и больше стирает различие между относимым к цивилизации и составляющим элемент культуры.

Точной количественной грани, за которой простая цивилизованность переходит в подлинную культуру определить невозможно. Но все же она существует и допустимо утверждать, что именно за ней начинается какое-то новое понимание предмета. Вероятно, каждый из нас, хотя бы один раз, испытывал это на себе в своем собственном продвижении к мастерству в том ремесле, которому он посвятил свою жизнь.

Так обстоит дело с любым отдельным знаком; абсолютное постижение всей глубины его смысла доступно лишь при определенных затратах духовной энергии. Что же касается всей их совокупности, то, вероятно, правильно было бы сказать, что ни культура, ни даже простая цивилизованность во всей своей полноте недоступны ни одному отдельно взятому индивиду. Слишком велики масштабы этих начал, и индивиду, сколь бы образован и развит он ни был, оказываются доступными лишь немногие их грани. В полной мере культура доступна только всему человеческому роду в целом, и уделом индивида на всю его жизнь остается лишь бесконечное погружение в эту бездонную стихию.

Казалось бы, введение каких-то количественных критериев способно разъяснить многое в том различии, которое существует между цивилизованностью и культурой. В самом деле, что может быть непонятного в том, что для овладения культурой необходимо все большее и большее погружение в существо осваиваемого человеком предмета? Что может быть проще ссылки на то, что разница в культурном уровне может быть объяснена лишь разными затратами духовного труда? Но если и в самом деле все здесь сводится лишь к той или иной мере затрачиваемых нами усилий, то неизбежен вопрос: существует ли вообще та степень постижения, где достигается его абсолютный предел и, следовательно, кончаются все различия в понимании природы вещей?

На первый взгляд ответ может быть только положительным, в противном случае сама культура представала бы как что-то чуждое человеку, или, как минимум, что-то ниспосылаемое ему откуда-то свыше. Но эта заданная положительность скорее пугает, чем обнадеживает. Ведь если и в самом деле культура - это только глубинный смысл всего того, что созидается человеком во всех сферах его деятельности, и если в самом деле этот смысл в принципе способен открыться каждому, мы действительно легко объясним, почему культура способна объединять народы. В этом случае препятствием духовной интеграции оказываются только количественные же границы, иными словами, только степень постижения в сущности единой и общей для всех действительности. Но известно, что никакие количественные пределы не могут служить принципиально непреодолимым барьером на вечном пути человеческого познания. Поэтому можно утверждать, что в исторической перспективе весь человеческий род оказывается обреченным на объединение. Однако такое решение не дает ответа на главный вопрос, поставленный здесь, а именно - вопроса о том, почему именно культура служила и служит разъединению народов.

Словом, положительный ответ на этот вопрос, может быть, и в самом деле бесспорен, но все же он далеко не полон, ибо за его рамками всегда будет оставаться нечто такое, что не раскрывается им.

Между тем вопрос о разъединении народов совсем не риторичен, ибо эмпирическим фактом является наличие через все века сквозящей вражды племен; вражды, не только не преодолеваемой поступательным накоплением культуры, но зачастую и обостряющейся до разрушительных военных столкновений. А это означает, что разница между культурой и цивилизацией не может быть сведена к простому различию между внешней фактурой и внутренним смыслом всего созидаемого нами.

Заметим еще один удивительный парадокс, который вполне достоин упоминания здесь. Там, где принято разделять и даже противопоставлять категории культуры и цивилизации, принято с подчеркнутым уважением относиться к тому, что олицетворяется первой и с некоторым пренебрежением, а то и презрением - едва ли не ко всему, обозначаемому второй. Но вот ведь в чем дело: не столько культура, сколько цивилизованность спасает нас от взаимного уничтожения, различия же культур лишь отдаляют нас друг от друга. Именно цивилизованность играет охранительную роль даже там, где духовные вожди провоцируют аннигиляцию культур. Поэтому излишнее облагораживание одного и высокомерное уничижение другого не только ошибочно, но зачастую и опасно...

2

Сама по себе зримая ткань всей совокупности созданных человеком знаков не в состоянии показать существо того, что, собственно, и обозначается ими. А значит, вполне закономерен вопрос: где именно таится сокрытая от внешнего взгляда сущность этих вещей, в самом ли деле подлинное значение знака содержится где-то под зримой поверхностью его собственных одежд, или, может, оно вообще где-то вне их?

Известные положения гласят: никакая информация не существует сама по себе вне того, кто ее воспринимает, и вообще вне самого процесса ее восприятия, она может существовать только за счет внутренней энергии "приемника" и только в процессе той работы, которую он совершает. Так, в отсутствие человека даже в зеркалах не отражается абсолютно ничего, и лишь его взгляд способен "оживить" их. Вот так и книги, да и любые другие знаки культуры вообще могут быть одухотворены лишь прямым обращением к ним человека. А если так, то и содержание всех этих знаков может, больше того - должно прямо зависеть от каждого из нас: ведь все мы разные, и значит, в одном и том же нам не только способно, но и обязано явиться разное.

Шла мимо жизнь, но ни лохмотий,

Ни пыльных ног, ни ран ее

Не видел я. Как бы в дремоте,

Как бы сквозь сумрак душной ночи

Одно я только видеть мог:

Ее сияющие очи и губы, шепчущие: "Бог!".

Но ведь можно было разглядеть и совсем другое, и сколько таких, кто видит в ней совсем другое! Так нужно ли доказывать, что сущность увиденного определилась вовсе не ее действительной внешностью, но строем души самого поэта. Ведь сказал же другой:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка.

Здесь, правда, можно было бы возразить тем, что и увиденное Набоковым, и то, о чем говорил Лермонтов, и то, что могло быть увидено кем-то третьим, и вообще многое другое, само по себе содержится в явленном. Поэтому одному открывается одно, другой замечает прямо противоположное. Но здесь необходимо подчеркнуть одно тонкое метафизическое обстоятельство, одно пусть и с трудом уловимое, но все же существенное для дальнейшего понимания различие: здесь речь идет о знаке какого-то начала, но отнюдь не о нем самом. И тезис, и антитезис, способные что-либо утверждать о предмете или опровергать,- это уже некие обобщения, которые прямо предполагают не только определенную фильтрацию его качеств, но и способны включать в себя то, что не всегда различимо (а, может быть, и вообще не содержится) в нем. Любые обобщения в обязательном порядке выходят за непосредственные пределы наблюдаемого.

Но если скрытое значение всех воспринимаемых нами знаков определяется вовсе не их собственной плотью, но строем нашей собственной души, то где именно хранится то, подлинное содержание чего и является предметом зачастую пожизненных исканий многих из нас?

Да это так, даже разложение на отдельные атомы ни мрамора, ни пергамента не в состоянии раскрыть искомого смысла - все содержание всех знаков культуры хранится только где-то глубоко в нас самих. Вздумай мы и в самом деле "разъять гармонию, как труп", мы уничтожим все. Но ведь точно так же можно утверждать, что и разложение на отдельные элементы ни структур головного мозга, ни любых других тканей нашего организма не способно раскрыть решительно ничего из того, что составляет достояние нашей души. А значит, и здесь встает все тот же вопрос: где именно оно хранится. Да и что означает собой само это слово "храниться"?

Если, в силу приведенных выше известных положений, любая информация может существовать только в структурах какого-то "приемника" и только в процессе какой-то совершаемой именно им работы, то и само хранение должно означать постоянное ни на минуту не прерываемое ее воспроизведение, только скрытое продолжение все той же работы. Там, где воздействие знака уже закончено, любой перерыв, сколь бы ничтожным он ни был, означал бы собой полное уничтожение всякой информации. В сущности точно так же, как мимолетный перерыв в электроснабжении мгновенно уничтожает все, что находится в оперативной памяти компьютера.

Но, если уж упомянут компьютер, заметим, что полная аналогия с вычислительными машинами, считывающими какие-то метки на магнитном диске и преобразующими их в доступные всем знаки, здесь не проходит. Вопреки привычному представлению, согласно которому основным назначением компьютеров является обработка информации, ни вся совокупность меток, оставляемых на винчестере, ни являющиеся нам на дисплее монитора значки и символы - это еще совсем не информация. Таковой они становятся только в процессе нашего их прочтения. До того момента, когда они становятся предметом нашего собственного сознания, все эти значки и символы - не более чем разноформенные пятна на каком-то однотонном фоне. Поэтому те пассивные формы хранения, которые хороши для магнитного носителя, совершенно непригодны для человека. Словом, хранение в человеческой памяти любого содержания любого знака не может быть уподоблено хранению на магнитном диске, нанесению каких-то специфических "меток" на те или иные структуры головного ли мозга, или чего бы то ни было еще.

Уже упомянутое здесь зеркало и впрямь может служить хорошим подспорьем в осознании такого феномена, как знак. Вглядимся: несколько разных людей в плоскости одного и того же стекла видят пусть и схожие в чем-то, но все же разные картины окружающего. Да и один человек, перефразируем Гераклита, в разное время не в состоянии увидеть в нем одно и то же. Это объясняется хотя бы тем, что все они смотрят пусть на одну и ту же реальность, но под разными углами, при разном освещении и так далее. Поэтому зеркало способно отразить бесконечное множество несхожих не только в деталях, но зачастую и в главном картин. Так что же, все эти картины и в самом деле содержатся в нем самом? Разумеется, нет, ибо в противном случае оно обязано было бы хранить бесконечное множество самых разных ракурсов и изображений. Все это значит, что вовсе не зеркало таит в себе отражение действительности. Сама по себе его гладь безжизненна и пуста, и образ, встающий перед нами, на самом деле порождается лишь где-то в глубинах нашего собственного сознания. Но ведь и восприятие любого знака зависит от той контекстной ситуации, в которой находится человек. Одни и те же, тревожные знаки пожара в действительности воспринимаются нами совершенно по-разному в зависимости от того, где именно мы находимся: внутри ли отрезанного пламенем помещения, или снаружи; их содержание для бойца пожарной команды существенно отличается от того, что предстает в сознании стороннего зеваки; в нас вызывается далеко не одно и то же, если мы видим, что пламя угрожает чужим нам людям, нашим близким или, напротив, нашим врагам... И так далее, и так далее, и так далее. Меняется "угол зрения" на одни и те же знаки - и тут же радикально меняется их внутреннее содержание. Все это говорит о том, что - подобно зеркалу, отражающему лишь фрагмент реальной действительности, - в каждой данной контекстной ситуации один и тот же знак способен вызвать в нас лишь малую часть его полного значения. Полное же содержание любого знака, по-видимому, граничит с бесконечностью, а это значит, что оно вообще неопределимо. И подобно зеркалу - материальная плоть знака в принципе не может хранить его в своих собственных структурах - вся информация может скрываться только где-то глубоко в нас самих.

Так где?

Первое, что приходит на ум, - это память. Мы часто весьма бездумно употребляем многие слова. К числу их относится и это слово. Все понимают, что это такое, но, вероятно, очень немногие способны объяснить его значение. А между тем его значение является едва ли не ключевым для постижения рассматриваемого здесь предмета.

Память воспринимается нами как некоторое бездонное вместилище всего, когда-то увиденного, узнанного или пережитого нами. Мы говорим о воспоминании, мы говорим о забвении; в любой момент мы можем вызвать из нее что-то сиюминутно необходимое нам, но в это же самое время все остальное погружается в какие-то до поры недоступные взгляду глубины нашего духа. Словом, создается впечатление, что все достояние нашей памяти (подлинные пределы которой, вероятно, так же граничат с бесконечностью) всю жизнь сохраняется нами в каком-то "анабиотическом" состоянии, и только живой контекст конкретной сиюминутной ситуации способен на время пробуждать к жизни что-то из этой вечно спящей стихии.

Таким образом, если мы говорим, что постоянное сохранение информации может означать только непрерывное ее воспроизведение, то и память наша должна рассматриваться нами именно как механизм, который постоянно, безостановочно на протяжении всей нашей жизни воспроизводит все когда-то пережитое нами.

Разумеется, это противоречит сложившимся стереотипам. Обыденное представление, во власти которого находимся едва ли не все мы, заключается в том, что декодированное значение любого воспринимаемого нами знака возникает в нашем сознании только в результате скрытого действия каких-то сложных механизмов нашей психики, только как итог их работы. Общая схема примерно такова: внешний сигнал - реакция - результат. При этом результат предстает как нечто отличное и от структуры сигнала, и - главное - от физического содержания той самой работы, итогом которой он является. И дело не только в том, что он абсолютно иноприроден им (поскольку он, в отличие от них, нематериален), результат может возникнуть только по завершении этой работы. Словом, здесь фиксируется некоторое временное отстояние процесса от порождаемого им результата: одно во что бы то ни стало обязано предшествовать другому не только в условном логическом пространстве, но и в реальном физическом времени.

Вот это отстояние во времени и порождает неразрешимые противоречия. Вглядимся: мимолетное воздействие на нас материальных покровов знака давно закончилось, его же значение может сохраняться в нас сколь угодно долго, в пределе - всю жизнь. Означает ли это, что первичное формирование некоторого образа и его последующее хранение в глубинах нашей памяти обеспечиваются действием принципиально разных механизмов? Если да, то необходимо предположить существование, кроме них, еще одних - теперь уже третьих, сравнительно независимых,- рычагов, действием которых обеспечивается вызов из памяти всего того, что нужно нам именно в данный момент. Но для того, чтобы с помощью последних можно было хоть что-то вызвать из памяти, нужно, чтобы уже в них содержалось хотя бы какое-то представление об искомом. Иными словами, мы приходим к парадоксальному заключению о том, что предварительная информация обо всем хранимом в нашей памяти должна содержаться где-то вне ее - в структурах действия этих третьих механизмов. Но если так, то зачем же тогда сама память?

Мало того. Предположить, что хранение каждого создаваемого нашим сознанием образа обеспечивается непрерывным действием каких-то разных, до некоторой степени изолированных друг от друга, органических структур, трудно и по другой причине. Ведь общее количество относительно дискретных единиц информации, содержащихся в памяти каждого из нас, как кажется, способно превзойти самые смелые ожидания, и если хранение каждой из них обеспечивается действием таких сравнительно самостоятельных структурных образований, то для этого попросту не хватит никакого биологического "материала". Если, конечно, не выходить на молекулярный, а то и вообще атомарный уровень строения живой ткани, иначе говоря, не предположить, что хранение информации обеспечивается нанесением все тех же "меток" на атомы и молекулы вещества, слагающего биологическую ткань.

Словом, если предположить, что это и в самом деле принципиально разные механизмы, одни из которых могут включаться только по завершении работы других (или, по меньшей мере, с некоторым отстоянием во времени от начала действия первых), то мы вынуждены будем строить целые пирамиды каких-то иерархически организованных структур для уяснения общей архитектуры нашего сознания. В противном же случае, то есть в том случае, если и формирование и хранение любого отдельного кванта информации обеспечивается действием одних и тех же биологических механизмов, мы вступаем в противоречие и с законами физического мира, и с законами формальной логики.

Впрочем, основная трудность заключается вовсе не в том, что все непонятное здесь не подается согласованию с какими-то строгими формальнологическими схемами. Дело в том, что сами формальнологические схемы отражают по преимуществу механистический взгляд на вещи. Материальная же действительность не сводится к сугубо физическому. Поэтому, точно так же, как развитое сознание может функционировать вопреки законам биологии, движение биологической ткани не обязано во всем согласовываться с законами механики. Представление о сознании как о некотором сложно разветвленном устройстве с какими-то приводными ремнями, передаточными устройствами, рычагами управления и так далее, которое действует в полном согласии с нерушимыми законами механики, абсолютно неприемлемо. При всем том, что сознание человека обеспечивается действием вполне материальных структур, эти структуры, несмотря даже на то, что, в конечном счете, и они "собраны" из чисто физических элементов, далеки от сугубо механических начал, и подходить к их объяснению можно только полностью отрешившись от любых аналогий с механическим взаимодействием физических тел. Жирно подчеркнем: речь идет не только о том, что идеальное может не подчиняться ограничениям, которые накладываются для материальных объектов, - действие даже тех материальных, физических образований, которые обеспечивают становление психических образов, может вступать в противоречие с физическими же законами. А это означает не только возможность, но и прямую необходимость переступить через какие-то основополагающие запреты.

Одним из таких фундаментальных запретов является абсолютная невозможность движения физического тела одновременно по нескольким разным траекториям, и в любом механизме работа всех его составных частей и узлов обязана повиноваться в частности и этому закону. При этом подчеркнем: речь не идет о некоторых сложных траекториях, общая конфигурация которых может складываться из простых элементов движения. Здесь говорится о траекториях, которые решительно исключают друг друга; и, в отличие от чисто физических начал, биологическая ткань должна обеспечивать возможность одновременного движения именно по таким взаимоисключающим руслам. И если формирование образа и его последующее хранение в нашей памяти в самом деле обеспечиваются действием одних и тех же механизмов, то мы приходим к логической необходимости именно такого движения.

Вглядимся. Если хранение любой информации означает собой непрерывное безостановочное ее воспроизведение на протяжение всей жизни субъекта, то, получается, что одни и те же механизмы одновременно воспроизводят бесчисленное множество совершено различных образов. А это и значит, что все их элементы: и "приводные ремни", и "передаточные устройства", и "рычаги управления" и все остальное одновременно движутся по бесконечному множеству совершенно различных, далеко не всегда поддающихся согласованию друг с другом, траекторий.

Впрочем, мы еще увидим, что на деле в неизменном виде воспроизводится только ключевое содержание памяти, для всего остального действует другой принцип: сохраняется только навык самостоятельного воссоздания информации.

3

Отвлечемся на некоторое время.

Культура неотделима от человеческого созидания, от творчества. Она в принципе не существует сама по себе, вне и независимо от человеческого сознания, от человеческого духа. Другими словами, если вдруг (не дай Бог!) погибнет человечество, сгинет и культура. Останутся лишь материальные следы когда-то существовавшей цивилизации, но собственно культура исчезнет навсегда.

Но вспомним старинную притчу о храме. Один из строителей в ответ на вопрос, что он делает, говорит, что он готовит раствор, другой, - что он кладет камни, и только третий отвечает: "Я строю храм".

Нужно ли доказывать, что правота - в словах именно этого третьего. Первые два воспринимаются нами как вполне достойные сожаления, если вообще не жалости. И действительно: человек - это существо творческое; если же он превращается в простой ли придаток машины, в самостоятельный ли механизм (для приготовления раствора или кладки камня), то он по существу перестает быть человеком в каком-то высшем, метафизическом, значении этого слова. Так и здесь: человек - это только третий из них, ибо только он творит, а не просто выполняет какую-то бездушную механическую работу, какую способен выполнять механизм. Но вот в чем парадокс: простая притча о храме воспринимается нами как нечто, исполненное глубочайшим философским смыслом, только потому, что этот третий - на самом деле редчайшее исключение. В повседневной нашей жизни, как печальное правило, мы сталкиваемся только с первыми двумя.

Все это можно выразить не только в форм старинной притчи, но и более академическим образом.

Так, например, известно, что в целом деятельность человека, направленную на преобразование нашего мира, можно свести к таким составляющим, как энергетическая, транспортная, технологическая, наконец, логическая. С энергетической - довольно просто: совершение любой работы требует определенных затрат энергии, в нашем случае - мускульной энергии человека. С транспортной составляющей тоже несложно: речь идет о перемещении каких-то масс в пространственно-временном поле целевой деятельности, без чего немыслим никакой процесс преобразования вещества. Труднее понять технологическую функцию. Ее можно обозначить как определенным образом структурированное в пространстве и времени взаимодействие орудия с предметом деятельности. Наконец, логическая это самое сложное и, как кажется, не поддающееся исчерпывающему определению начало. Но, несмотря на все сложности определений, интуитивно ясно, о чем идет речь. Впрочем, всем этим аспектам посвящен довольно большой пласт литературы.

А теперь взглянем, как на протяжении истории меняются эти функции.

Энергетическая функция постепенно передается животным, затем силе водного потока, далее пара, электричества, атома... В перспективе можно прогнозировать и новые, еще более мощные источники энергии. Правда человек и по сию пору вынужден пользоваться мускульной энергией своего тела, но сфера ее применения сокращается во все большей и большей степени. Поэтому в логическом пределе этой тенденции можно прогнозировать такое положение вещей, когда в энергетическом смысле человек окажется полностью вытесненным из всех выполняемых им материальных процессов.

То же самое можно сказать и по поводу транспортной составляющей его деятельности. Уже сегодня роль человека практически полностью передана различного рода машинам и механизмам. В логической же перспективе и здесь его функция сокращается до нуля.

Сложнее с технологией. Но мы знаем, что и технологическая функция постепенно передается человеком машине. Именно машина со временем берет на себя выполнение тех тонких движений человеческой руки, которые и приводят к созданию окружающих нас вещей. Уже сегодня мы видим, что действия человека сводятся к простому повороту каких-то рычагов, а то и вообще к нажиманию кнопок, собственно же процесс выполняется искусственным устройством. Так что и здесь можно прогнозировать полное вытеснение человека.

С массовым вхождением компьютера в нашу жизнь обнаруживается, что и многие логические функции могут быть успешно переданы вычислительному устройству. Так что же в этой логико-исторической перспективе остается на долю самого человека? Да только творчество, ибо только оно не может быть передано ни стихийной силе природы, ни животному, ни машине. А это значит, что только оно и является собственно человеческим в человеке.

Да, человек - является человеком только тогда, когда он творит. Однако не одним только храмом исчерпывается сфера его созидания, ибо храму противостоит дело рук человеческих же:

"Каменщик, каменщик в фартуке белом,

Что ты там строишь, кому?

Эй, не мешай нам, мы заняты делом,

Строим мы, строим тюрьму..."

И, наверное, без особого преувеличения можно сказать, что вот эти храм и тюрьма образуют собой своеобразные пределы всего диапазона созидаемой нами культуры, и все в этом диапазоне - дело рук и ума человеческого. Но ладно, если бы только тюрьма представала бы в этом, сотворенном нами самими, мире как символ предельной бездуховности. Куда хуже другое: какая-то странная непостижимая аберрация человеческого духа ведет к тому, что зачастую именно тюрьма оказывается символом самой высокой нравственности, а храм - местом абсолютного отсутствия духа.

Не может быть? Но вот ведь - все эти Моры и Кампанеллы как храм возводили именно тюрьму; стараниями Робеспьеров, Сталиных и Полпотов сегодня это оказалось вполне доказанным. Что же касается храма... Придется (пусть иносказанием) поговорить и о нем; здесь исследуются не столько результаты аберрации, сколько ее причины, поиск же истоков приводит именно к храму.

Вглядимся.

Одним из ярчайших проявлений человеческого гения является наука. Не вызывает никаких сомнений то, что творчество занимает здесь ничуть не меньшее место, нежели в искусстве. Но вот что странно, более того, до абсурда, до дикости парадоксально: объективированный результат научной деятельности полностью исключает из себя всякий намек на какую бы то ни было духовность. Любое проявление человеческой индивидуальности здесь предстает как нечто опорочивающее результат. Нам говорят, что отображаемая наукой действительность никоим образом не зависима ни от воли, ни от сознания человека...

Как же так, ведь еще совсем недавно весь окружающий человека мир был прямым воплощением какой высшей формы духовности, еще совсем недавно исследователь, проникая в тайны мироздания, постигал великий замысел Творца, вечную гармонию добра и блага, воплотившуюся в порожденной Им материи. Так почему же сегодня высший взлет творческой мысли человека оказывается не только полностью противостоящим человеческой духовности началом, но и сущностью, прямо исключающей эту духовность. Как же могло произойти полное изгнание души из этого мира, изгнание его подлинного создателя, творца? Ведь творчество в принципе неотчуждаемо от человеческой души. Ни "Давид", ни "Пьета" просто не существуют независимо от нашей воли и сознания, и Микельанжело говорит в сущности именно об этом:

"Когда скалу мой верный молоток