Итак, можно констатировать: «запуск» цивилизации возможен только при скачкообразном увеличении интегрального объема живого труда, не связанного с непосредственным жизнеобеспечением человека. Разбросанные по всей земле останки когда-то возводившихся исполинских сооружений, так и не стертые тысячелетиями следы гигантских работ свидетельствуют об универсальности этого механизма. Бесконечное их многообразие, простирающееся от мозаики зооморфных «узоров» когда-то вырезавшихся на труднодоступных горных плато южноамериканского континента, до создаваемых по строгому канону языческих истуканов острова Пасхи, от циклопической кладки, использовавшейся при строительстве первых общественных сооружений, до мегалитических обсерваторий, от ирригационных каналов до курганов и храмов, свидетельствует о том, что конкретная форма, в которой запечатлеваются освобождаемые от диктата физиологической нужды объемы живого труда, по-видимому, не имеет большого значения. Но все же разумный баланс между масштабами омертвляемой в них энергии и целесообразностью интегрального производства, баланс, так счастливо найденный при сооружении ирригационных каналов, по-видимому, представляет собой одно из необходимых условий: те же останки, сохранившиеся в местах, так и не ставших центрами зарождения цивилизации, свидетельствует о том, что этот механизм при нарушении равновесия может и не сработать. Впрочем, как для находящегося в критической фазе раствора достаточно и нескольких точек кристаллизации, для рождения планетарной ноосферы достаточно и немногого…
След восхождения к цивилизации, запечатленный в частности в эволюционном преображении первых египетских мастаб в первое из величайших чудес света и примитивных капищ в величественный храм богу Мардуку, масштабы которого настолько потрясли сознание древних племен, что даже гиперболический эквивалент малой части затрат на сооружение иерусалимского храма («двадцать городов») так и не уподобил его библейской башне, остался в веках, в веках запечатлев торжественный эпос не одного только инженерного искусства. Да, строительство всех этих сооружений освящали известные мифологемы. Но было бы ошибкой полагать, что сами мифологемы, которые двигали его, все это время оставались неизменными, и то, что известно нам сегодня, едва ли формировало подлинное кредо тех, кто жил в те далекие времена. Представления человека о вечном царстве Осириса не могли не меняться, и именно их развитие отразилось в эволюции погребального ритуала; за время, предшествовавшее строительству вавилонского зиккурата значительно изменился и пантеон богов, когда-то покровительствовавших племенам Месопотамии. Но одновременно с учением о потусторонности менялись представления смертных и об этом мире: основы новых ремесел, впервые постигаемые законы науки, каноны наконец-то пробуждающегося искусства, – все это находило свое отражение не только в той последней дани, которая отдавалась уходящим в вечность властителям, или верховным творцам всего сущего, но и в общем здании совместно созидаемой цивилизации. Таким образом, весь восстанавливаемый археологией пунктир этой эволюции в конечном счете предстает как прямая дорога к какому-то величественному храму, и в это неповторимое время совсем не хлеб – но храм оказывается и основной целью их бытия и их единственным оправданием.
Ничто не совершается мгновенно, и прехождение порога варварства, в свою очередь, происходит на протяжении поколений и поколений. Но, сколь постепенным и неспешным ни был бы процесс становления впервые возникающей в регионе цивилизации, не только в самосознании окружающих ее народов, но и в представлениях через шесть тысячелетий осмысливающих прошлое историков все эти перемены в контрасте с плавностью предшествовавшего хода должны запечатлеться как взрыв сверхновой. И совсем не исключено, что именно взрывоподобность исходящей из некоторого центра зарождения и иррадиации культуры как поглощаемой ею варварской периферией, так и сознанием все тех же историков будет восприниматься как экспансия какого-то иноплеменного, а то и вообще вторжение инопланетного начала.
Те, вероятно, считанные века, течение которых было наполнено становлением цивилизации, и в самом деле образуют собой лишь краткое мгновение истории. Единственную, так больше никогда и не повторенную счастливую мимолетность вечности, когда, не сдерживаемая ничем, мысль человека, освободившаяся, наконец, от диктата голой физиологической нужды, достигает высших сфер духа. Примат материального производства над сознанием, кроме всего прочего, означает собой также и подчинение темпа развития культуры темпу развития экономики, поэтому рычаг оказывается несовместимым с релятивистской физикой, а подсечно-огневое земледелие с генетикой. Впервые же пробуждающаяся мысль еще не знает ограничений, греховной ее связи с потребностями человеческой плоти еще только предстоит установиться, и до поры подчиненная только своим собственным законам, невинная, как поэзия, и захватывающая, как «игра в бисер», она может иметь свои, неведомые всей последующей истории темпы и внутреннюю логику развития. Поэтому вовсе не даром языческих богов или каких-то неведомых «пришельцев» объясняются масштабы доступных ей величин, точность календарей и строгость математических расчетов, но неповторимой особенностью именно этого счастливого времени перворождения.
(Правда, небрежение суетным может иметь и драматические следствия: причиной упадка не только городской цивилизации майя является не в последнюю очередь именно этот примат духа над материей, храмов над земледелием…) Опуская все промежуточные звенья, можно утверждать, что и собственно пирамиды, начиная с первых ступенчатых конструкций, и ставшая притчей во языцех вавилонская башня представляют собой излет той инерции, которая впервые сообщается формирующемуся метасообществу введением в действие «механизма запуска» цивилизации. Мощь же его начального импульса косвенным образом может быть измерена именно масштабами строительства…
3. Орудие
Принято считать, что «в люди» обезьяну выводит труд. Человек выделяется из животного царства благодаря своим орудиям, благодаря систематическому применению их в практической деятельности. Но, строго говоря, использование готовых орудий и даже искусственное их изготовление отнюдь не является привилегией одного человека; оно довольно широко распространено в живой природе, и, как ни странно, трудно найти те виды организмов, которые вообще не используют объекты материальной среды для достижения каких-то своих целей. Необходимо лишь осознать, что орудие – это не только палка или камень. Обыкновенная городская ворона, размачивающая в луже сухарь, использует лужу именно как орудие. Впрочем, ей доступны даже такие экзотические средства достижения желаемого, которые вообще не существуют в природе, ибо тот же сухарь, по свидетельству орнитологов, она может положить и на рельсы трамвая. Материальным средством предстает даже обыкновенное гнездо, строительство которого составляет обязательный элемент генетической памяти многих живых существ. Поэтому вовсе не вхождение посторонних предметов в практическую деятельность нашего биологического предшественника образует собой эволюционный Рубикон, прехождение которого делает необратимым процесс социализации.
Это может показаться неожиданным, но критическим рубежом предстает не что иное, как
Обратимся к общеизвестному. Даже занимающие высшие позиции в единой систематике животного царства приматы не способны объединить в составе одного целевого акта два разных орудия даже в составе специально организованного эксперимента, который требует значительных затрат творческой энергии исследователя. Заметим к тому же, что все способности, обнаруживаемые в эксперименте, как правило, исчезают, как только подопытное животное оказывается предоставленным самому себе; и уж во всяком случае не наследуются его потомством. Самая простая технологическая цепь, в которой используются одни (первичные) орудия для производства других (конечных) средств достижения цели, недоступна, как кажется, никакому представителю животного царства вообще. Все, что может не обладающая даром сознания особь, – это использовать для изготовления необходимого средства достижения цели исполнительные органы своего собственного тела. Правда, в составе других видов деятельности возможно изготовление и применение каких-то других орудий, и в целом общая номенклатура периодически применяемых одним и тем же животным предметов может быть довольно широкой, – но речь идет о систематическом целевом акте, который образует собой непрерывный поток действий.
В отличие от этого человек, даже на самых ранних этапах своей истории, в составе единого целевого процесса способен привести в действие целую цепь различных по своему назначению и вместе с тем технологически связанных между собой орудий. По мере же восхождения к цивилизационным вершинам эта цепь все более и более усложняется, пока вообще не становится необозримой. Под технологически связанными орудиями труда имеются в виду такие, когда использование одного является непременным условием применения другого. Так, для того, чтобы изготовить даже самое примитивное каменное рубило, необходимо обработать подходящую заготовку каким-то другим камнем.
Таким образом, если и верно, что орудийный характер практики образует собой наиболее фундаментальное свойство человека, то характер этой орудийности должен быть переосмыслен. Орудийность человеческой деятельности должна быть интерпретирована не как простая способность к использованию не имеющих прямого отношения к предмету потребности элементов окружающей среды, но как дар свободного сочленения по меньшей мере нескольких функционально различных орудий в составе единого деятельного акта.
Рассмотрение всех аспектов антропогенетического процесса требует большого объема, поэтому многие звенья, образующие собой его контур, могут быть очерчены здесь только в самом конспективном виде. Но как бы то ни было ключевые перемены, которые вызываются вхождением орудий, должны быть обозначены здесь. Уже хотя бы потому, что в контексте антропогенеза они, как правило, вообще не замечаются нами.
К числу необходимых условий окончательного расставания человека со своим животным прошлым должно быть отнесено и формирование новой системы потребностей, и разрушение внутренней структуры инстинктивной деятельности, и становление в исходном сообществе начал отчуждения и последующего распределения продукта совместного производства. Без всего этого ни о каком становлении человека, ни о каком зарождении социальности не может быть и речи. Между тем традиционный взгляд на вещи, говоря о решающей роли орудийного фактора в эволюции, по преимуществу сводит его влияние к чисто морфологическим изменениям, к модификации анатомического строения тела биологического предшественника человека. Поэтому профессиональная ориентация автора и здесь играет эвристическую роль, ибо для любого специалиста, непосредственно занимающегося анализом орудийных процессов и поиском оптимальной их организации, очевидно, что не менее (если не более) фундаментальным следствием использования орудий является другое.
Так закрепление в практической деятельности формирующегося социума уже первого орудия, которое не находится готовым в окружающей среде, но самостоятельно изготавливается из какого-то подручного материала, влечет за собой необходимость становления задельного производства. То есть производства вещей впрок, «про запас», который может быть использован на практике отнюдь не сразу по их изготовлении, но, лишь по истечении значительного промежутка времени. Вот только необходимо повторить: речь идет именно о закреплении орудийного характера деятельного акта, иначе говоря, о систематическом, регулярном, а вовсе не случайном применении в нем искусственно изготовленного предмета.
В самом деле, совершенно невозможно представить, чтобы изготовление орудий, которое, к слову, требует весьма существенных интеллектуальных затрат, физических усилий, а самое главное – времени, каждый раз начиналось только по непосредственному велению желудка. Любой вид попросту вымрет, если утоление таких повелений будет обусловлено сначала поиском всего необходимого для производства орудия, затем собственно изготовления нужного средства и уже только потом – к производству (добыче) предмета непосредственного потребления. Ясно, что там, где обязательным условием удовлетворения какой-то потребности становится выполнение целой цепи предшествующих операций, животное должно иметь возможность использовать уже наличествующее, то есть задолго до того произведенное им самим или вообще кем-то другим средство. Без этого дальнейший прогресс как технологии, так и самого сообщества, вступающего на путь социализации, решительно невозможен.
Но если «про запас» начинают производиться орудия, то и соответствующие сегменты единой сферы потребления становятся доступными только благодаря формированию определенного задела. Ведь занятое изготовлением орудия (которое в неопределенной перспективе может послужить удовлетворению каких-то будущих потребностей) животное вынуждено пренебрегать голосом своей собственной физиологии. Однако подобная жертвенность не свойственна биологической особи. Поэтому задельное производство орудий невозможно представить без образования известных запасов еды, которые к тому же должны отчуждаться от тех, кто их производит, и становиться общим достоянием группы.
Формирование новой системы потребностей.
Становление задельного производства – это лишь самое начало преобразований организации совместной жизни, которому должны следовать более глубокие перемены. Заметим, любое животное, как правило, способно повиноваться лишь сиюминутно различимому голосу своей собственной плоти, поэтому там, где он еще не слышен, изготовление орудий впрок на основе чисто биологических механизмов мотивации просто немыслимо. Субъект же развитой орудийной деятельности тем более должен действовать в свободном от физиологической потребности состоянии. Уже хотя бы потому, что эволюционирующий вид окажется на грани вымирания, если не научится этому. Конечно, это не означает, что животное может производить орудие, лишь будучи сытым, но ведь и голодный поэт слагает свои стихи, повинуясь отнюдь не чувству голода, но голосу какого-то иного, нередко куда более властного начала. Вот так и переход к задельному производству искусственных предметов, которые могут быть использованы на практике лишь по стечении строго определенных условий, требует формирования каких-то новых побудительных начал, альтернативных тем физиологическим стимулам, которые ранее пробуждали животное от спячки и понуждали его к активности.
Иначе говоря, вхождение уже самых первых орудий дает старт долгому пути последовательного освобождения субъекта от непосредственного диктата биологической потребности и подчинения его деятельности принципиально новой, вообще не свойственной никакому организму, структуре мотиваций. Речь идет о том, что уже не только прямое добывание средств к существованию, но сама деятельность как неподвластное голосу плоти начало становится главенствующим смыслом его бытия. Потребность в деятельности как таковой, деятельности, отвлеченной от самых настоятельных позывов физиологии, становится основным побудительным началом. В конечном счете именно она через тысячелетия порождает неодолимую ничем страсть познания и чудо творчества, иными словами, полагает начало тому самому процессу, который и завершается взрывоподобным формированием первых цивилизаций.
Впрочем, дело не только в формировании принципиально иной структуры потребностей. Несколько утрируя, можно сказать, что сытое животное спит. Разумеется, это положение никоим образом нельзя абсолютизировать. Ведь в природе ничто не рождается на совершенно пустом месте, какие-то зачатки нового всегда формируются еще на предшествующих ступенях развития, и чем ближе к любой промежуточной вершине, тем явственней их проявление. Но все же становление объективной потребности живого существа в самой деятельности, в чем-то отвлеченном от непосредственного жизнеобеспечения, от сиюминутного, хоть и имеет известные основания в прошлом, все же является новым, и это новое меняет очень многое. С превращением этой потребности в основной мотивационный импульс сама жизнь как планетарное, даже космическое начало начинает подчиняться каким-то иным законам. Активизируются новые резервы биологической ткани, а эти резервы способны резко интенсифицировать и ускорить эволюционный процесс. (Именно эти резервы активности и реализуются в ходе тех циклопических процессов, о которых говорилось выше.)
Далее. На первых порах (находимый готовым) предмет окружающей среды может использоваться животным в качестве орудия только для удовлетворения какой-то одной потребности, а именно: той, что испытывается в настоящий момент. Меж тем и отдельные орудия и тем более весь формирующийся орудийный фонд эволюционирующего сообщества имеют какую-то свою внутреннюю логику развития. Уже предварительный анализ способен показать, что эта логика развивается по двум основным направлениям: во-первых, по линии умножения кратности своего применения, во-вторых, по линии его универсализации. Действительно, если в самом начале пути использованное средство выбрасывается тотчас же после достижения цели, то со временем начинает сохраняться и использоваться вновь. С последовательным же совершенствованием деятельности орудия становятся полифункциональными, иными словами, одни и те же средства могут использоваться в совершенно различных видах деятельности.
При этом на всем пути такого развития в управляющих центрах если и не биологического субъекта, то во всяком случае целостного сообщества индивидов должна сохраняться жесткая связь между каждым элементом единой цепи предварительных действий и непосредственным удовлетворением самой потребности. Иначе говоря, в глубинных инстинктах формирующегося социума должна закрепляться единая структура все усложняющегося деятельного акта: «производство первичного орудия – производство вторичного средства… – обработка предмета – потребление предмета». Конечно, подобное закрепление происходит не в той форме, какая доступна уже вполне «произошедшему» человеку, но ведь и становление как индивидуального, так и общественного сознания происходит отнюдь не на ровном месте. В конечном счете и то, и другое пробуждается в результате прехождения какого-то количественного рубежа усложнения все еще биологических механизмов управления.
Правда, возможности такого усложнения далеко не безграничны, поэтому длительное сохранение любого полифункционального средства решительно невозможно без разложения, дезинтеграции тех инстинктивных поведенческих структур, в которые оно входит. Со временем единая формула поведения обязана распадаться на отдельные элементы: «изготовить первичное орудие», «взять готовое орудие – изготовить вторичное средство», «взять вторичное орудие – изготовить предмет…» и так далее до непосредственного потребления конечного продукта. Такой распад в особенности неизбежен там, где поначалу находимые готовыми орудия начинают подвергаться известной обработке, а затем и вообще искусственно изготавливаться субъектом деятельности.
Ясно, что первые из звеньев развернутой цепи могут реализоваться в виде законченного деятельного акта, так и не разрешившись непосредственным потреблением, последнее же (потребление) – начаться без обязанных предшествовать ему действий по изготовлению необходимого средства. Словом, со временем каждое из них становится каким-то самостоятельным видом практики, порождая такие начала, как разделение труда и специализацию. А это может произойти только в том случае, если мотивационным началом становится уже не исходный физиологический позыв, но потребность в собственно деятельности как таковой.
Не трудно понять, что если усилия биологического существа, конечное назначение которых составляет удовлетворение конкретной физиологической потребности, так и не разрешаются непосредственным удовлетворением, то это и означает собой разрушение старой и формирование на ее месте принципиально новой целевой структуры деятельности.
Наконец, важно уяснить, что становление новой системы потребностей и последовательное разрушение целевой структуры поведения делают невозможным существование самих индивидов вне целостного сообщества, без становления какого-то механизма распределения интегрального продукта совместного производства. Вдумаемся: ведь уже самый факт того, что с разрушением старой целевой структуры единый процесс (изготовление орудия – производство предмета непосредственного потребления – непосредственное потребление предмета) может быть прерван сразу же по изготовлению любого из промежуточных средств, свидетельствует о становлении механизмов отчуждения продуктов собственной деятельности индивида. Никакой из ее результатов уже не является его личным достоянием; произведенный кем-то одним предмет со временем становится достоянием лишь всего формирующегося сообщества. Именно поэтому изготовленное каким-то одним его членом орудие в дальнейшем может быть использовано любым другим индивидом, и сама возможность начать дискретный деятельный акт используя уже произведенное неизвестно кем орудие, не может не говорить о том же. Но отчуждение любого продукта предметной деятельности абсолютно немыслимо без одновременного становления хотя бы элементарных принципов распределения конечного продукта; в сущности это две стороны одной и той же медали. Именно поэтому уже вхождение самых первых орудий кладет начало становлению как механизмов отчуждения продукта, так и механизмов его распределения между всеми членами формирующегося социума. Именно так – социума, ибо все они являются атрибутом пусть и пренатального развития, но развития уже не стада – общества.
Вкратце подытоживая, можно сказать, что вхождение в единый целевой процесс второго орудия полагает начало целой цепи фундаментальных необратимых перемен, в результате которых общий процесс выделения биологического предшественника человека из животного царства получает резкое ускорение и обретает принудительный характер.
Но здесь уже было сказано, что такое вхождение знаменует собой преодоление какого-то качественного рубежа. Следовательно, это совсем не будничное событие, способное раствориться не только в миллионолетиях, но и в повседневности. Это вспышка сверхновой, это революционный поворот. Революционные же события имеют свою логику, и эта логика резко отличается от всего того, что скрепляло предшествующие звенья единой цепи глобальных перемен.
4. Природа ритуала
Обратимся к самому существу того, что является подлинным предметом настоящей работы, – к ритуалу.
Население Египта, из которого постепенно и сформировалась древнеегипетская народность, составили местные племена Северной и Восточной, а также пришельцы из Тропической и Северо-западной Африки, мигрировавшие из за высыхания почвы. Таким образом, для огромного региона долина Нила стала своеобразным котлом, где все эти племена, смешались, породив новый антропологический тип; уже в начале освещенного письменностью периода существования Египта его обитатели образовали единое этническое целое, во многом сохранившее свою определенность и по сию пору. Не менее пестрой была и этническая мозаика племен, объединенных первой цивилизацией Междуречья.
Словом, конечным результатом действия тех «механизмов запуска», внешние контуры которых были вкратце очерчены здесь, но внутреннее устройство еще подлежит освещению, является становление некоторой единой и (что особенно важно) осознающей свое единство народности. Между тем, их начало – это пестрый конгломерат разноязычных племен, обладающих совершенно различным взглядом и на самих себя и на весь окружающий их мир. Поэтому становление первой (в регионе) цивилизации – есть в то же время и формирование не только единой культуры, но и единого психологического склада, умосостояния, словом, формирование того, что собирательно описывается модной сегодня категорией менталитета. Таким образом, вопрос состоит в том, чтобы найти истоки и, хотя бы эскизно, восстановить логику ментальной «унификации» изначально различных сообществ.
Наиболее явственно единство первых цивилизаций прослеживается в их верованиях и ритуалах. Не случайно поэтому еще до недавнего времени не столько этническое происхождение, сколько вероисповедание человека являлось решающим при определении его причастности к той или иной группе, страте, касте. Отсюда необходимо обратиться к истокам самого ритуала и логике интеграции древнейших, предшествовавших даже тотемным, культов в единый культ впервые возникающей цивилизации.
Заметим, что живая плоть ритуала всегда кодировала собой какой-то факт общественного сознания, запечатлевавший в себе или что-то реальное или нечто абстрактно-символическое. Так, например, земная жизнь Христа могла лечь в основу божественной литургии, хлеб и вино Тайной вечери породить христианский обряд причащения… Иначе говоря, на протяжении писаной истории человечества собственно ритуал всегда представлял собой что-то вторичное, производное от некой мифологемы, овладевавшей мирским сознанием. По аналогии с этим можно предположить, что именно такой факт общественного исповедания, как представление о вечной жизни завершившего посюсторонний круг бытия человека, положил основу погребального ритуала первых египтян. Словом, сначала верование, и только потом – некий обряд.
Первичность мифологемы, и производность ритуала от кодируемых им представлений должна подтверждаться непрерывной его эволюцией, то есть последовательным восхождением какой-то первоначальной неразвитой его структуры к форме, способной отразить в себе всю сложность того, что моделируется ею. И чем более развита та легенда, которая обнаруживается под покровом оберегаемого традицией обряда, тем более сложной и длительной должна представать эволюция выражающего ее содержание ритуального действа. Реально истекшая история, как кажется, свидетельствует именно об этом. Так, например, последовательное преображение первых египетских мастаб в пережившие тысячелетия пирамиды, по-видимому, удостоверяет именно такое соотношение между сквозящей через века константой общественного сознания, которая запечатлела в себе вечную тоску человека по бессмертию, и материализующим ее ритуалом.
Но ритуал сопровождает человека и в дописьменный период его истории: ведь уже в жизни самых примитивных из когда-либо наблюдавшихся этнографами племен он занимает до чрезвычайности важное место, поэтому можно утверждать, что подлинные его истоки уходят в самую глубь не только собственно человеческой истории, но и антропогенетического гольфстрима. Другими словами, формирование ритуала должно начинаться еще в чисто животном прошлом, во всяком случае еще задолго до того, как человек становится собственно человеком. В общем, становление ритуала – это одна из основных сюжетных линий всей предыстории человечества.
Но если ритуал и в самом деле вторичен по отношению к своей мифологеме, к тому, что он обозначает, это представление о нем должно быть распространено и на дописьменный период истории и даже больше того – на предысторию человека? Вспомним и уже упоминавшееся здесь обстоятельство. В основе любого культа лежит отнюдь не примитивное представление, доступное неразвитому уму любого обывателя, – его ядро всегда составляло и продолжает составлять собой абстракцию очень высокого (для своего времени едва ли не предельно возможного) уровня. Ведь и сегодня представления простых верующих существенно отличаются от сложных богословских истин, что изучаются на теологических факультетах. Таким образом, если это соотношение было неизменным на протяжении всей истории ритуала, мы обязаны предположить наличие сравнительно высоко развитого сознания не только на ранних ступенях собственно человеческой истории, но и в самых глубинах антропогенеза, то есть предположить наличие сознания там, где его в принципе еще не может быть.
Но это невозможно. Поэтому цель настоящей работы состоит, в частности, и в том, чтобы показать, что действительное соотношение между ритуалом и сокрытыми в его структурах формами общественного сознания является (по крайней мере в самом начале) прямо противоположным, то есть показать первичность ритуала по отношению к сознанию человека. Во всяком случае в самом истоке ритуал обязан предшествовать становлению сознания, а не быть производным от его химер. К аргументации в пользу именно этого тезиса я и приступаю.
Известно, что в жизни первобытных племен ритуал всегда предшествует какой-то сложно структурированной деятельности, а зачастую еще и завершает ее. Поэтому было бы справедливым сказать, что на ранних ступенях истории формируется некоторая единая структура неразрывного целевого процесса: ритуал-деятельность. В более же общем виде – ритуал-деятельность-ритуал. И чем примитивней уклад бытия и культура племени, тем более жесткой оказывается эта связь, тем более монолитным оказывается единый поток действия. Случайно ли это обстоятельство?
Предшествующая социальным формам бытия биологическая реальность не знает ее. Собственно, не знает ее вообще ни одна стадная (стайная) форма совместного существования; такая способность впервые возникает именно в ходе антропогенезиса, только в становлении нового вида живых существ, которым предстоит покорить саму природу. Следовательно, формирование новой способности должно составить по меньшей мере одно из основных измерений того таинственного процесса, в течение которого животное превращается в человека. Это измерение должно составить основу и нашей попытки понять логику рождения первых цивилизаций.
Начнем с того, что любая повинующаяся биологическому инстинкту деятельность должна каким-то образом кодироваться в управляющих центрах организма. Без этого ни о какой воспроизводимости поведенческого стереотипа не может быть и речи. Но, в противоположность человеку, субъект, еще не наделенный даром сознания, не в состоянии моделировать с помощью этих центров что-то отличное от движения исполнительных органов его тела, чужеродное их ритмике, пластике, наконец, каким-то «стандартным» траекториям. Все взаимосвязи животного с окружающей средой существуют для него только в виде особым образом структурированного движения его собственного тела. Было бы неразумным предполагать возможность существования абстрактных схем и образов, поэтому даже рельеф местности, откладывающийся где-то в его «голове», равно как и все пространственно-временные отношения, которые связывают между собой ее опорные ориентиры, могут быть закодированы только в форме базовых двигательных структур, элементарных поведенческих модулей. Так на заре истории сам человек определял обозримые расстояния «шагами», большие – «днями пути», где дни фигурировали вовсе не как стандартные двадцатичетырехчасовые временные интервалы, но как символ законченного цикла основных биологических отправлений.
Между тем, в составе любого орудийного процесса как некоторое относительно самостоятельное образование, как замкнутый структурный элемент всегда можно выделить принципиально чуждое, инородное биологическим формам активности начало, а именно: непосредственное взаимодействие орудия с предметом деятельности.
Действительно, любой, даже самый примитивный, орудийный процесс может быть разложен как минимум на две составляющие, одной из которых является собственно взаимодействие материального средства с чем-то, образующим предмет его потребности, второй – взаимодействие исполнительного органа тела с орудием. Это далеко не одно и то же, и ниже об этом будет говориться подробней.
Именно физическое взаимодействие орудия с преобразуемым предметом деятельности и составляет собой содержательное ядро любого целевого акта, зародыш той самой технологии, благодаря которой через тысячелетия человек по сути противопоставит себя всему живому. И эта собственно технологическая составляющая любого орудийного процесса уже с самого начала предстает как образование, которое в принципе выходит за рамки биологической организации. Не исключено, что именно поэтому применение орудий, имеющих свою (по существу уже неподконтрольную биологической особи) логику, хоть и распространено в животном мире, все же не является ни основным, ни даже одним из основных способов жизнеобеспечения.
Известно, что отдельное средство (и даже ограниченная их совокупность) может быть успешно использовано в деятельности высокоразвитых животных. Но невозможность постижения организмом абсолютно трансцендентной для его психики логики физического взаимодействия орудия и предмета имеет свои закономерные следствия. Не последним из них по своей важности является то обстоятельство, что объединение в составе одного целевого процесса нескольких различных орудий представляет собой нечто запредельное возможностям биологического тела. Как бы совершенна ни была его организация, как бы развита ни была его психика, ей оказывается абсолютно недоступным процесс, в котором необходимо задействовать хотя бы два функционально различных орудия.
Для должного оттенения всей глубины обнаруживаемой здесь проблемы следует сказать, что сочленение двух разных по своему назначению орудий в составе одного целевого процесса оказывается для животного намного более сложным делом, нежели стыковка на орбите космических аппаратов, создаваемых усилиями разных наций. Ведь даже при полной ясности теоретического существа этой задачи ее практическое разрешение требует значительных усилий могущественных государств, научно-технический потенциал которых в данной сфере образует собой предельные возможности всей земной цивилизации. Между тем, для биологического предшественника человека в освоении орудий обнаруживаются не одни только «технические» трудности. Любой, даже самый примитивный, инструмент, вроде палки или камня, – это что-то чужеродное для умеющей управлять только исполнительными органами своего собственного тела особи. Законы же, имманентные технологии, принципы сочленения орудий вообще трансцендентны для животного. Поэтому сложное взаимосогласование траекторий движения разных орудий в пространственно-временном поле единого деятельного акта, которое составляет существо их интеграции в структуре одного процесса, – это какое-то абсолютное «зазеркалье» биологической реальности.
Однако, хотим мы того или нет, выделение человека из царства животных и становление собственно человеческого общества во многом обусловлено последовательным развитием именно технологии. Да и сегодня уровень развития народов определяется не в последнюю очередь технологическими же достижениями. Но если на самых низших ступенях восхождения к вершинам цивилизации человек оперирует сравнительно немногочисленным набором искусственно создаваемых инструментов, с помощью которых он обеспечивает свое существование, то современное производство складывается уже из практически необозримых цепей, отдельные звенья которых образуют функционально различные средства. Поэтому можно утверждать, что сопряжение в составе одного целевого акта даже двух различных и по способу производства и по образу применения орудий означает собой первый шаг на пути от управляемого голым инстинктом биологического движения к собственно человеческой истории. Иначе говоря, утверждать, что оно означает собой преодоление глубокой пропасти, разделяющей человека и его животного предка, преодоление какого-то качественного антропогенетического рубежа, своеобразного эволюционного Рубикона, ибо дело не сводится только к чисто количественной стороне вопроса.
Это не сложно понять. Залогом последовательного развития и усложнения технологических процессов у человека является сознание, ведь именно (и только) благодаря его абстрагирующей роли оказывается возможным объединение в одном целевом процессе функционально различных вещей. Но это только у человека. Поскольку же в начальном пункте этого эволюционного процесса никакого сознания нет и не может быть, такое преодоление должно стать также и решающим шагом в его возникновении.
Отсутствие сознания в этом, ключевом, пункте антропогенетического потока является до чрезвычайности важным обстоятельством не только в фактологическом, но и в методологическом аспекте. Ведь если верить тому, что все свойства психики определяются характеристиками биологической ткани, преодоление эволюционного рубежа, результатом которого должно быть формирование его базисных психофизиологических ритмов, должно происходить еще на чисто животной основе, с помощью сугубо биологических механизмов управления поведенческими реакциями. В противном случае остается предполагать существование каких-то надмировых мистических сил, извне движущих и направляющих все развитие живого на нашей планете. Но такое предположение – скорее уход от разрешения вопроса, чем действительно добросовестная попытка ответить на него. Ведь этим искомые механизмы и движущие силы эволюции просто отодвигаются еще дальше в область неведомого, а то и вообще постулируется принципиальная невозможность их познания.
(Правда, естественное развитие природы вовсе не отвергает возможность постоянного вмешательства в повседневность и надмировых сил. Больше того, в известной системе теоретических координат, нигде не преступающих границы материализма, само появление последних оказывается не чем иным, как прямым следствием действия естественно-природных законов. В другом месте («Мировой разум», «Сотворение мира или эволюция?») говорится о возможном соотношении между ними. Но упоминать об этом здесь – значит отягощать изложение предмета ненужными деталями.)
Между тем, как будет показано ниже, анализ именно биологической «составляющей» орудийной деятельности позволяет понять многое в едва ли не мистическом процессе ее последующего одухотворения.
Взглянем на основные структурные элементы любого предметного процесса, где используется орудие. Большинство профессионалов моего профиля, на практике сталкивающихся с подготовкой производственных кадров, знает, что единое это образование можно (и не только в абстрактно-теоретической, но и в практической, прикладной форме) разложить на два принципиально отличных друг от друга потока. Один из них – это порядок движения орудия в пространственно-временном поле деятельного акта. То есть алгоритм его взаимодействия с предметом деятельности. Другой – структурированное в том же времени и в том же пространстве движение исполнительных органов тела самого человека. Первое из этих начал можно условно представить как ядро собственно технологического процесса, который выполняется как бы сам собой, без участия человека (вообразим себе некоего «невидимку», оперирующего орудием), второе как простую «пантомиму» деятельности, выполняемую человеком без орудия (или без ее предмета). Ясно, что оба эти образования в конечном счете производны от конечной цели, которая стоит перед субъектом, но вместе с тем легко понять, что конкретная траектория движения исполнительных органов тела в каждом звене целостного процесса всегда будет подчинена его технологическому содержанию, то есть материальной форме применяемого здесь орудия и структуре физического взаимодействия с предметом деятельности. (Так привычное для нас движение кисти при использовании обыкновенной европейской ложки всегда будет отличаться от экзотики, подчиненной используемому на Востоке обеденному прибору.)
Между тем, повторюсь, даже на ранних стадиях антропогенезиса единственной реальностью для еще не обладающей сознанием особи остается только живое движение исполнительных органов ее тела; для нее реально существует лишь неотличимая от какой-то «пантомимы» биологическая составляющая деятельности, все остальное тонет в недоступном. Так для маленького ребенка, впервые осваивающего науку завязывать шнурки на своих ботиночках, поначалу существует только тонкая моторика его собственных пальцев, – топология же самого узла долгое время остается вне развивающегося сознания. Вот так и в животном мире: все относящееся к собственно предметному содержанию орудийного процесса практически полностью выпадает из «поля зрения» индивида; превращение же биологического предшественника человека в новый вид Homo sapiens невозможно без овладения именно этой новой реальностью.
Простая аналогия легко иллюстрирует суть сказанного. Известно, что любое работающее тело обязано что-то излучать, другими словами, вносить какие-то изменения во всю окружающую его среду. Поэтому непосредственное взаимодействие материальных предметов всегда сопровождается сложной игрой непрерывно изменяющихся физических полей, которые окружают их. Но вся эта игра остается и по сию пору во многом сокрытой от нас, ибо до сих пор в подавляющем большинстве случаев мы видим только «механику» процесса. Только она открывается нам и в пластике нашего собственного поведения. Лишь тем, кто способен к экстрасенсорному восприятию действительности оказывается доступным изменение ауры человеческого тела; нормальное зрение, то есть зрение, свойственное обычному человеку, его попросту не различает. Вот так и у животного: вся совокупность его рецепторов не в состоянии разглядеть впервые формирующуюся сферу технологии.
Но, как это ни парадоксально, именно данное обстоятельство и образует собой возможный выход из обнаруживающегося здесь эволюционного тупика. Ведь вследствие таких особенностей психики интеграция любых связанных между собой элементов единого технологического процесса упрощается до задачи сочленения элементов пластики исполнительных органов животного. Иначе говоря, воспроизведение всей технологической цепи в составе какого-то одного целевого акта становится сведением в непрерывный поток уже не технологических алгоритмов движения орудий, но всецело производных от них, подчиненных им траекторий движения собственных органов тела индивида. Овладение технологией становится возможным за счет формирования какой-то единой неразрывной «пантомимы» целостного орудийного процесса. Заместительного движения, которое легко может быть отягощено предметностью. А вот на этом пути – во всяком случае там, где речь может идти лишь о крайне простых, ограниченных в своей длительности цепях технологически связанных орудий, – никаких (непреодолимых) препятствий не существует. И, хотя решение этой задачи осуществляется на протяжении жизни не одного поколения, эволюционирующий вид в состоянии справиться с ней, поскольку ее содержание уже не выходит за рамки чисто биологических форм бытия.
Сходная по своему содержанию задача хорошо известна не только специалистам по подготовке рабочих кадров, но также и спортивным тренерам: когда возникает необходимость освоения рациональной техники выполнения тех или иных действий, двигательная память спортсмена должна фиксировать в себе не траектории спортивного снаряда, но формулу движения исполнительных органов его собственного тела, и лишь до конца подчинив пластику своего тела этой формуле, спортсмен в полной мере овладевает и самим снарядом. Именно формирование (поначалу жестких) структур двигательной памяти является ключом к освоению оптимальной техники, и на этом этапе вмешательство сознания зачастую не только не помогает делу, но даже препятствует ему.
Сводимое в единую «пантомиму» целевого процесса движение исполнительных органов в конечном счете образует собой точный двигательный эквивалент целостной структуры многозвенной орудийной деятельности. Именно благодаря формированию и последующей автоматизации этого эквивалента оказывается возможным интегрировать несколько орудий в составе одного сложно организованного деятельного акта. И нет ничего страшного в том, что поначалу эта интеграция может быть только чисто механической, не одухотворенной даже зачатками сознания. Со временем, то есть с развитием тех процессов, о которых еще будет идти речь, подконтрольной субъекту будет становиться уже не только простая механическая последовательность действий, но и внутренняя логика движения органов собственного тела, а в конечном счете – и внутренняя логика движения самих орудий.
Именно механистичность первоначальной интеграции разных орудий в составе одного целевого процесса показывает, что совершение этого, многое решающего, шага происходит без всякого участия даже эмбриональных форм сознания, равно как и без всякого участия каких бы то ни было внепланетных или вообще надприродных сил, дающих гипотетический первотолчок одухотворению предчеловека. Но, повторимся, именно этот шаг является решающим на пути становления качественно новых форм психики, ключевым пунктом всего антропогенетического процесса, ибо только по его совершении последний приобретает
Итак, благодаря формам заместительного, моделирующего орудийный процесс, движения, собственная пластика индивида начинает кодировать в своих структурах объективные законы каких-то сложных взаимодействий окружающих его физических предметов. Собственная пластика индивида становится носителем совершенно нового массива информации об окружающем внешнем мире, которая уже выходит за рамки чисто физиологических его потребностей.
Принципиальная возможность кодирования информации в формах двигательных эквивалентов реальных процессов, в структурах заместительного движения, не вызывает сомнений. Так, древнее, как мир, искусство танца существует благодаря именно этой возможности. Добавим, что у всех народов мира танец зачастую способен безошибочно выражать собой даже такие сложные и тонкие материи, описание которых с помощью средств речевого общения встречает большие трудности. Другим примером может служить сопровождающий слово жест, который, способен внести в нашу речь какой-то дополнительный смысл, в принципе не описываемый ее лексической и грамматической структурой. И так далее, примеров этому – легион.
Но такая возможность существует не только у наделенного сознанием человека, она присутствует даже у низкоорганизованных. Для иллюстрации достаточно обратиться к так называемому «танцу» пчел.
Правда, здесь возникают определенные трудности для понимания, и вовсе не исключено, что именно их осознание способно прояснить отдельные детали механизма чисто человеческого восприятия. Зачастую (пусть и в неявной форме) дело изображается так, будто восприятие транслируемой в ходе этого «танца» информации осуществляется в процессе какого-то пассивного созерцания. Но может ли такое низкоорганизованное существо, как пчела, пассивно наблюдая, подобно зрителю в партере, за «танцем» разведчика, действительно воспринять ее в ее полном объеме? Ведь перевод всех этих «танцевальных» движений в род логических категорий, призванных кодировать пространственно-временные связи, предполагает наличие довольно развитых форм абстрагирующей деятельности сознания. Предположить же его наличие у пчел невозможно; все должно обеспечиваться какими-то далекими от абстрактной логики механическими действиями, поэтому о чистом созерцании здесь не может быть и речи. Передача и восприятие информации может состояться только в процессе прямого соучастия, только во время самостоятельного воспроизведения всего исполняемого разведчиком действия каждым субъектом в отдельности. Только такое соучастие в нем и может сформировать то, что на поверхности явлений предстает как мышечная память. Положение искомой цели в пространстве может быть определено только углом от направления на какой-то заранее известный всем предмет и общим количеством стандартных «шагов» от данного места. Именно эти параметры и должны быть усвоены всеми, кто механически повторяет (пусть даже и в какой-то сжатой, свернутой до едва видимого возбуждения форме) ключевые движения разведчика. В свою очередь только эта мышечная память или, иначе говоря, синтезированная в процессе самостоятельного воспроизведения информации формула движения в пространстве и может служить тем руководящим началом, которое впоследствии доводит каждое насекомое к цели, – простому же наблюдателю, пассивному «зрителю из партера» цель остается недоступной.
Впрочем, дело не только в чисто механической мышечной памяти. Никакой – даже самый примитивный – психический образ, который формируется у индивида в ходе восприятия внешних раздражений, немыслим вне сложно структурированной работы всех органов и тканей его тела. Поэтому даже то, что внешнему наблюдателю представляется пассивным созерцанием, на деле является именно такой уходящей в глубь едва ли не субклеточных структур его организма работой всех тканей. Но если содержание любого психического образа и состав всегда сопровождающей его восприятие работы неразрывно связаны друг с другом, то максимально точное воспроизведение всей ее формулы кем-то одним дает возможность воспроизвести в самом себе хотя бы контуры той же самой реальности, образ которой до того сформировался у другого.
Таким образом, в процессе самостоятельного воспроизведения всего того, что выполняет «разведчик», формируется далеко не одна только мышечная память. На самом деле здесь скрываются куда более фундаментальные процессы, чем те, которые могут быть описаны лишь с помощью этой категории, ведь именно здесь и формируются начало того, что получает обозначение высшей нервной деятельности.
5. Эволюция ритуала
Итак, возможность кодирования всей необходимой информации о любой структурированной деятельности в формах некоего заместительного движения сомнений не вызывает. Высказанные здесь соображения касаются только механизма ее передачи какому-то другому индивиду (или группе индивидов) и восприятия этим другим (или целой группой индивидов). Сомнения возникают совсем по иному поводу, их порождает закономерный здесь вопрос: где следует искать следы такой заместительной деятельности у человека? Ведь если такой заместительной «пантомиме» предстояло сыграть решающую роль в очеловечивании нашего далекого предка, то даже в истекших тысячелетиях она не могла раствориться бесследно.
Впрочем, ответ напрашивается, что говорится, сам собой: это ритуал. Именно он оказывается той пластической структурой, которая синтезирует в себе «пантомимические» составляющие всех звеньев целостного орудийного процесса, именно благодаря ему происходит первичное овладение способом технологической связи орудий. Поэтому-то ритуал и начинает предшествовать каждому сложному деятельному акту, формируя собой новое неразрывное образование, обнаруживаемое этнографами: «ритуал-деятельность». В свою очередь именно обязательность предшествования ритуала собственно орудийной деятельности на первых порах и обеспечивает успешное ее выполнение.
Технологически связанные между собой орудия возникают еще задолго до того, как отдельно взятый индивид обретает способность интегрировать их в неразрывной структуре какого-то одного деятельного акта. Но их появление влечет за собой целую цепь изменений и его собственной жизнедеятельности, и жизнедеятельности всего сообщества, в которое он входит. Как уже было замечено, оно сопровождается (и обусловливается) разрушением целевой структуры поведения, формированием принципиально новой потребности (потребности в самой деятельности), которая становится альтернативой чисто физиологическим стимулам, и, наконец, становлением первичной системы распределения продукта. Таким образом, алгоритмы целевых процессов, использующих развитые цепи орудий, на первых порах могут быть только достоянием всего сообщества в целом; ни одна особь не может быть хранителем всей полноты информации о них. А отсюда и освоение, индивидуализация этих форм через посредство ритуала предстает как своеобразный обмен информацией, то есть как род коммуникации между сообществом в целом и отдельно взятым индивидом.
Одновременно сохраняемых ритуалов, которым надлежит интегрировать в себе двигательные эквиваленты самых разнообразных орудийных процессов, может быть много, ибо и разрушение целевой структуры деятельности, и становление ритуальной системы коммуникации в действительности охватывает собой практически необозримую череду поколений. Ведь согласно датировкам южноафриканских находок, антропогенетический процесс растягивается на миллионолетие, и на всем его протяжении ритуал обязан играть одну из главенствующих ролей в качественном преображении живой материи. Прочное же освоение одних видов производства последовательно открывает перед сообществом возможность овладения другими, в том числе и более сложными. Необходимо лишь подчеркнуть одно принципиальное обстоятельство: поскольку подлежащая индивидуализации орудийная структура может быть только достоянием всего сообщества в целом, то каждый отдельный обменный информационный процесс предполагает необходимость участия в ритуальном действии по меньшей мере нескольких субъектов. В этой – коммуникативной – функции никакой ритуал не знает ограничений на число исполнителей, он может выполняться как целой их группой, так и всем сообществом; и в каждом случае каждым его исполнителем одновременно будет воспроизводиться одна и та же информация, осваиваться один и тот же фрагмент интегрального опыта группы.
Впрочем, в самом начале освоения сложных форм орудийной деятельности, требующих согласования нескольких функционально различных средств, одно ограничение все же существует. Ниже мы увидим, что со временем положение изменяется, но в своем истоке ритуал, понятый как способ обмена формами практического освоения мира, которые возникают на совершенно новой, небиологической, основе обучения, не может исполняться в одиночку. Что, впрочем, не мешает ему служить средством вызова из памяти требуемых ситуацией алгоритмов движения; только в этой функции он (но и то – лишь со временем) становится доступным отдельно взятому индивиду. Повторюсь, полная информация о содержании тех целевых процессов, которые моделируются заместительными структурами ритуалов, формируется у любого индивида только после непосредственного погружения в живой поток совместного ритуального действия, никакое пассивное созерцание исполняемого кем-то другим ритуала не открывает доступа к ней. И даже несмотря на то, что каждый субъект, в конечном счете является постоянным носителем всей суммы ритуалов, складывающихся в данном сообществе, развернутая информация, кодируемая каждым из них, подобно пассивному словарю человека, может содержаться у него лишь в какой-то скрытой форме, которую еще надлежит активизировать. Другими словами, только через погружение в ритуал происходит вызов из памяти и всей соответствующей ему двигательной структуры, и всех, сопровождающих ее ключевых образов внешней реальности. В сущности, никакая информация о деятельности не существует для индивида вне живого потока ритуала, поэтому после его завершения она немедленно растворяется в каком-то небытии.
Но то обстоятельство, что поначалу ритуал ни в одном из своих измерений не может быть индивидуальным действием, нельзя рассматривать как его недостаток, напротив, оно является благотворным как для отдельно взятого субъекта, так и для всего сообщества в целом. Ведь существование одной и той же информации в одно и то же время у целой группы индивидов делает возможным не только необходимое согласование совместных усилий и унификацию самой информации обо всем, что обставляет деятельность. Есть и другое, может быть, гораздо более важное обстоятельство: ритуал, цементируя исходное сообщество, способствует своеобразной калибровке и синхронизации тех формирующихся вместе с ним базисных психофизиологических ритмов, на которые впоследствии надстраиваются ритмы индивидуальных сознаний.
Но и просто унификация информации, которая циркулирует здесь, открывает принципиально новые возможности совместного развития. В развивающемся сообществе обязан складываться класс специфических форм деятельности. Ведь совершенствующаяся технология – это не только усложнение последовательно применяемых орудий, но и формирование таких алгоритмов, где разные по своему назначению орудия должны использоваться параллельно. Речь идет о совместной деятельности, требующей одновременного приложения сил нескольких субъектов, преследующих единую цель. Кстати, согласование действий нескольких индивидов, – это совсем не привилегия человека, такие поведенческие формы довольно широко распространены в живой природе и наблюдаются даже у низкоорганизованных. Но если применение орудий и не является редкостью, то в подобного рода процессах они, как правило, отсутствуют. Это объясняется тем, что там, где нет информационного обмена, согласование различных по своему назначению орудий оказывается недоступным не только отдельно взятым индивидам, но и любой их группе. Естественный отбор не в состоянии справиться с интеграцией начал, чуждых живой ткани. Согласование же и унификация информации посредством впервые формирующейся системы коммуникации открывает новый виток эволюции, над которым властвуют уже иные законы. Более того, позволяет значительно ускорить ее, а значит, существенно сократить время вхождения в общий арсенал (пока еще биологических) сообществ каких-то новых видов практики, требующих сопряжения и разных орудий, и одновременных исполняющих разные функции индивидов. Иначе говоря, способствует существенному ускорению в конечном счете всего антропогенетического потока в целом.
Все сказанное здесь означает, что освоению эволюционирующим предшественником человека любого нового орудийного процесса должно предшествовать становление какого-то своего специфического ритуала. Поскольку же именно сложная орудийная деятельность делает возможным становление человека, ритуал должен играть здесь одну из ключевых, если не главенствующую, ролей. Но в таком случае его следы должны обнаруживаться повсеместно, едва ли не в каждом деятельном акте.
Вспомним и уже упоминавшееся здесь обстоятельство, которое фиксируется этнографами: ритуал в обязательном порядке предшествует всякой сложной деятельности, а нередко и замыкает ее. Поэтому, развивая логику предмета до ее естественного предела, следовало бы заключить о том, что он должен предшествовать не только каким-то отдельным, но любому виду деятельности, исполняемой любым индивидом вообще. Но только что было сказано, что ритуал недоступен индивиду. Словом, этим заключением мы, как кажется, вступаем в область явных противоречий с действительностью, ибо она не обнаруживает явственно различаемых следов ритуала, который в обязательном порядке включался бы в структуру каждого отдельного деятельного акта.
Впрочем, данное противоречие разрешается эволюцией самой заместительной деятельности.
Несмотря на то, что все ритуальные структуры являются точной моделью предметно-практической деятельности, абсолютного совпадения траекторий движения исполнительных органов здесь нет и не может быть. Вглядимся пристальней.
Уровень энергетических затрат организма, скорость движения исполнительных органов его тела, амплитуда их движения и так далее – все это самым непосредственным образом регулируется предметным содержанием технологического процесса. То есть, тем, какой предмет подлежит преобразованию здесь, какие используются орудия, наконец, что именно производится в его результате. Но отвлечемся на время от всего этого и попробуем привести полный спектр разнообразных по своему содержанию процессов к какому-то общему знаменателю. Очевидно, что этим общим знаменателем для всех видов деятельности станет физическое сопротивление той предметной среды, в которой действует индивид. Другими словами, если на минуту абстрагироваться от содержания технологического процесса, от той цели, которая достигается субъектом, конкретная траектория движения исполнительных органов его тела будет определяться в первую очередь такими факторами, как тяжесть используемого орудия, степень податливости материала предмета и так далее.
При этом легко понять, что если бы и орудие, и сам предмет орудийной деятельности вдруг перестали бы оказывать сопротивление усилиям субъекта, траектория движения исполнительных органов его тела обязательно претерпела бы известную деформацию. Между тем моделирующий предметную деятельность ритуал развертывается именно в таких условиях, то есть в среде, не оказывающей практически никакого противодействия. Поэтому уже с самого начала структура этой заместительной «пантомимы» должна отличаться от формулы реального орудийного процесса. Но, как мы помним, ритуал становится составным элементом каждого (орудийного) деятельного акта, другими словами, он просто обречен на постоянное повторение и повторение каждым членом постепенно формирующегося социума. Но если контур ритуальной пантомимы уже с самого начала отличается от формы отягощенного предметностью собственно целевого процесса, то именно в силу неоднократного ее воспроизведения все существующие между ними отличия со временем будут только углубляться и накапливаться. Алгоритм заместительного движения, ритуала по-прежнему оставаясь точным двигательным эквивалентом конкретного предметного процесса, во все большей и большей степени будет расходиться с фактической структурой биологической его составляющей.
В этой связи представляется важным понять, в какую сторону должен эволюционировать ритуал, как именно должны изменяться амплитуда и траектория движения задействованных в нем исполнительных органов, энергетические затраты организма и так далее.
Вдумаемся. Механизмы управления деятельностью, не претерпевшей разрушения своей целевой структуры, построены таким образом, что она может быть развернута лишь в непосредственном присутствии того предмета, который и составляет сиюминутную потребность индивида. Биологический субъект может действовать, только взаимодействуя с ним, и только такое непосредственное взаимодействие является для него единственно возможным способом бытия: никакое животное не в состоянии имитировать сложно организованный орудийно-предметный процесс. Поскольку же особь может взаимодействовать только с реально присутствующим предметом, то и структура его деятельности в конечном счете может вылиться только в такую форму, какую предписывает ей его форма, его «поведение». А значит, и общая энергетика организма должна стать производной от степени его сопротивления действиям индивида. Но эти же факты говорят и о другом. Если бы существовала возможность взаимодействия не с реальным предметом, но лишь с его «виртуальным» замещением, деятельность субъекта не только могла бы, но и обязана была бы постепенно свестись к какому-то скрытому от стороннего наблюдателя мышечному возбуждению. Возбуждению, практически не переходящему на внешний слой двигательной активности живого тела. Ведь если усилия индивида не отягощены ни орудием, ни предметом, его энергетические затраты будут совершенно иными, исполнительные органы его тела будут двигаться по какой-то укороченной, свернутой траектории. Между тем именно такую возможность и предоставляет имитирующий структуру орудийной деятельности ритуал: здесь субъект взаимодействует вовсе не с реальным предметом, но лишь с абстрактным психическим образом, который возникает у него вместе с формированием заместительных структур деятельности.
Но это только одна сторона проблемы. Взглянем и на другую.
Там, где речь идет о каких-то промежуточных звеньях технологически единого процесса, особых трудностей, связанных с размерностью ритуала, его пространственно-временной протяженностью, его энергетикой и так далее не возникает. Действительно, содержание промежуточного звена – это производство того или иного орудия, между тем и предмет, из которого оно выделывается, и весь комплекс других обусловливающих его производство факторов, остаются на месте в течение практически неограниченного (в сравнении с реальной продолжительностью самого деятельного акта) времени. Поэтому сколь бы ни длился предшествующий собственно предметному процессу ритуал, целевой процесс в целом от этого нисколько не пострадает, цель деятельности будет достигаться независимо от времени и места развертывания ритуала.
Но ведь в конечном счете основным для индивида является не производство орудий, но орудийное взаимодействие с непосредственным предметом его физиологической потребности.
Предмет же потребности в известных случаях не только не стоит на месте его обнаружения, но и активно строит свое поведение так, чтобы вообще избежать встречи. И если воспроизводить каждый раз весь ритуал, прежде чем приступить к собственно действию, цель деятельности никогда не будет достигнута.
Все это показывает необходимость последовательного превращения ритуала в (по возможности полностью) скрытое, как бы свернутое внутрь движение, ибо фиксируемое внешним наблюдателем действие точно так же может оказаться непреодолимым препятствием на пути достижения цели.
Таким образом, основное направление общей эволюции ритуала вырисовывается достаточно определенно. Последовательно свертываясь и сокращаясь, в конечном пункте своего развития он оказывается полностью интериоризированным или, говоря по-русски, «вложенным внутрь», превращается в значительно ускоренный процесс, с минимальными энергетическими затратами развертывающийся на каком-то «внутреннем» слое мышечного движения. Но важно понять: несмотря на все деформации, ритуал продолжает оставаться точной моделью той деятельности, которая выполняется на внешнем слое двигательной активности, если угодно, ее постоянно сохраняемым эталоном, который кодируется в формах полностью интериоризированного движения. Ведь в нем принимают участие те же самые группы мышц, те же исполнительные органы тела индивида, что и в собственно предметной деятельности, и все эти исполнительные органы действуют по тому же самому алгоритму, что и на внешнем слое движения.
Таким образом, ритуал и по окончательном выделении человека из царства животных еще долгое время продолжает оставаться структурным элементом наверное любого сложного целевого процесса, но именно эта интериоризация и препятствует его обнаружению в структуре каждого дискретного деятельного акта. Другими словами, он по-прежнему продолжает существовать, но просто перестает быть видимым.
Заметим попутно еще одно – до чрезвычайности важное – обстоятельство. Как уже говорилось здесь, на первых этапах формирования заместительной «пантомимы» ее исполнение могло быть только коллективным. Доступ к любой циркулирующей в социуме информации оказывался возможным только при одновременном исполнении какого-то действия достаточно большой группой индивидов. Ведь только одновременное совместно выполняемое действие обеспечивает точную его калибровку, а значит, и формирование у всех одного и того же психического образа.
Свертывание же, интериоризация ритуала означает собой, что он давно уже превратился в полностью индивидуализированное образование и может исполняться каждым индивидом самостоятельно, в одиночку. Другими словами, независимо от действий других индивидов даже там, где эти другие в то же самое время выполняют то же самое действие. Полностью автоматизированное действие уже не нуждается в сверке и калибровке, отныне адекватный образ вызывается у индивида независимо от действий других членов его сообщества.
Поэтому теперь ритуал превращается в начало, до конца подчиненное уже не только всему роду в целом, но и каждому отдельно взятому индивиду; отныне вся информация, кодируемая его структурами может произвольно в любом месте и в любой нужный ему момент вызываться к жизни самим индивидом. Словом, с полной интериоризацией ритуала завершается длительный процесс индивидуализации не только пантомимической формы заместительного движения, но и всей структуры собственно целевого орудийного процесса, которая раньше могла существовать только как достояние целого рода.
Заметим и другое. Интегральная жизнедеятельность всего сообщества в целом в конечном счете складывается из отдельных процессов, которые выполняются отдельными его членами или группами индивидов. Между тем в своем поступательном движении едва ли не каждый (за исключением, может быть, самых простых) из этих процессов в своем развитии восходит от элементарных «ручных» операций к каким-то более сложным, включающим в себя целый комплекс функционально различных орудий, структур. А это, в свою очередь, означает, что едва ли не каждый из них проходит через каналы ритуальной коммуникации.
Разумеется, не весь спектр жизнедеятельности развивающегося сообщества складывается из орудийных процессов. Но все же именно орудийные формы практики оказываются тем ключевым началом, которое лежит в основе антропогенезиса. Между тем исследования показывают, что число орудий, используемых эволюционирующим предшественником человека, увеличивается едва ли не в геометрической прогрессии. Вполне «законченный» в биологическом смысле человек появляется всего лишь 40—50 тысяч лет тому назад, но уже к этому времени сформировавшийся орудийный фонд совместной деятельности оказывается настолько широким, что обеспечивает прогресс первобытного человеческого общества на протяжении тысячелетий. Ведь только так называемая «неолитическая революция» дает новый импульс к дальнейшему ускорению развития. Но ни одно новое орудие не может взяться ниоткуда, и на протяжении всего времени выделения человека из царства животных (а по современным представлениям весь этот процесс занимает не один миллион лет) каждое из них может войти в орудийный фонд складывающегося социума только по каналам ритуальной коммуникации.
То есть для каждого из тех процессов, в которых используется хотя бы несколько орудий, обязан формироваться свой заместительный эквивалент. А значит, каждая из этих заместительных структур должна проходить весь круг от первоначального освоения к последовательному свертыванию и полной интериоризации. И так далее. Поэтому можно утверждать, что сама ритуальная коммуникация превращается в некоторое всеохватывающее тотальное начало, в конечном счете переваривающее в себе всю сферу сложно организованной орудийной деятельности. И если каждый отдельный индивид со временем становится носителем всей суммы ритуалов, то в конечном счете его собственным достоянием оказывается весь опыт рода. Причем весь этот опыт так же оказывается полностью интериоризированным каждым членом развивающегося сообщества.
Все сказанное здесь позволяет выделить две основные функции ритуала.
В первой из них он предстает как основной элемент первичной, то есть возникающей задолго до свойственной человеку системы коммуникации – речевого общения. Ведь благодаря именно его освоению, любой еще не включившийся в собственно деятельность индивид получает предварительное представление о ней самой, проходит предварительное обучение рациональным приемам ее выполнения. В силу этого уже в самом начале долгой своей эволюции ритуал обретает многие атрибуты знака; на основе именно этой первой знаковой коммуникации и осуществляется обмен информацией в социуме, обмен формами сложно организованной деятельности. Впрочем, необходимо подчеркнуть: ритуал – еще не знак в строгом смысле этого слова. Знак требует наличия сознания, ритуальная же коммуникация возникает задолго до его становления. Собственно говоря, именно она и предстает как то основание, на котором впоследствии будут формироваться его механизмы, поэтому он, скорее, только «предзнак».
Но все же соблюдение строгости диктует необходимость оговорить существенное, хоть и очень сложное для понимания, обстоятельство. На первых порах предзнаковая система ритуальной коммуникации еще не обеспечивает непосредственного общения на уровне отдельных особей, то есть не дает возможности направленного обмена информацией между индивидами. Здесь мы имеем дело со сложной и отдающей какой-то мистикой коммуникацией между отдельным субъектом и сообществом в целом или, если угодно, между всем родом и индивидом. Но как бы то ни было, именно эта первичная коммуникационная система образует собой тот фундамент, на котором впоследствии и возникает собственно речевое общение. И это обстоятельство не может быть игнорировано при анализе дальнейшего развития. Поскольку собственно речевое общение возникает отнюдь не как независимое начало, но предстает как что-то эволюционно «надстроечное» над ритуалом, опирающееся именно на него, использующее именно его внутренние механизмы, именно его – базисные – законы во многом должны предопределять и законы человеческой речи.
А это значит, что формирующиеся еще на самых ранних стадиях антропогенезиса законы ритуальной коммуникации в той или иной степени должны проявляться и сегодня, в жизни каждого из нас, современных людей. Иначе говоря, неуловимая таинственная связь между словом и обозначаемым им предметом должна и сегодня опосредоваться действием тех скрытых двигательных механизмов, которые когда-то были заложены в человеке впервые появляющейся вместе с ним системой коммуникации, то есть в конечном счете определенным образом структурированным движением всех органов и тканей собственного тела человека. И совсем не исключено, что ключ к извечной тайне, разделивший между собой осязаемый предмет и его идеальный образ, сокрыт именно в их проявлении.
Поделиться книгой: